Лунный жемчуг

      Лунный свет, холодный и обманчивый, как обещание пирата, ложился на чёрную воду серебристой дорожкой. Шлюпка, отплывшая от высокого борта королевского брига, казалась букашкой на этой сверкающей глади. Скрип уключин был единственным звуком, нарушающим тишину — тяжёлую, густую, напитанную невысказанным гневом и солёной морской сыростью. Воздух, казалось, был наэлектризован до предела, словно перед ударом молнии.       Джейн сидела на корме, сжавшись в комок. Она не чувствовала холода, не видела красоты ночи. В глазах у неё стоял лишь один образ: Джеймс, застывший в немой гримасе боли, медленно оседающий на доски палубы. Этот образ был единственным, что существовало для нее в мире. Всё остальное — шум волн, холод ночи, люди в лодке — стёрлось и превратилось в фон для немой сцены предательства. Гребцы — Пинтель и Раджетти — молча, с тупой яростью вдавливали вёсла в воду.       Джек Воробей сидел на кормовой банке. Это была позиция капитана, даже в утлой посудине. Он не греб. Он полулежал, откинувшись на борт, его треуголка была надвинута на глаза, но взгляд из-под полей был устремлён не на звёзды, а сквозь темноту — туда, где должен был скрыться бриг. Джек всем существом ощущал тяжёлый, невидимый груз ненависти, исходивший с носа лодки. Чувствовал его каждой клеткой кожи, каждым нервом, который тянулся к ней невидимой нитью проклятия. Он ждал взрыва. Рассчитывал на него.       Девушка была как натянутая тетива, и Джек рассчитывал, когда стрела сорвётся.       Взрыв пришёл не криком, а лезвием.       — Мне пришлось его подставить, — разрезал тишину голос Джейн. Он был плоским, металлическим, лишённым всяких интонаций. Она произнесла это, глядя куда-то в тёмный горизонт, мимо его головы.       Плечи капитана под сюртуком на мгновение замерли, и он перестал беспокойно перекатывать старую серебряную монету в его длинных, подвижных пальцах, скрытых от посторонних глаз тенью. Джек, не оборачиваясь, ответил с нарочитой, сладковатой фальшью в голосе:       — Искренне соболезную твоему жениху, дорогуша. Жертва во имя любви. Почти библейский сюжет. Тронут до глубины души. Запиши это в мой долг, рядом с парой других мелких одолжений, — сказав это, Джек с неудовлетворением уловил еле заметное чувство ревности, кольнувшее в его груди.       Вёсла на мгновение застыли. Гиббс затаил дыхание. Даже Пинтель и Раджетти перестали сопеть.       Джейн снова повернула голову в сторону следования курса лодки, чтобы скрыть легкую улыбку, расплывшуюся на лице. Её движение было не резким, а скорее тягучим, как будто она поворачивалась против сильного течения. Едва слышно девушка выронила:       — Он мой брат, — эти три слова, сказанные чуть тише, но оттого прозвучавшие как выстрел в тишине, повисли в ночном воздухе. Они были чёткими, неоспоримыми, перечёркивающими все его насмешки одним махом. Скрип уключин, казалось совсем стих. Джек медленно, с преувеличенной осторожностью, как если бы он поворачивался к дикому зверю, развернулся к ней. Лунный свет скользнул по его лицу, смыв маску циничного балагана. На мгновение в его карих глазах мелькнуло чистое, ничем не прикрытое изумление. Он взвесил это. Взвесил личную месть, семейные узы, новую, колоссальную проблему и ту цену, которую она только что заплатила. К удивлению Джейн, он не стал глумиться.       — Брат? — переспросил он голосом, в котором не было ни игры, ни сарказма. Только усталая констатация факта, переворачивающего всё с ног на голову. — Замечательно. Теперь у него личная кровная месть. А у нас — лишняя, очень громкая и принципиальная проблема. Идеальный расклад, — раздраженно заметил Джек. Несмотря на это, все же он почувствовал некое облегчение.       Капитан бросил неодобрительный взгляд на Пинтеля и Раджетти, как бы молчаливо приказывая им двигаться быстрее. Мистер Гиббс будто, прочитав его мысли, тут же распорядился:       — Гребите живее. Пока они там не опомнились и не спустили все шлюпки на воду.

