В память

День операции я помню отдельными короткими обрывками. Вот я на кушетке — сначала сижу, затем лежу, в сознании, но абсолютно оторванный от реальности. Не думал в тот момент ни о матери, ни о том, куда уехал Дани и когда он вернётся. Врачи, лампы, трубки, потемнение в глазах, равнодушие и апатия ко всему. Затем — снова свет, снова врачи, трубки, аппараты и такая же апатия. Голова была тяжёлой, словно я не спал несколько суток, а затем всё же прилёг, но меня тут же разбудили. На фоне этого боль в животе казалась не такой уж острой и сильной, наверное, все чувства по-прежнему были притуплены. Я соображал с трудом и не мог произнести ни слова, внятных мыслей не было, переживаний по поводу того, нормально ли прошла операция и в порядке ли мать, тоже. Наверное, осознание, что всё уже состоялось, пришло, когда я, всё острее чувствуя боль в животе, залез под больничную рубаху и нащупал бинты. Мне почему-то вдруг, как в дурацких фильмах, захотелось резко выдернуть капельницу и отбросить подальше. Но я не стал этого делать, смирно лежал и ждал, когда ко мне подойдут — кнопку вызова медсестры поискать не догадался. Встать на ноги я смог спустя четыре дня. К тому моменту уже знал, что операция для меня прошла не так удачно, как могла бы, а для матери и того хуже — она до сих пор не может отойти. Я дополз до её палаты, но поговорить не смог — она была в отключке. Когда ко мне наконец пустили Алёну, я в первую очередь обратил внимание на то, какой она выглядела бледной и исхудавшей. Но она старалась держаться бодро, говорила, что всё уже позади. Мы с ней добрели до палаты матери, я опирался на её руку, еле волоча ноги. — Мне кажется, когда мать очнётся, это будет самый хороший момент, чтобы всё рассказать. Если ты, конечно, хочешь. Я ведь пытался поддерживать у матери стремление жить и лечиться именно словами о том, что нужно найти дочерей. Теперь же новость о том, что Алёна нашлась, должна придать сил жить дальше. — Ты прав. Я расскажу, — кивнула Алёна. Но поговорить в тот день так и не удалось — мать была без сознания. Она, как сказала медсестра, приходила в себя, но на короткое время, и мне этого никак не удавалось застать этот момент. Я смотрел на неё, и меня пробирала дрожь. Мама… Такая бледная, такая беспомощная, её худое иссохшее тело еле заметно на кушетке среди трубок и аппаратов. А что, если она не выживет? Умрёт, так и не узнав, что стало с её дочерьми? Вместо кушетки перед моими глазами будет гроб, который придётся закопать в холодную промёрзшую землю. Сердце испуганно затрепыхалось, я задрожал ещё сильнее и сжал руку Алёны, а она в ответ осторожно обняла меня. Мама. Ты должна выкарабкаться. У тебя должен быть шанс пожить нормальной жизнью после того, как ты бросила пить. Потому что ты ещё не успела понять и распробовать эту жизнь. Что ты успела посмотреть, кроме серых панелек и грязных дворов городка, в котором мы жили раньше? Кроме покрытых плесенью стен нашей коммуналки? В тот момент я осознал, что больше не могу держать на тебя обиду, и окончательно переступил через неё.

***

— Когда ты в последний раз видела Дани? — спросил я у Алёны, когда мы вернулись обратно в мою палату. Она опустила глаза и закусила губу. — Перед твоей операцией. Он ко мне тоже заехал после того, как навестил тебя. Я вспомнил, как всего несколько дней назад Дани гладил меня по спине и касался губами виска. Запах его волос, дыхание, голос... По телу пробежали мурашки. — А что он тебе сказал? — Мне сначала показалось, что несёт какую-то чушь. Сказал, что должен уехать, боится подставить близких и если останется, будет только хуже. Выбесил меня, мне, блин, захотелось взять его за шиворот и встряхнуть хорошенько, чтобы говорил нормально, — она вдруг замолчала и взглянула на меня. — Он рассказал в итоге. Тебе ведь тоже, да? Она взволнованно теребила в руках прядь длинных рыжих волос и не решалась продолжить. — Про то, что его и Варю ищут дилеры? — спросил я, уставившись себе под ноги. — Да, — Алёна понизила голос. — Он попросил меня быть осторожнее на всякий случай и звонить Евгению, если увижу что-то подозрительное. Звонить Евгению… Значит, Дани сказал так нам обоим.

