В память

Старая ободранная дверь тихо скрипнула. За ней — длинный, плохо освещённый коридор коммунальной квартиры, в которой жила моя мать. Я редко возвращался сюда после того, как поступил в университет и переехал в общагу. Обида так и не прошла, и у меня было слишком много противоречивых чувств, когда находился рядом с матерью. Хотя можно ли назвать обидой то чувство, когда тебя бросили, предали, променяли на бутылку водки, не попытались никак помочь и залечить душевные раны. Сейчас она исправилась, да. Я больше не видел её пьяной в стельку. Думал, конечно, что долго не продержится, но мать держалась. Пыталась как-то показать заботу, но не навязывалась, когда я закрывался от неё. Рядом друг с другом мы оба чувствовали себя очень неловко. Наверное, я простил бы ей сейчас многое. То, что она не заботилась обо мне, поднимала руку и никак не осаждала своих мужиков, которые тоже постоянно стремились «выбить дурь» из меня. Так продолжалось семнадцать лет, и только после того, как я из-за несчастной любви наглотался таблеток и впал в кому, а потом очнулся, она встала на путь исправления. Меня гложило это мерзкое чувство. Но я не знал, что с ним делать. Общаться, как мать и сын, мы не смогли бы. Обрывать отношения окончательно мне тоже не хотелось из-за того, что всё-таки чувствовал жалость к ней. Она просила у меня прощения много раз. Но я всегда молчал в ответ на это. Оставалось только грузить себя мыслью, что, наверное, это плохо, когда не можешь найти в себе силы простить человека, который молит тебя об этом. Хотя Данияр говорил, что я не обязан её прощать. Только переступить через обиду и жить дальше. Данияр… — Ром? Я вздрогнул. Тяжёлая входная дверь со скрипом захлопнулась, прищемив мне ладонь. Больно. Мать испуганно посмотрела на меня. Подошла, взяла за руку, взглянула на покрасневшие пальцы. — Всё нормально, — я довольно резко вырвал ладонь и спрятал руки в карманы куртки. — Ты голодный? Пойдём, поешь, — она заглянула мне в глаза, затем резко развернулась и быстро направилась на кухню. Я пошёл за ней и успел заметить, как она прячет в шкаф бутылку и торопливо захлопывает дверцы. Ну какого чёрта, мама? — Что там? — я указал на шкаф. Она стала к нему спиной и произнесла: — Ничего, Ром, просто посуда. — Посуда? — я присмотрелся к ней и понял, что она пьяна. Не сильно, но заметно. — Никакая это не посуда. Конечно, можно спросить, какое я вообще имею право указывать взрослой женщине, пить ей или нет. Да, наверное, никакого. Это её жизнь. Но всё же она держалась столько лет. Неужели пустит теперь всё это насмарку? Начнёт с ма́лого, а потом произойдёт срыв. — Сегодня какой-то праздник? — тихо спросил я у неё, отвернувшись к окну. — Или ты просто снова взялась за старое? — Нет, Ром, ну что ты… — Хоть убей, не понимаю, зачем… Неужели тебе от этого становится легче? Тратить на это силы, деньги, здоровье. Кстати, ты ведь ходила на обследование? Результаты уже есть? Я резко повернулся к ней, а она потупила взгляд. Худая, с желтоватой кожей, тёмными кругами под глазами, подрагивающими руками и ногами. — Всё хорошо, сынок, — тихо сказала она. — Покажи мне результаты обследования. Но мать не двинулась с места и просто тупо смотрела перед собой. — Мам? Она нервно дёрнулась от этого слова. Нащупала рукой спинку стула, присела, крепко сцепив пальцы. — Сынок, ничего страшного. Мне просто, возможно, придётся лечь в больницу ненадолго. Я занервничал ещё сильнее. Какой бы матерью она ни была, мне страшно из-за того, что у неё могут быть серьёзные проблемы со здоровьем. И при этом она покупает себе алкоголь и заливается им с самого утра. — Покажи мне результаты обследования, — снова настойчиво попросил я. Она теребила в руках подол юбки. Затем всё же встала и поковыляла в свою комнату. Принесла какую-то замусоленную папку и протянула мне. Я вытащил оттуда несколько листков и начал вчитываться. Особо ничего не понимал, пока не дошёл до диагноза. Цирроз печени. Эти буквы словно отпечатались в моём мозге калёным железом. Затем голова, наконец, включилась, начала усиленно работать, оценивать возможности и перспективы. Я ничего не понимал в лечении таких болезней, но предположил, что оно будет отнюдь недешёвым. Где взять деньги? Можно продать одну из двух наших комнат в коммуналке. Мою, я ведь всё равно там не живу. Ещё нужно что-то делать с матерью, чтобы она от отчаяния снова не опустилась и не отправилась на тот свет если не из-за своей тяжёлой болезни, то из-за алкоголя. Я молча положил листы на стол. Поднялся, прошёл мимо испуганно смотревшей на меня матери к шкафу. Достал оттуда открытую бутылку водки и так же, не проронив ни слова, вылил её в раковину. — Сынок… Рома… — Тебе назначили лечение? Что вообще сказали в больнице? — перебил я её. Она словно сжалась под моим взглядом. — Не хочу лечиться. Какой смысл, — сказала, спрятав лицо в ладонях. Какой смысл? Я не мог ответить на этот вопрос. — Ты можешь хоть раз в жизни взять себя в руки? — сказал, став над ней. — Посмотри на меня. Я не хочу, чтобы ты умерла. Она так и не подняла голову, а её плечи затряслись. — Ты очень сильный, Ром, — ответила еле слышным срывающимся голосом. — Хорошо, что ты вырос непохожим на меня. Конечно, я не имею никакого права говорить, что горжусь тобой, но я горжусь… — Так докажи, что имеешь право! Что можешь измениться! — я уже не просто повысил голос, а выкрикнул эти слова. — Возьми себя в руки. Пройди лечение. А потом найди моих сестёр. Ты вообще за все эти годы хоть что-то пыталась сделать для того, чтобы их найти? Узнать их судьбу? Она тихо всхлипнула и опустила голову на грязный стол, всё так же пряча лицо в ладонях. — Ром… Я все эти годы просто старалась не думать о них. Душила эти мысли, прятала их внутри. Просто всеми силами пыталась забыть. Ни дня в своей жизни я не была ни то что хорошей матерью… Даже просто — матерью. Нужно было, наверное, обнять её, сказать что-то ласковое. Но я не мог. И совсем не был силён в психологии, не знал, как правильно подобрать слова и успокоить её. Данияр бы смог на моём месте. — Хватит. Это всё и так ясно. Но я хочу, чтобы ты лечилась! Ты можешь ради меня хотя бы это сделать? Мать взглянула на меня, вытирая ладонями слёзы. Я не мог больше смотреть на неё, отвернулся, набрал воды в старенький чайник и поставил на плиту. — И не пей больше. Не смей. Никогда, слышишь? — сказал и повернулся к ней. Она кивнула и снова опустила взгляд.