***

      Команда плыла молча. Только вёсла, вода и тяжёлое дыхание. Восток начал светлеть, размывая густую черноту ночи до тёмно-синего, затем до пепельно-серого. На горизонте зажглась тонкая, раскалённая нить — первый признак солнца. Его холодный свет ещё не грел, но уже выхватывал из темноты усталые лица, мокрые от пота и морской воды. Джейн, задремавшая на носу лодки, проснулась от того, что весло громче обычного плюхнулось в воду, вызвав множество брызг. Девушка резко выпрямилась, сердце на мгновение бешено заколотилось от инстинктивного страха. Она огляделась вокруг, ощущая скованность в каждой мышце. Перед ней были знакомые спины, гребцы уже сменились, их тела ритмично раскачивались в такт взмахам вёсел. На корме, откинувшись на борт и прикрыв глаза полями треуголки, сидел Джек, но по напряжённой линии его плеч было ясно, что он не спит. Всё было так же, как и до того, как она провалилась в забытье.       Прохладный утренний ветерок пробрался под мундир, и Джейн инстинктивно потянулась, чтобы укутаться плотнее. Её пальцы, цепляясь за грубую ткань, внезапно нащупали предмет, спрятанный во внутреннем кармане камзола — свёрнутый пергамент, который она в полубессознательном состоянии сунула туда ещё на борту брига. В суматохе побега она о нём забыла. Память нахлынула разом: ночь, побег … брат. Глухая, знакомая тяжесть снова опустилась на грудь. Чтобы отогнать её, она достала изрядно помятый лист пергамент из складок мундира, надетого поверх рубахи. Она развернула его на коленях, вглядываясь в переплетение линий и надписей.       — Что это? — осторожно спросил Гиббс, протирая ладонью лицо, словно пытаясь стереть остатки сна.       — Карта, — сказала Джейн, не глядя на него. — С курсом и пометками. Стащила её со стола в каюте Джеймса. Пока вы… пока мы готовились к побегу.       Спавшие матросы просыпались, разбуженные разговором и первыми лучами солнца. Джек бросил на карту быстрый взгляд, и уголок его рта дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем одобрение.       — Предусмотрительно, Дженни. Почти по-пиратски. Не хватает только кошелька с золотом, — послышался язвительный голос Воробья.       Девушка громко показательно цокнула и закатила глаза, передавая карту. Спорить и отвечать ей не очень хотелось.              — Ну, и где мы? И где «Жемчужина», если твои дорогие мятежники её не пустили ко дну?       Капитан и старпом некоторое время внимательно рассматривали пергамент, изучая нанесенные пометки. Джек мысленно прикинул направление и время. Его глаза, привыкшие читать море и небо как открытую книгу, нашли на карте точку.       — Здесь. Бухта к северу. Мятежники — трусы и идиоты. Они не стали бы углубляться в неизвестные воды. Они поплыли в ближайшую дыру, где есть ром, крыша над головой и возможность починить то, что сломали. — Его палец с грязным ногтем ткнул в аккуратно выведенное название на карте. — Сент-Джордж. Остров Гренада. Французская колония. Нейтральные воды, шумный порт, верфи, где не задают лишних вопросов, если звенит монета. Идеальная лужа для крыс.       Мистер Гиббс одобрительно кивнул.       — У «Жемчужины» крен на левый бок. Далеко бы они не стали плыть. Это ближайший большой порт на многие мили пути.       Он свернул карту и сунул её за пояс.       — Курс на северо-восток. И молитесь, чтобы они не успели продать «Жемчужину» на дрова какому-нибудь французскому плантатору.