***

Но времени позвонить мне не дали. «Я у больницы. Хочу тебя увидеть, но в корпус зайти не могу. Подойди к главным воротам. Данияр». Я перечитал сообщение в Телеграме несколько раз. Затем пришла какая-то безумная всеобъемлющая эйфория — такую же я почувствовал, когда узнал, что он жив. Дани вернулся, он приехал ко мне в больницу! Наверное, с наркодилерами покончено, они ему больше не угрожают. А может, он наконец всё вспомнил… Торопливо и неуклюже натягивая свитер, я представлял, как через пять минут крепко-крепко обниму его. Воображение пошло дальше и нарисовало картинку, как он нежно целует меня, прижимает к стене больницы, забирается ладонью под куртку. От этих мыслей я едва не уплыл в нирвану, но всё же заставил себя вернуться на землю и принялся одеваться с удвоенной скоростью. Плевать на то, что мне ещё нельзя долго находиться на ногах и вообще не следует выходить из больницы. Я настолько быстро, насколько мог, пересёк коридор, спустился на первый этаж и вышел из корпуса. Никто из медсестёр на меня внимания не обратил. Забор, отделявший территорию больницы, был совсем рядом, как и выход со шлагбаумом. На улице уже стемнело. Я снова открыл мессенджер и увидел новое сообщение: «Иди в кафе напротив корпуса». Видимо, отходняки после операции тогда всё ещё не закончились и мозг отказывался нормально работать. Поэтому происходящее не казалось мне странным и подозрительным. Не смущало то, что номер был не знаком и что Дани, в конце концов, ни за что не заставил бы меня в таком состоянии куда-то идти. Он таскал мне еду в кровать, даже когда у меня была обычная простуда. Я напрягся, только когда меня вдруг крепко взяли за локоть, забрали телефон и мягко, но настойчиво толкнули в сторону припаркованной у тротуара машины. Вырваться не получилось, и я буквально рухнул в салон. Державший меня человек залез туда вслед за мной. Это был Дрон. — Какого хера, Дрон? Где..? — начал я и замолчал, испугавшись упоминать имя Дани. Дрон взглянул на меня с нечитаемым выражением лица и отвернулся. Заговорил водитель, который уже успел завести машину и тронуться. — Своего Дани увидишь очень скоро, можешь не париться, — сказал он приторно-ласковым голосом, взглянув на меня в зеркало заднего вида. Крепко сжимавшие руль пальцы были покрытыми синими наколками. Я дёрнулся в противоположную от Дрона сторону и попытался открыть дверь, но она, конечно, была заблокирована. — Тихо-тихо, пацан, лучше сиди смирно. Дрон, блять, хули ты застыл, смотри за ним! — недовольно гаркнул водитель. Дрон вздрогнул, но тут же кинулся исполнять приказ. Я пытался вырваться и пнуть его, но он легко перехватил мои руки и уложил лицом в сидение — головой к себе, ногами к водительской двери. — Въеби, блять, этому пидору, чтоб дверь не пинал. — Брайн не любит этого, ты же знаешь, — вяло ответил Дрон. — И чё, бля, пусть мне теперь тачку портит? Лежи смирно, уёбок! Продолжая исступлённо вырываться, я перевернулся на бок. Водила на одном из перекрёстков всё же обернулся назад и пихнул меня кулаком в живот. Несколько секунд я не мог дышать из-за резкой боли, пронзившей моё тело, хотелось согнуться пополам, обхватив себя, но Дрон по-прежнему крепко держал руки у меня за спиной. — Бля, Алик, он же после операции. Хочешь, чтобы сдох прямо здесь? — пробурчал он. — Не сдохнет. А чё ты паришься-то, я не пойму? Язык за зубами надо было держать, сучёныш. — Да я не специально, говорил же. Данияр сам забрал у меня телефон. — А почему ты, мудак тупой, не поставил пароль и не стирал переписки? Его наезды и вялые оправдания Дрона доносились до моего сознания как будто сквозь туман. Во рту чувствовался солёный вкус — кажется, я до крови закусил губу. Тело будто парализовало, боль пульсировала не только в животе, там, где под одеждой и бинтами был шов, но и в голове. Ко всему прочему мне стало дурно, и, когда машина в очередной раз повернула, меня вывернуло наизнанку на сиденье