Вдребезги

Бакуго сидит неподвижно. Свет в комнате не горит, только настольная лампа освещает пустой письменный стол. На пыльной поверхности ещё видны следы от некогда стоявших на ней предметов: круги от уже убранных чашек, прямоугольники — от стопок тетрадей и книг. Кацуки давно здесь не был, долго избегал встречи со своим прошлым и называл это место в мыслях «тайной комнатой». Место, где всё началось и где это самое «всё» закончилось. Бакуго кажется, даже воздух в помещении хранит отголоски прошлых событий: запахи, звуки, касания. Каждый вдох, выдох. Воспоминания пронизывают комнату сотнями тонких золотых струн. Пошевелишься — заденешь их, и они лопнут с тихим звоном, шепча о произошедшем. Этот шёпот будет похож на шелест песка в песочных часах, и, нарастая, он начнёт свой неумолимый отсчёт: первая встреча, первые робкие улыбки, неуверенные признания, смазанные поцелуи, неловкие попытки и едва сдерживаемые стоны. Озорные подмигивания, неумелый флирт. Губы Кацуки сами собой растягиваются в улыбке: такие они с Деку были невинные, светлые. Влюблённые. В жизнь и друг в друга. Настолько, что и жизнь у них была одна на двоих, и воздух, которым они дышали, и мечты, и… Бакуго помнит это чувство: перед ними вся Вселенная, и они, крепко держась за руки, идут покорять её, шагают в неизвестность без страха, но с любопытством. Два горящих сердца, бьющихся в едином ритме. Глядя на пустой стол, Кацуки видит то, от чего так долго бежал — киноленту воспоминаний, вспыхивающих в темноте комнаты яркими кадрами. Он смотрит и не может оторваться, заворожённый красочными моментами. Бакуго заново переживает всё то, о чём сейчас даже не мечтает, а тогда держал уверенно, победно в своих руках. В калейдоскопе памяти события проносятся неукротимым вихрем, и Кацуки ловит каждое мгновение, как будто от этого зависит финал их с Изуку истории, хватает каждое «Каччан!» и прячет глубоко в сердце. Слёзы катятся по щекам, и он, не задумываясь, быстро стирает их тыльной стороной ладони, но они всё равно льются, стекают по шее, оставляя мокрые дорожки, и теряются где-то в складках рубашки. Некоторые капают с подбородка и разбиваются о пол, отчего пространство подёргивается рябью, будто предупреждая: не прекратишь — всё закончится. Бакуго старательно связывает разбушевавшиеся чувства, накладывает сорванные печати, усмиряя бурю в душе. Получается плохо, но этого пока достаточно, чтобы ещё немного задержаться и увидеть, как дверь в комнату открывается и на пороге стоит Изуку. Такой, каким его запомнил Бакуго: встревоженный взгляд, бледность, пальцы, покрытые шрамами, мнут фотографию — роковую, как сейчас знает Кацуки. Тёмные волосы растрепались. Мидория дышит прерывисто и кладёт левую руку на шею, словно стараясь унять бешеный пульс. Бакуго прячет лицо в ладонях и ждёт. Ровно пять шагов навстречу, отдающихся гулом в пустом помещении. Глубокий вдох. — Каччан… — Заткнись, Деку. — двойник из прошлого на первый взгляд безжалостен и зол, но Кацуки знает — за каждым словом и действием стоит отчаяние, горечью разливающееся в груди; жгучая боль, разрывающая голову на тысячи мыслей, которые срываются рваным потоком ядовитых фраз с языка: — Закрой рот, или я за себя не отвечаю. — Но… Звонкая, как удар хлыста, пощёчина взрывает тишину. На бледной щеке Мидории остаётся след, но это не останавливает его. Подойдя вплотную, он мягко кладёт руку на грудь Бакуго, смиренно опуская перед ним голову. Двойник Кацуки, разъярённый подобным поведением, с мрачным удовлетворением запускает пятерню в волосы Деку, с силой сжимая их у самых корней и оттягивая назад. Изуку шипит, но упрямо стоит на месте, не отнимая руки от груди Бакуго. Его глаза светятся решимостью. — Послушай меня, Кацуки. — Послушать? — двойник Бакуго буквально давится воздухом от возмущения. — Да я видеть тебя не могу, не то что слушать! Катился бы ты к чёрту, — произнеся это, Кацуки отталкивает от себя Мидорию, но тот упрямо цепляется за его футболку. — Посмотри на фотографию, — требует Изуку, — посмотри. Этому ты веришь? — Деку, мне приходилось прощать тебе многое: слабость, нытьё, упрямство — всё, но не измену. Да ещё и с Двумордым. — Тодороки… — Неважно, с кем и почему. Факт остаётся фактом. Каждое слово двойника из прошлого похоже на заколачивание крышки гроба: невыносимо страшно, больно, неотвратимо. Кацуки хочется оглохнуть, чтобы не слышать того, что сказал он сам, а ещё лучше отмотать время назад и вырвать себе язык. Несильно сжав напоследок ладонь Бакуго и бросив фото на пол, Мидория уходит. Сердце Кацуки рвётся на части, но он, как и двойник, не может сдвинуться с места. Чёртова гордыня опутала ноги и сдавила грудь. Где-то на задворках сознания стучит: «Стой! Изуку, остановись, не уходи! Прости… Прости меня! Чёрт, чёрт, чёрт». Тело не двигается, губы, будто склеенные, плотно сжаты. Мидория идёт к двери, он вот-вот переступит порог. Внутри Кацуки паника, а на лице — холод и отстранённость, но Изуку даёт ему последний шанс: — Приходи, когда успокоишься, поговорим, — в глазах Мидории разочарование и боль, обида и непонимание, и Бакуго ненавидит себя за это. — Не дождёшься, Деку. Видение рассеивается вместе с хлопком закрывающейся двери. «Не дождёшься», — эхом отдаётся в пустой голове. «Не дождёшься»… Бакуго подбирает дрожащими руками брошенную Мидорией фотографию: на ней Изуку в объятиях Тодороки. Беззастенчиво счастливый, солнечный. Руки Деку лежат на плечах Шото, в то время как тот недвусмысленно притягивает его к себе за талию. Они смотрят друг другу в глаза, и это выглядит как что-то очень личное, интимное, непонятное другим. Выглядит так, как выглядеть не должно до тех пор, пока Бакуго жив. Фото было сделано кем-то из недоброжелателей — а может, по заказу Тодороки — и отправлено анонимно. Кацуки медленно обводит пальцем фигуру Мидории на фотографии. «Не дождался, — проносится в голове, — уже тогда». Первая встреча, смазанные поцелуи, неумелый флирт. Чувство, что весь мир можно покорить просто держась за руки. Но что делать, если некому держать за руку, когда твой собственный мир рушится, разваливается на части? Я сказал, не приду, но и тебя, Деку, я так и не дождался…