Наша ночь

Это наша ночь, это наши звёзды Это наша ночь, это наши мечты Это наша ночь, это наши вопросы Я и ты, я и ты Я и ты, я и ты

      Роза аккуратно опирается на шаткий стол, который под его массой неприятно хныкает, щедро усыпая дощатый пол потрескавшейся краской. За окном бушует вьюга, стучит по подоконнику крючковатой веткой. Зима в очередной раз предприняла попытки залезть в тонкую створку окна. Безуспешно, ржавая толстая щеколда намертво смёрзлась, вгрызлась в деревяшку.       От окна дует, из-за чего спину противно холодит, бегут мелкие мурашки, растворяясь где-то на плечах. Остатки этила продолжали разлагать нейроны на рифмы и бестолковые сравнения. В голове мучительно стучит.       Шершень елозит где-то по кухне, держится за рыжую черепушку и тихонечко вздыхает сквозь зубы. Утро иголками впивается под ногти.       Вчерашняя ночь была адским месивом. Громкие песни для похоти или души, градусосодержащая ерунда в стеклянной таре и склизкий дым, который мерзко оседает на изнанке грудной клетки, цепляясь невидимыми когтями, заставляет бесконечно харкаться и недовольно сводить брови к переносице.       Сознание раскалывается на Великое пятикнижие Достоевского. Как-то даже до гротескности хуево, до красной блевоты под веками.       Роза окончательно оседает на хлипкий стол, ещё больше подставляясь под злой вой сквозняка. Последняя надежда на спасение маячит на кухне и пьет из-под крана. – Яшаа… По-молодецки, за пивчанским… – фраза ломается на середине, срывается на верхние ноты. – Четыре года разницы, – Яша неловко пересаживается на трёхлапый табурет, придерживаясь за край жёлтой раковины. – Пиздишь, я уже стар как свет, какие четыре года? Между нами вселенные и цивилизации. Ю ноу? – в голосе слышится просьба вперемешку с мольбой.       Яша сдаётся. Одним сложенным движением поднимается с нагретого места, хватается суставчатыми пальцами за потёртые голубые обои, слегка покачиваясь плетётся к Розе. – Слушай, а причем тут цивилизации, это же вроде про подрочить? – Это мастурбация, Яш. И, судя по всему, между нами еще пара ступеней эволюции, – Роза глупо хихикает, но с лица не сходит могильная бледность. – И нет, эволюция – это не про дедушку Ленина. (он развился до плесени и меда) То была революция.       Шершень отводит взгляд на сюрреалистические подтёки у батареи, закатывает глаза, посылает неосязаемую молитву Будде, Аллаху и всем смешным дядечкам с фресок. – Загнёшься ты без барабанщика. Помрёшь, Роз, – Яша, согнувшись в три погибели, уже завязывает деревянные от грязи шнурки, – за пивком некому будет бегать, да носкам твоим пару искать. – До пизды горя-то, – блондин хмыкает. – Тёмное нефильтрованное, на сдачу купи себе сырков, а то отощал. Барабанить не сможешь.       Шершень стягивает потёртую куртку, тянет футболку, показывает руку в синяках. – Смотри какая банка. – Ага, она-то из-под детского питания. В глазах плещется дьявольский огонёк, вполовину с головной болью. – Ублюдок, – беззлобно отвечает Шершень, проверяя мелочь в карманах. – Не споткнись, – заключает блондин, – тёмное, не забудь, ю ноу.

***

      Настенные часы отсчитывали минуты идеальной, правильной артиллерийской дробью. В такт сердцебиению. На полке сиротливо покрывается пылью «Горе от ума» и еще пара томиков из книжных новинок.       Шершень читать не любил, ограничивался разлаганием на диване под тихое бормотание телевизора, а вот Роза – наоборот – так и тащил книжки с барахолок. Вот и получалось, что у Розы ум и, в качестве балласта, рыжее горе. А у Шершня Грибоедов грибы ел, да Ленин дрочил на революцию.       Так и существовали, и никто почему-то не жаловался.       Блондин оторвался от созерцания серванта. В квартире потянуло запахом желчи. Роза нервно трясёт ногой, прикусывает большой палец и смотрит, глядит в заляпанное окно. Шершень исчез минут двадцать назад, хотя продуктовый находится этажом ниже. Почему-то подкатывает паника, хватает холодными руками за кадык. Секунды замедляются, время превращается в раскалённое стекло.       В самом обычном переплетении простых вещей, Розе удавалось выхватывать самое ценное, разглядеть суть, сквозь присущее ему беспокойство. Он часто ощущал нечто такое, что пугало его до болезни, до мнительности. Необъяснимый страх, "Катамарановская чуйка"       Роза резко срывается, выбегает из квартиры в одной футболке и тарабанит по сбитым ступенькам.       За окном промчалась скорая, предсмертно воя, оповещая о чём-то ужасном.       На холодном асфальте, в тошнотворно-яркой луже крови, кто-то прятал свою голубую радужку от чёрствой действительности и картинно яркого света фар.

Катамарановск тянул свое недоброе «у-у-у-у-у…»