и пол. — Блять! Сейчас жрать это будешь, мудак, — яростно прошипел водила, оборачиваясь и снова пиная меня. В этот раз, к счастью, по больному месту он не попал. Мои глаза слезились от боли и запаха собственной рвоты, я всё ещё вяло пытался вырываться, но чувствовал, что вот-вот отключусь. И, кажется, отключался несколько раз. Ехали мы долго, я всё надеялся, что машину остановит полиция, но, видимо, эти сволочи знали, какими путями нужно ехать, чтобы не попасться. Я повернул голову и увидел в окне уже не фонари и многоэтажки, а силуэты деревьев. Я находился в полубессознательном состоянии, когда Дрон вытащил меня из машины. Водила отпихнул его, сжал воротник моей куртки и с силой впечатал головой в бетонную стену. — Мудак, весь салон мне облевал! — Потому что гнать так быстро не надо, — послышался голос Дрона. — Что ты сказал?.. — Хрена вы препираетесь? Затаскивайте его уже, Брайн ждёт, — голос принадлежал невысокому бритоголовому мужику, который вышел к воротам нам навстречу. Сквозь боль я чувствовал, что бинты у меня на животе будто бы промокли. Кровь пошла? — Выебать тебя нужно за то, что в машине устроил, — хрипловатый голос водилы я услышал над самым ухом, и к боли вдруг добавился дикий, животный страх. Я остановился, задёргался, но меня пихнули вперёд и потащили волоком. Вокруг был высокий забор, за ним — деревья, это было похоже на дачный участок где-то на отшибе. Бежать, нужно как-то бежать отсюда. Сердце колотилось как сумасшедшее, но руки и ноги онемели. Чёртовы воспоминания об изнасиловании почти десятилетней давности, о которых я так старался забыть, чувство ужаса и безуспешные попытки абстрагироваться от происходящего: «Нет, это происходит не со мной!» Меня завели в дом, перед глазами мелькнуло разбитое окно с решётками, поцарапанная железная дверь, лестница вниз. Воротник куртки, за который держал водила, сильно сдавливал шею. — И что у него с лицом? Холодный и убийственно спокойный голос принадлежал худому светловолосому мужчине. Наверное, стальные нотки в его голосе заставили водилу отпустить мой воротник. — Вёл себя хреново этот гомосек, — зло бросил он. Белобрысый недовольно цокнул языком. — Я разве не просил не бить его? Водила отпустил меня, и без опоры я мешком упал на холодный пол. Чувствовал дурноту и слабость, хотелось просто лечь и не подниматься. Даже мысли о том, чтобы сбежать, отошли на второй план, хотя животный страх всё ещё никуда не делся. — Оттащите его на раскладушку, — усталым, но всё таким же холодным голосом приказал белобрысый, которого я про себя назвал главарем. Дрон и встретивший нас на улице мужик подняли меня под руки и уложили на мягкую поверхность. Я перевернулся на бок, подогнул ноги и обхватил их руками. — Какого хрена вам от меня надо? — спросил хрипло, с трудом разлепив спёкшиеся губы. — Да ты не бойся. Тише, — неожиданно ласковым голосом сказал главарь, опускаясь на край раскладушки. — Ну-ка, давай помогу тебе раздеться. Я испуганно сжал края куртки, так, что пальцы заболели. — Ну-ну, я всего лишь куртку сниму. Давай же, — он легко разжал мои руки и потянул вниз молнию. Посмотрел на живот и цокнул языком. — У тебя кровь. Надо перевязать. Дрон, принеси аптечку. Он задрал мой свитер, ударил меня по рукам, когда я попытался сопротивляться. — Тихо. Лежи спокойно, я пытаюсь помочь. Ножницами он разрезал промокший от крови бинт и осмотрел ещё не заживший Т-образный шрам на моём животе. — Ну ничего, ничего. Не помрёшь. Сейчас я обработаю и забинтую снова. Сил сопротивляться уже не было, поэтому я просто смотрел, как он вытирает кровь, мажет шрам антисептиком и каким-то прохладным гелем. После главарь помог мне приподняться и принялся осторожно бинтовать мой живот. Я взглянул на него, черты лица и растрёпанные светлые волосы вдруг показались мне смутно знакомыми. — Ну вот и всё, — усмехнулся он, доставая из кармана телефон. — А теперь, будь добр, улыбнись на камеру.