Вдребезги

Сегодня явно не тот день, в который Бакуго хотел бы, как принято сейчас говорить, «начать новую жизнь»: отказаться от немногих вредных привычек, преследующих его с дней юности, отпустить прошлое и смотреть на всё в ином свете. Сегодня Кацуки к этому не готов. Может быть, завтра, поутру, когда солнце взойдёт над ещё тихим городом, в тот момент, когда косые лучи проникнут в маленькую квартирку, играя на непослушных прядях спящего Изуку. Тёмные волосы будут отливать зелёным, и Бакуго не сможет не коснуться их рукой, ощущая привычные мягкость и тепло. Аккуратно, осторожно. С Деку по-другому нельзя: он ведь хрупкий, ранимый, домашний. Кацуки больше не имеет никакого права причинять ему боль, только быть рядом, сдерживая крутой нрав, оберегая и любя. Может быть, он воплотит идею жить иначе в следующем году, после того как они с Мидорией, выдыхая облачка пара, помолятся в храме, дважды хлопнув в ладоши. Изуку всегда загадывает желание, крепко зажмурившись и морща нос. Кацуки находит это забавным, но всегда сдерживает смех, пока они не покинут священное место. Когда они пойдут домой, Бакуго не преминет щёлкнуть задрота по носу, вспоминая сосредоточенное выражение его лица в храме, и, чёрта с два, признается, что обожает делать так только из-за реакции Мидории, из-за взгляда огромных изумрудных глаз. Вечером они устроят ещё один новогодний праздничный ужин, но уже без шумных друзей, едва не перевернувших всё в квартире с ног на голову буквально день назад. Кацуки приготовит что-нибудь особенное, и, наверное, тогда снова не захочет начинать новую жизнь — старая ведь так хороша. Прикрыв глаза и наблюдая за Изуку, Бакуго будет потягивать пиво или, быть может, что-нибудь покрепче, пока в голове не образуется лёгкий туман. Он имеет право расслабиться только когда задрот рядом и в полной безопасности, что случается крайне редко — геройская деятельность отнимает всё время, выматывает все нервы, выкачивает все силы. Кацуки так страшно, что с Деку что-то случится, так больно осознавать: достаточно малейшей ошибки и всё будет кончено. Они ходят по тонкому тросу, натянутому над пропастью. Вся их жизнь зависит не только от собственных действий, но и от прочности троса, который нестабилен как никогда: местами он опасно провисает, а где-то — натянут до предела и трещит от каждого шага. Не угадаешь, в какой момент сорвёшься. Бакуго всё осознаёт, и только лишь губы Деку могут вернуть его — пусть и ненадолго — в реальность без тросов и пропастей. Мидория Изуку — опора и надежда Кацуки. Тот человек, который не позволяет погрязнуть ему в собственных мыслях и переживаниях. Его источник света. — Я дома, — громко говорит Бакуго, сбрасывая ветровку и кроссовки. Рядом в прихожей уже валяется обувь задрота. «Я действительно дома», — проносится в голове Кацуки, и он, умывшись, проходит в комнату. Что-то не так. Мидория сидит на диване, глядя прямо перед собой. На приход Бакуго он никак не отреагировал, а значит, дело серьёзное. «Проблемы на работе? Кто-то заболел?» Пальцы рук холодеют, когда Кацуки садится рядом с Деку, приобнимая его за плечи, чувствуя каждой клеткой тела повисшее в воздухе напряжение. Ему даже кажется, что Мидория пытается отстраниться. — Нам нужно поговорить, — тон Изуку не предвещает ничего хорошего. Пальцы его рук крепко сцеплены в замок. — В чём дело? — Ка…цуки, — кажется, имя Бакуго даётся Мидории с трудом, но он всё равно продолжает, — я устал. Изуку не из тех, кто привык жаловаться. Из него и силой не выбьешь признание, что ему плохо, больно, страшно, и в этом «я устал» гораздо больше смысла, чем можно себе представить. Если Деку так говорит, значит, всё — край. Каждый их разговор всегда наполовину серьёзен и ровно настолько же несерьёзен, и сейчас Бакуго впервые не может понять, как реагировать. В голосе Изуку горечь и отчаяние, но Кацуки не знает, почему. Деку не говорит ему. Он отводит глаза в сторону, избегая зрительного контакта, а затем аккуратно снимает со своих плеч руку Бакуго и несильно сжимает ладонь, поднося к губам — знакомый ритуал. Ещё давно, когда они едва не потеряли друг друга в борьбе со злодеями, собственными принципами и прошлым, Изуку придумал такой способ выражения того, что он здесь, рядом. С тех пор жест вошёл в привычку, и Мидория повторял его снова и снова каждый раз, когда ему было необходимо ощутить присутствие Бакуго. Но ведь всё в порядке? Или нет? — Что-то случилось? — Снова тебя теряю, — голос Мидории больше похож на шёпот, и Кацуки едва может разобрать слова. — Мне казалось, стоит нам начать жить вместе и всё встанет на свои места. Я позабуду о прошлом, а ты справишься со своим характером. Я так хотел отречься от того, что было… Но не могу, понимаешь? Ты, я… Это было давно, но что-то во мне противится, вопит о несправедливости. Каждый раз, когда ты целуешь меня, я одновременно счастлив и зол. Ты не думал, что наша любовь, по сути, такая… неправильная? Разве я мог полюбить того, кто так долго издевался надо мной? Разве это справедливо простить тебя после всего, что произошло, просто потому что ты на время перестал поливать меня грязью? Я люблю тебя, это правда. И ненавижу. Это тоже правда. Так больше продолжаться не может, понимаешь? Я устал. Устал притворяться, что обо всём забыл. Устал быть в конфликте с собой. Почему ты?.. Изуку сидит, закрыв глаза, и плечи его сотрясаются от беззвучных рыданий. Слёзы ещё не текут по щекам, но ладонью Кацуки чувствует неровное дыхание. Речь Мидории похожа на молитву, самую искреннюю из всех, что слышал Бакуго. Кацуки читает её по губам, улавливает каждое «мне так больно», «я не знаю, как быть» и наконец — «пожалуйста, уходи». Сегодня явно не тот день, когда Бакуго хотел бы начать новую жизнь, но судьба уже распорядилась иначе. Как во сне он обнимает Изуку, зарываясь носом в тёмные волосы. Вот так правильно. Кацуки гладит Мидорию по спине, согревая большими горячими руками, чувствуя, как тот рыдает у него на плече. Тише, Деку, тише. Сглатывая ком в горле, Бакуго отстраняется, стирая дорожки слёз с веснушчатых щёк пальцами, и смотрит в глаза. В невероятные зелёные глаза, самые любимые на свете. Бакуго не думает о себе, только о нём — о человеке, который запутался в своих чувствах, отчего ему очень больно. — Улыбайся, Деку, — Кацуки приподнимает уголки губ Изуку, и тот послушно пытается улыбнуться ему в последний раз. Никем не стираемые, слёзы стекают по подбородку и капают на диван. — Улыбайся. Бакуго уходит как в трансе. Из этого транса не выводят ни хлопок закрывшейся двери, ни оповещения на телефоне. Кацуки думает, и все его мысли, переплетаясь и кружа, возвращаются к Изуку. Невольно, естественно. Постоянно. Наверное, это ненормально — настолько утонуть в человеке, особенно для кого-то вроде Бакуго, но так уж случилось. Скоро полночь, а за ней придёт новый день, новая жизнь, которая совершенно не нужна Кацуки, и, поднимая глаза к небу, он признаётся: «Я тоже себя ненавижу».