***

Игорь поймал меня в одном из пустых коридоров университета после занятий. Я шёл с кафедры, где встречался с научруком, был погружён в свои мысли и не замечал ничего вокруг. Он схватил меня за руку, но я резко вырвался. — Чего ты хочешь? — спросил его как можно более спокойным голосом. — Рома, слушай, прости меня за тот случай, — начал он, опустив взгляд. Мои мысли были заняты болезнью матери, и Игорь оказался тут совсем некстати. Я уже и забыл о нём. — Просто не приближайся ко мне больше, и всё. Сделаем вид, что не знаем друг друга. «Смотри собеседнику в глаза. Не отводи взгляд. Говори громче и увереннее», — услышал в сознании голос Данияра. И я смотрел прямо на Игоря. Страха не чувствовал. — Да чего ты так воспринял всё? Никто не собирался тебя насиловать. Ты ведь сам согласился, когда я предложил пойти к тебе. И я думал, что ты просто ломаешься из-за неуверенности в себе, а на самом деле хочешь! Сам виноват, сам позвал. Недостаточно громко кричал, недостаточно упорно вырывался, недостаточно настойчиво просил остановиться. Я всё это уже пережил. Когда меня изнасиловали двое мудаков в отеле. А потом мой одноклассник, племянник одного из насильников, растрезвонил, что я сам пришёл и сам просил об этом. И у них тогда на какое-то время действительно получилось заставить меня поверить в то, что сам виноват. Зачем пошёл к ним в номер? Мать работала уборщицей в отеле, и я помогал ей. Меня позвали убраться. Но нет, нужно было предвидеть, что за этим последует. А может, я сделал что-то такое, что заставило их обратить на меня внимание? А может, я недостаточно настойчиво вырывался? Недостаточно громко орал? Да, мне сначала заткнули рот, и державший меня мудак отпустил только для того, чтобы запихать туда член, пока второй пристраивался сзади. Я мог бы укусить его. Не укусил, значит, был согласен. И пофиг, что от ужаса меня парализовало. Так у нас любят перекладывать вину. Заставлять жертв поверить в то, что они виноваты сами. В том, что изнасиловали, в том, что травят. А потом появился Данияр. Первый человек, который заступился за меня. «Я так понимаю, тебе везёт на мудаков?» «Если будут доставать — ты говори мне, ладно?» «Ром, не стыдно привлечь кого-то на помощь. Ты ни фига не обязан сам всё это вывозить». Но теперь тебя нет, и я обязан вывозить сам. У Игоря не получится переложить вину за произошедшее на меня. Вина только на нём — он не услышал и не воспринял слово «нет». — Отвали от меня. Учись слушать людей, когда они просят тебя остановиться. — Блять, да Рома, не хотел я тебя насиловать! Он схватил меня за плечи, но я сбросил его руки. — Слушай, всё ведь нормально было. Мы почти два месяца общались. Нахрена ты тогда сосался со мной и позвал к себе? — он очень пытался заставить меня чувствовать себя во всём виноватым. — Даже если я позвал тебя, всё равно имел право передумать. Может, это и хреново с моей стороны, но это ни фига не значит, что меня из-за этого нужно изнасиловать. Игоря, похоже, начало крыть. — Я ведь уже даже извинился, — со злостью сказал он. — Завёл пластинку — «изнасиловал, изнасиловал». Обидел тебя, просто пиздец. Может, мне просто рассказать всему факультету, что ты гомик и даёшь каждому встречному? Чтоб понял, что я ещё обходился с тобой достаточно ласково. Мне не было страшно, а даже немного смешно от этого бреда. — Про себя тоже расскажешь, да? — А на меня никто не подумает, — после небольшой паузы сказал он всё с такой же злостью. — Да и рассказывай. Мне плевать. Мне и правда было плевать. Пусть пускает слухи, сколько ему угодно, у меня есть проблемы посерьёзнее. А у людей есть свои дела. К тому же на нашем факультете есть и другие геи и лесбиянки. От того, что однокурсники узнают об ещё одном гее, Земля не остановится. Я повернулся к нему спиной и пошёл прочь.