***

      Следующий рассвет застал их у зелёного, холмистого берега. Сент-Джордж раскинулся в глубокой естественной бухте, похожей на раскрытую раковину. Город был пестрым и шумным даже на расстоянии. Белоснежные каменные дома с красными черепичными крышами карабкались по склонам, утопая в буйной зелени тропических садов. Над крышами возвышались островерхие шпили церквей, а воздух был сладким и пряным — смесь цветущего жасмина, морской соли, жареного кофе и вездесущей рыбьей требухи.       Гавань кипела жизнью, как растревоженный муравейник. Здесь не было воинственного порядка Порт-Ройяла. Здесь царил пестрый, крикливый хаос свободной торговли. Стояли бок о бок утлые рыбацкие баркасы, солидные голландские гукеры с пузатыми бортами, стремительные французские шхуны и даже пара угрюмых испанских галеонов, явно сбившихся с курса. И среди этого разношёрстного стада, у дальнего, самого грязного причала, где пахло смолой и тухлой рыбой, стояла она. «Чёрная Жемчужина».       Узнать её можно было с первого взгляда, даже в таком жалком состоянии. Её знаменитые чёрные борта были исцарапаны, на парусах красовались грубые заплаты, а рангоут кривился, как сломанные кости. Но самое страшное было видно даже отсюда — лёгкий, но явный крен. Она стояла, понурясь, словно благородный скакун, загнанный и впряжённый в телегу.       — Смотрите, как они с ней обошлись, — проскрипел Джек, и в его голосе прозвучала неподдельная, физическая боль. — Балласт сместили, трюм, наверное, подтопили… Рулить с таким креном — всё равно что танцевать с разбитой ногой. Прямой путь на дно.       Они причалили среди вонючих рыбацких суден, в стороне от глаз. Лодка, скрипя, зарылась носом в вонючую грязь среди гниющих свай. Запах был омерзительный — тухлая рыба, морская тина и человеческие нечистоты. Пираты, морщась, выбрались на шаткие доски. Джейн с трудом подавила рвотный позыв, зажав нос рукавом.       — Романтично, — процедила она, оглядываясь.       — Тихо и незаметно, дорогуша. Главные добродетели пирата после умения пить и красть, — парировал Джек, ловко перепрыгивая через зияющую дыру в настиле. — Гиббс, Пинтель, Раджетти — к «Жемчужине». Осторожно. Узнайте, кто и сколько на борту. Марти, Скэнк — прочешите ближайшие помойки, пардон, таверны. Узнайте, где гуляет наш весёлый экипаж. Коттон, ты с нами.       Пираты, закутавшись в тряпьё, растеклись по набережной. Набережная Сент-Джорджа была широкой, вымощенной неровным булыжником и заваленной товарами со всего света: бочками с сахаром и ромом, тюками с табаком, клетками с крикливыми попугаями. Воздух гудел на десятке языков — французский, голландский, английский, испанский, африканские наречия — всё сплеталось в один весёлый, жадный гомон.       Джек двинулся вдоль воды, к «Жемчужине», но не напрямую, а делая большой крюк по узким, грязным улочкам, где пахло жареными бананами и дешевым ромом. Джейн шла следом, чувствуя себя чужеземкой — мундир королевского флота здесь был вызовом.       — Сколько же у тебя имен, — не оборачиваясь, бросил Джек, ловко увернувшись от торговки, выплеснувшей из окна помои.       — Алекс — это мое второе имя. Сокращенное от Александрина, — ответила она, переступая через спящего пьяницу. — Но ты даже первое запомнить не можешь.       — Что-то на аристократском, — фыркнул Джек, на мгновение остановившись у лотка с фруктами и оценивающим взглядом окинув торговца. Тот потупился. — Ты права, даже пытаться не буду.       — Кто бы сомневался, — пробормотала она, но уголок её губ дрогнул в улыбке.       Они вышли на небольшую площадку, откуда «Жемчужина» была видна как на ладони, но их самих с палубы не разглядеть. У шаткого забора из старых бочек, прислонившись к стене, стоял знакомый дородный силуэт и курил глиняную трубку.              — Капитан? — раздался низкий, удивлённый голос. Это был мистер Уильямс, корабельный кок. Его лицо, обычно румяное, было бледным и осунувшимся, но глаза загорелись при виде Джека. Он оглянулся по сторонам и махнул им рукой, указывая в тень под навесом, где пахло рыбой и смолой.       — Мистер Уильямс, — Джек подошёл, и его взгляд стал холодным и острым, как лезвие. — Вы здесь. На свободе. Пока моя «Жемчужина» стоит урезанная в парусах и с командой мятежных крыс на борту. И если в вашем объяснении будет хоть слово о том, что вы «не могли ничего поделать», я лично проверю, плаваете ли вы так же хорошо, как готовите.       Уильямс съёжился, но не отвёл глаз.       — Они меня вышвырнули, капитан. В первый же день. Сказали, не нужен старик, который будет ворчать о приличиях и портить кровью аппетит. Брауна тоже. Лекарь им показался подозрительным — слишком много знал о ядах, говорили. Мы с ним тут, в порту, по углам ночуем, подрабатываем, кто чем может. Я помои выношу в таверне «Ржавый якорь», он… кровь пускает и глистов гонит тем, у кого монета есть.       Джек изучающе смотрел на него, затем кивнул, напряжение немного спало.       — Где остальные? Весь этот сброд, что поднял бунт?       Уильямс мотнул головой в сторону шумного центра города.       — По кабакам, капитан. Все до одного. Получили аванс от какого-то скупщика краденого за часть груза с «Жемчужины» и сгинули в «Якоре» и «Весёлом ките». Уже вторые сутки гульба. Вернутся к вечеру, когда деньги кончатся или когда их вынесут ногами вперёд.       — А корабль? — в голосе Джека снова зазвучала боль.       — Корабль… — Уильямс перевел взгляд на «Жемчужину», и в его глазах мелькнуло что-то вроде профессиональной гордости. — Ну, сами видите, крен есть. Трюм дал течь после той канонады, балласт сместило. Но… — он понизил голос. — Здесь, в порту, нашёлся старый корабел, португалец. Немного безумный, но руки золотые. Бунтовщики наняли его, чтобы хоть как-то залатать дыры и выровнять судно, чтобы продать подороже. Он там с парой подручных работает. Я подкармливаю его, разговариваю… Работа почти сделана. К вечеру, говорит, будет готово к отплытию.       Джек закрыл глаза на секунду, будто мысленно благодаря всех богов Карибского моря.       — И этот корабел… он понимает, с кем имеет дело?       — Понимает, что платят ему французскими ливрами, а не испанскими дублонами. Ему всё равно. Он корабли любит, а не флаги, — усмехнулся Уильямс. — Сказал: «Красивая женщина, жалко смотреть». Про «Жемчужину».       — Умный человек, — прокомментировал Джек. — А где Браун?       — Должен быть у аптекаря на Рыбной улице, продаёт ему какие-то свои снадобья. Сказал к закату быть здесь, у старых сетей.       В этот момент из-за угла, семеня и озираясь, появился мистер Гиббс.       — Капитан, — выдохнул он. — На борту только португалец и трое его работников. Спят в кубрике после ночной работы. Охраны нет. Все остальные… — он презрительно хмыкнул, — судя по вони и храпу, спят в лучшем случае под столом в «Ржавом якоре».       Джек повернулся к Джейн, и на его лице появилось то самое выражение — смесь азарта, коварства и безрассудной радости.       — Ну что, мисс Алекс-Дженни-Томас? Похоже, звёзды благоволят нам. К вечеру у нас будет наш корабль, пусть и немного потрёпанный. Осталось лишь… вежливо попросить нынешний экипаж освободить каюты.       В его глазах вспыхнули те самые «горящие огоньки», которые так хорошо знали все, кто плавал под его командованием. План, дерзкий, наглый и совершенно в духе Джека Воробья, уже созревал у него в голове.

***

      Пока португальский корабел с подручными досыпал последний балласт и заколачивал пластырь на самую опасную течь, Джек, Гиббс и Коттон растворились в портовой суматохе. Их цель была не вербовать, а собирать.       «Ржавый якорь» и «Весёлый кит» к полудню представляли собой скопище храпящих тел. Гиббс, с видом скорбного ангела, бродил среди спящих, бережно поднимая головы и вглядываясь в лица. Он искал не просто моряков — он искал знакомые черты. Старых «жемчужинцев», которые по глупости или из-за страха присоединились к мятежу, но не были его зачинщиками. Он нашёл троих: молодого Билла, потерявшего в той стычке брата и теперь пившего с горя, и двоих ветеранов, которые просто пошли за большинством. Шёпотом, обещая капитанское прощение и долю в будущей добыче, Гиббс вывел их на свежий воздух, где Джек ждал, прислонившись к стене с видом сурового, но справедливого судьи.       — Вы знаете, что наказание за мятеж, — начал он без предисловий, и лица у всех троих побелели. — Но «Жемчужина» ранена. Ей нужны руки. Ваши руки. Так что у вас есть выбор: либо я прощаю ваш… — секундный ступор, Джек подбирал слова. — И вы работаете за двоих, чтобы искупить вину. Либо вы остаётесь здесь, и мы посмотрим, как долго ваши новые «друзья» будут делиться с вами выпивкой, когда у них кончатся деньги.       Выбора, по сути, не было. Вялые кивки, бормотание клятв и команда пополнилась.       Работа по постановке мачты и выравниванию крена закипела с лихорадочной скоростью. Стоны лебёдок, крики, стук молотков — «Жемчужину» готовили к отплытию под самым носом у французских властей и, возможно, проспавшихся мятежников.       Параллельно с этим Джейн и Уильямс, пользуясь сумраком складов на задворках порта, занимались снабжением. Кок, знавший каждого торговца в лицо, вёл переговоры. Деньги на закупку дала Джейн. Она с каменным лицом отсчитывала монеты за бочки с солониной, мешки с галетами (на сей раз проверяя каждого на червей) и бочонки с пресной водой.       Тем временем набор новой команды на верфи напоминал странный базар. Джек с Гиббсом проходили мимо групп оборванцев, бегло обмениваясь взглядами, парой фраз на ломаном французском или просто звоном монеты.       Ближе к вечеру все было почти готово. Матрос последнюю бочку с ромом, самую важную, по мнению Джека, покатили по сходням на «Жемчужину». Джейн, наблюдая со стороны, не выдержала. Она подошла к Джеку, когда тот только что отпустил очередного верзилу с мутными глазами и ножом за поясом.       — Тебе стоило бы аккуратнее выбирать людей в команду, — тихо, но чётко сказала она, кивнув вслед удаляющейся фигуре. — Этот, кажется, готов перерезать глотку за полпинты грязного грога. Не говоря уже о корабле под командованием Джека Воробья.       Джек прищурился, оценивающе глянув на неё.       — А ты стала экспертом по пиратским кадрам, Дженни? — спросил он, но в его тоне не было прежней колкости, скорее — усталое любопытство. — В порту, полном отребья, за три часа не выбирают. Выбирают, кого можно заставить грести в нужную сторону. А чтобы они не передушили друг друга по дороге, есть Гиббс, пара увесистых пистолетов и… кое-что ещё.       — С чего такая уверенность?       — Опыт — лучший учитель, Дженни. Или Томас. Как тебя там. Мы все здесь — плоды чьих-то ошибок. Даже ты.       В ответ Джейн только фыркнула. Девушка смотрела, как медленно, но верно, «Жемчужина» оживает. Португалец и его люди сошли на берег, получив щедрую плату. Надо сказать, что за починку они получили куда больше, чем им полагалось, поэтому вопросов, почему корабль забирает другой человек, у мастера не возникло. Браун, появившийся как по мановению волшебной палочки, уже рылся в своём старом сундуке в лазарете, раскладывая склянки. Уильямс в камбузе уже начинал греметь котлами.       Солнце клонилось к закату, окрашивая небо и море в багрово-золотые тона. В порту зажигались первые огни, и из таверн доносились уже не храп, а приглушённый, нарастающий гул просыпающегося веселья. На палубе «Жемчужины», уже почти выровненной, толпилась новая, пёстрая команда. Они перешёптывались, косясь на Джека, который стоял на квартердеке, изучая карту.       — Пора, — просто сказал Джек.       Он поднялся на капитанский мостик. Его рука легла на штурвал — на его штурвал. Казалось, сама «Жемчужина» вздохнула глубже, почувствовав знакомую хватку. Команда замерла в ожидании.       — Поднять паруса, — скомандовал Гиббс, и его голос прозвучал твёрже, чем за многие дни. — Отдать швартовы!       «Чёрная Жемчужина», ещё больная, ещё чуть кренящаяся, но уже не умирающая, словно стряхнула оцепенение. Она медленно, почти неловко, стала отходить от гнилого причала, разворачиваясь носом к выходу из бухты. Паруса, потрёпанные, но целые, жадно надулись первым вечерним бризом.       Именно в этот момент, когда их уже отделяло от берега добрых пятьдесят ярдов, на набережную высыпала толпа. Мятежники. Вернувшиеся с гулянки. Они были пьяны, злы и обнищали. Они шли, чтобы занять свои насиженные места на захваченном корабле и строить планы на его продажу.       Тишина, воцарившаяся на берегу при виде удаляющейся «Жемчужины», была красноречивее любых криков. Один из них, похоже бывший зачинщик, широко раскрыл рот, указал пальцем, и дикий, бессильный рёв вырвался из его глотки. Он побежал вдоль берега, за ним ещё несколько, что-то крича, грозя кулаками. Но было поздно. Расстояние росло с каждой секундой.       Джек, стоя у штурвала, обернулся и смерил их долгим, ледяным взглядом. Он не улыбался. Он просто смотрел. А потом медленно, с преувеличенной учтивостью, снял треуголку и помахал ею в сторону берега — прощальный, издевательский жест.       На палубе, у фальшборта, стояла Джейн. Она смотрела не на обезумевших мятежников, а на спину Джека. На его плечи, расправленные под тяжестью сюртука. На волосы, развевающиеся на ветру. И в тот момент, когда последний луч солнца скользнул по позолоте на корме «Жемчужины», она почувствовала не облегчение, а тяжесть нового долга. Они отвоевали корабль. Теперь им нужно было успеть отвоевать свои жизни. Курс был взят — на Кингстон, навстречу Лунному жемчугу и всему, что их там ждало.

***

      Последние отблески дня таяли на западе, как тлеющие угли, уступая место бархатному, густо-синему покрывалу ночи. «Чёрная Жемчужина» плыла, прислушиваясь к тихому рокоту волн, её потрёпанные паруса лениво вздымались под лёгким, капризным бризом. Воздух был тёплым и влажным, пропитанным запахом моря, смолы и далёких, невидимых цветущих островов.       Джейн стояла у фальшборта, вцепившись пальцами в шершавое дерево так, что суставы побелели. Она не видела звёздной россыпи на воде. Всё её существо было сконцентрировано на звуках, доносящихся с кормы. Там, в круге жёлтого света от висячего фонаря, собралась кучка пиратов. Грубый смех, звон костей о палубу, приглушённое бормотание. Кто-то громко хохотал, рассказывая, как они с Гиббсом вытаскивали Билла из-под стола в «Якоре». Мистер Гиббс, опустившись на ящик, явно немного перебрав рома из общей фляги, размахивал руками, его обычно сдержанное лицо было раскрасневшимся и оживлённым.       — …а он, значит, ухватился за ногу стола и орал: «Они мои, чёрт побери, мои червячки честные!» — донесся чей-то голос, и хохот, громкий и неприличный, прокатился по палубе.       Затем наступила пауза, заполненная только скрипом реи. Кто-то, слышно было, как Пинтель откашлялся, спросил, запинаясь:       — А компас кэпа… Он ж ведь, пляшет, как пьяная мартышка. Ни курса, ни направления. Как мы пойдём?       Тишина стала плотной, тягучей. Даже море будто притихло. Джейн застыла, впиваясь взглядом в темноту перед собой, но вся её сущность была обращена назад.       — Компас сей, братцы, — начал Гиббс, и его голос, густой и слегка заплетающийся, приобрёл торжественные, почти мистические нотки. — Он не для ветров и румбов. Он… для души. Показывает путь не к земле, а к… к желанию самому сокровенному. К чему сердце лежит. Капитан… он с ним на ты.       Тишина взорвалась вздохами и перешёптываниями.       — Колдовство, — прошептал кто-то с суеверным ужасом, и в слове этом слышалось одновременно отвращение и жадное любопытство.       — Удобная штука, — усмехнулся Гиббс. — Если знать, чего хочешь.       Желание. Слово повисло в воздухе, жужжа, как навязчивая муха. Скепсис боролся в ней с тёмным, неодолимым влечением узнать. Потребность проверить, разоблачить эту глупую легенду — или обнаружить нечто пугающе реальное — перевесила. Джейн оттолкнулась от борта, и её шаги по палубе прозвучали твёрдо, решительно, вопреки трепету в глубине живота.       У капитанской двери она замерла на мгновение, собираясь с духом, затем постучала трижды — отрывисто, резко, как выстрел.       Щель под дверью светилась. Послышались шаги, заскрипела задвижка. Дверь отворилась ровно настолько, чтобы в проёме возник силуэт Джека Воробья, залитый сзади тёплым, дрожащим светом свечи. Он стоял, загораживая проход, один локоть небрежно упёрся в косяк.       — Ты ошиблась каютой, — констатировал он, не отрывая хищного взгляда от ее лица.       — Выходит, удачно ошиблась, — парировала Джейн.       Джек пристально посмотрел на неё, его взгляд скользнул по её лицу, остановился на напряжённой линии губ, затем медленно вернулся к глазам. Молча, с преувеличенной галантностью, Воробей отступил, распахнув дверь шире и жестом приглашая войти. Дверь позади нее захлопнулась. Девушка прошла к середине каюты.       — Что привело тебя в мою скромную обитель в столь поздний час? — спросил он, медленно подходя ближе. Голос его был низким, усталым, но в самой глубине тона сквозила привычная, вечная насмешка, как острый камешек в мягком песке.       — Поговорить, — выпалила Джейн, поднимая подбородок. Её собственный голос прозвучал неестественно громко в ночной тишине.       Каюта тонула в полумраке, нарушаемом лишь несколькими свечами в тяжелом медном подсвечнике на столе. Пламя отбрасывало гигантские, пляшущие тени от резных балок на стены, окрашенные в цвет старой крови и ночи. Воздух был густым, почти осязаемым — смесь выдержанного рома, воска, старой бумаги, соли и чего-то неуловимого, острого и дикого, что всегда витало вокруг самого Джека, как запах грозы.       Он прошел к столу, его походка была покачивающейся, будто палуба под ним всё ещё бурлила от шторма. Он опустился в кресло, откинулся на спинку, указав на свободный стул напротив. На столе лежали раскиданных карт, перья и пустые бутылки.       Сердце Джейн забилось учащённо, глухо стуча об ребра. Она медленно, стараясь казаться спокойной, заняла указанное место. Движение заставило грубую ткань казённого мундира, болтавшегося на ней, съехать, а расстёгнутый ворот рубахи — разойтись ещё шире, обнажив хрупкую дугу ключицы и глубокую тень в ложбинке между грудями. Она чувствовала, как прохладный воздух каюты касается обнажённой кожи.       Джек, взяв со стола пустую бутылку, чтобы отодвинуть её, невольно бросил взгляд на этот вырез. Его глаза, обычно такие насмешливые и быстрые, задержались на секунду дольше положенного. В свете свечи она увидела, как его кадык резко, почти судорожно, качнулся вверх-вниз. Он сглотнул, и лишь затем, с видимым усилием, отвёл взгляд в сторону, к темноте за иллюминатором. Этот короткий, почти животный жест не укрылся от Джейн. Внутри у неё что-то ёкнуло: смесь смутной власти, стыда и странного, тревожащего тепла.       Тишина растянулась, наполняясь гулом собственной крови в ушах. Свеча потрескивала.       — Итак, — наконец нарушил молчание Джек, разглядывая узор на бутылке. — О чём будем беседовать? О тонкостях астрономической навигации? Или, быть может, о хрупкости семейных уз? — Он произнёс последнее с лёгким, язвительным ударением.       — О суевериях, — выдохнула Джейн, и её голос прозвучал хрипло от сдавленного напряжения. — И о людях, которые верят в сказки.       — О-хо, — протянул он, и тонкая улыбка тронула его губы. Его пальцы, длинные, подвижные, украшенные перстнями, потянулись к поясу, где висел компас. Он нажал на скрытую защёлку. Крышка с лёгким клик отскочила, открывая не циферблат с румбами, а механизм с единственной стрелкой. Стрелка мелко, нервно подрагивала, словно живое существо в заточении. — Гиббс опять рассказывает сказки? Как говаривал один мой знакомый… даже в самой безумной легенде есть зёрнышко истины. Хочешь его найти? Или раздавить?       — Ты не сказал про компас.       Джек наконец поднял на неё глаза. В призрачном свете свечи они казались абсолютно чёрными, бездонными.       — Это изменило бы направление стрелки, дорогуша? — спросил он с притворной задумчивостью. — Или просто дало бы тебе ещё один повод не доверять мне? Ты ведь не веришь в эту «чёртову магию», как они там на палубе?       — Я верю в то, что вижу.       — Ах, какой практичный подход. Ну что ж… Докажи. Или разуверься.       Он взял компас, перстень на руке блеснул в свете пламени. Не сводя с неё тёмных, неотрывных глаз, Джек обогнул стол и передал ей деревянную коробочку.       Джейн протянула руку. Их пальцы едва коснулись, но даже это мимолётное прикосновение вызвало в ней странную, электрическую дрожь. Компас лёг в её ладонь — холодный, чуждый. Оба пристально уставились на стрелку.       Беспокойная пляска замедлилась. Стрелка, словно уловив невидимый магнит, сделала последний неуверенный круг, дрогнула… и замерла. Не сместившись больше ни на йоту, она указывала. Прямо. На Джека Воробья.       Джейн почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это было невозможно. Глупо. Совпадение. Джек, не отрываясь наблюдавший за циферблатом с выражением острого, почти научного любопытства, увидел это раньше, чем девушка успела осознать и захлопнуть крышку. Его брови едва заметно взлетели вверх, в глубине глаз тлели искорки какого-то странного, сложного удовлетворения.       — Ну? — тихо спросил он. — Какое у тебя, Дженни, самое сокровенное желание?       Джейн резко оторвала взгляд от компаса и положила его на стол с глухим стуком, как будто он обжёг ей пальцы.       — Должно быть, барахлит, — выдохнула она, но голос её звучал неуверенно, предательски сдавленно. Она отодвинулась от стола, внезапно почувствовав, что каюта стала слишком тесной, а воздух — неподвижным и тяжёлым. — У тебя бракованный инструмент, Воробей.       Она резко развернулась, спиной к нему, к этому доказательству, к его пронзительному взгляду. Её шаги, быстрые и сбивчивые, понесли её к двери, к спасительному выходу из этой душной ловушки.       — Заперто, — его голос донёсся сзади. Спокойный, ровный, без тени сомнения.       Джейн застыла на полпути.       — Интересная неисправность, — заметил он, и его голос приобрёл густой, вкрадчивый оттенок. — Сосредотачивается на одном объекте. Почти… личная.       — Ты не мог бы просто открыть дверь? — выдавила она сквозь стиснутые зубы, не оборачиваясь. Голос предательски дрогнул. Она чувствовала, как жар стыда и ярости заливает её лицо и шею.       Джек мягко покачал головой, и его дреды качнулись, отбрасывая на стену причудливые тени.       — Не могу, — с притворной печалью вздохнул он. — Открывается только за плату.       За её спиной раздались мягкие шаги. Он приближался. Не слышно, но она чувствовала его присутствие, как приближение бури. Тёплое дыхание коснулось её затылка, затем шеи, обнажённой у линии волос. Мурашки побежали по коже следом, вызывая предательскую слабость в коленях.       — Какую ещё плату? — её голос стал тише, почти шёпотом. Сердце колотилось где-то в горле.       — Самой простой, — прошептал он так близко, что губы, казалось, почти касались её кожи. Его голос стал низким, густым, как тёплый мёд, стекающий прямо в кровь. — Замок требует ключа. А ключ… лежит в поцелуе. Самом невинном. Чтобы проверить, правда ли компас сломался.       Это была ловушка. Унизительная, детская, невероятно опасная. Гнев, стыд и какое-то тёмное, пугающее возбуждение сцепились в её груди в тугой, болезненный узел. Она зажмурилась, пытаясь собрать в кулак всю свою волю, всю гордость. Потом резко развернулась, оказавшись с ним нос к носу. Он стоял так близко, что она видела каждую чёрточку сурьмы вокруг его глаз, каждую трещинку на потрескавшихся губах. Слишком близко. Слишком опасно.       Не думая, повинуясь лишь импульсу вырваться, она поднялась на цыпочки, вцепилась пальцами в складки его сюртука для равновесия и резко, почти грубо, прижала свои губы к его щеке. Колючая щетина вонзилась в нежную кожу. Его кожа была обжигающе тёплой, пахла морем, ромом и чем-то неизвестным, чисто мужским. Миг прикосновения длился вечность и мгновение одновременно. Её сердце бешено колотилось, глотая собственный ритм. Она отпрянула, как от удара током, дыхание перехватило.       Джек не двинулся с места. Он смотрел на неё, и в его тёмных, всегда таких насмешливых глазах бушевала настоящая буря. Он видел не вызов, а панику, спрятанную под маской гнева. Чувствовал лёгкую, неконтролируемую дрожь, пробежавшую по её телу в момент поцелуя. Его собственное дыхание стало глубже, ноздри слегка расширились. В груди что-то мощно и болезненно сжалось, посылая волну жара по всему телу. Но он не сделал ни шага вперёд, не попытался развить этот жест, захватить инициативу. Вместо этого он просто медленно отступил, создав между ними островок прохладного воздуха, и его лицо, с невероятным усилием, вновь облеклось в маску ленивой, отстранённой насмешки. Хотя его глаза всё ещё горели тёмным, неутолённым огнём.       — Ну и? — выдохнула Джейн, стараясь, чтобы её голос не сорвался на визг. Внутри всё дрожало.       Джек медленно выдохнул, и его губы растянулись в странной улыбке.       — Дверь была открыта всё это время, дорогуша, — произнёс он тихо.       С этими словами он повернулся к ней спиной, медленно, как будто внезапно устав, вернулся к столу и уставился на разложенные карты, его поза выражала полное погружение в работу, как будто ничего значимого только что не произошло.       Джейн стояла, ошеломлённая, не в силах пошевелиться. Потом, движимая чистой, животной потребностью бежать, она рванула железную ручку. На этот раз — сильно. Дверь подалась легко, бесшумно распахнувшись, обнажив чёрный прямоугольник ночной палубы. Никакого замка. Никакой задвижки. Он снова одурачил её. Сыграл на её нервах, на её страхе, на том тёмном, дрожащем внутри неё чём-то, что заставило сердце бешено колотиться, а губы — искать его кожи.       Не произнеся ни звука, она выскочила в ночь, захлопнув дверь с такой силой, что деревянная панель затрещала, а пламя свечи на столе яростно заколыхалось, едва не погаснув.       Джек не обернулся. Он сидел неподвижно, уставившись в одну точку на пожелтевшем пергаменте, но не видя ни букв, ни линий. Его пальцы сами потянулись к компасу. Он открыл крышку. Стрелка, освобождённая, снова металась в своём заточении, безумная, не находящая покоя. Он долго смотрел на неё, лицо его было каменной маской. Потом резко, с глухим щелчком, захлопнул крышку, как бы запечатывая увиденное внутри. В гнетущей тишине каюты, нарушаемой лишь отдалённым шумом волн, прозвучал его тихий, хриплый, безрадостный смешок.       «Неисправен, — мысленно повторил он её слова, и губы его искривились. — Разумеется». Но пальцы, сжимавшие компас, были белыми от напряжения.