Наша ночь

      Деревянная дверь оглушающе ударяется о кирпичную стену подъезда, крошит собой оскорбительные надписи и кривую, нарисованную дрожащим мелком свастику.       Бабки у подъезда недовольно кривятся, сильнее запахивая шерстяные, кое-где полысевшие, тулупы, пряча под искусственным мехом скопленную за года печаль и ослабевшие, морщинистые тела.       Легкие горят огнем, изо рта истерично вырываются клубы пара вперемешку с проклятиями и надеждой. Только бы чуйка подвела, только бы все оказалось дурным сном, приходом или, блять, чем угодно.       Роза разворачивается на пятках, ловко перестраиваясь на сбитый обхарканный тротуар. Невозможно большими шагами бежит к уродливому углу дома, в глазах мелькают полупрозрачные точки, закрывая собой обзор. Из-за этого складывается ощущение, что он посылает молитву на азбуке Морзе. Не забывая вымаргивать: "Сука блять".       Небо недовольно гремит, сильнее заволакиваясь тучами, надувает и без того огромные щеки.       Перед глазами расстилается пелена, глотку предательски сдавливает. Страшно до трясущихся коленок. До неестественно широких зрачков и молитвы на губах.       Навстречу из-за угла шаткой походкой выходит хмурый Жилин. За его левым плечом виднеется суставчатый Катамаранов. Притаился на оплечье, как самый настоящий бес. Роза несмело сглатывает глупое сравнение.       Стоп. Жилина и правда слегка пошатывает. Это все не проделки безумного подсознания?! Вечно веселый Дядя Степа запинается об собственные мутновато-грязные ботинки?       Роза не успевает затормозить, резким рывком врезается в широкие плечи. Покачнувшись, заваливается назад, больно ударившись костлявым тазом о пыльный поребрик, собирая миллионы человеческих шагов на старой ткани штанов.       Жилина, который тоже не ожидал встречи, предсказуемо заносит назад, он неловко шаркает подошвой, но так и остается в горизонтальном положении, тупо потупив взгляд. Сказалось отсутствие похмелья. Лицо его пошло багровыми пятнами, брови съехали к переносице. - О, вот вы где, г-голубчик, а я вас только шел искать, а вы значит сам подошли, – Жилин сильнее закатил взгляд за сетку морщин, смотря на что угодно, только не в глаза за черными линзами. – Значит так, голубчик, вы только дышите. Дыхание - это же самое главное.       Как назло, духота, возникающая исключительно за мгновение перед дождем, не дает полноценно вздохнуть, стягивает горло невидимым шнурком, ловкой рукой в перчатке ныряет под кожанку, сжимает, пытаясь украсть трепыхающееся сердце. В глазах предсказуемо темнеет. Кажется, начинал накрапывать дождь - Какого черта стряслось?! – в голосе холод, вполовину с почти ученым скепсисом.       Пусть будет кто угодно: ярко выкрашенная блядь, что стандартно раз в год заливала их, засыпая под очередную мыльную оперу. Или чертов сосед бомжеватого вида с пятого этажа, который неоднократно стрелял сиги у Шершня. Яша. Яшенька.       Со страшным грохотом, с неба полилась мутная вода. Начался дождь, да что там дождь - настоящая буря. - Блять, ну я же говорил, не стоит парня так резко выпускать – Катамаранов, чтобы его наверняка услышали, кричит. Надвигает на густые брови неестественно яркую на фоне безликих многоэтажных расчесок каску. Закуривает.       Блондин осмеливается перевести взгляд на дорогу, где непривычно оживленно. Дождевые капли сливаются в единый поток, изображение рябит, как шумы на старом Зените, что пылится где-то на антресоли за бокалом с бабкиными зажиревшими от времени кольцами.       Кажется, это называется шоком. Он когда-то про это читал. Да, определённо читал, в потрепанном, с кофейными пятнами журнале о медицинских практиках, удачно найденном у мусоропровода.       Точно, Роза же мечтал быть доктором, помогать сиротам и лечить несчастных. Носить мягкий белый халат, под ним безграничную душу, а в левом кармашке скальпель, так на всякий.       Может поэтому и приручил это рыжее чудо, хотя в случае скотского поведения Яши он скорее ветеринар.       Подохнуть под колесами, как ебаный кошак. Ебануться комедия.       Ага, двухметровый, угловатый, пятнисто-рыжий. Странный такой кот, который любит есть штукатурку, морды трицератопсов и угадывать мелодии по напеву? Или к Яше уже применимо прошедшее время? Past Simple? The end.       Роза думает, где ветеринарка? А еще лучше дурка, ведь у него голова кругом. Срочно соберите врачей, а еще лучше консилиум, чтобы обсудили, покачали седыми головами и вкололи галоперидольчику. А Роза хохотал бы, извивался как бабуськи на голубом огоньке. И "Сало голубое" читал бы.       «А это что за рубашка такая странная, для длинноруких что ли?» Долговязых людей удобнее обнимать, Шершня уж точно.       Ничего, Яш, сейчас меня подлечат, руки в макаронины превратят, и мы с тобой как обнимемся. Сплетемся и зацветем.       Волосы разметались на асфальте, рыжая грива вперемешку с склизкой венозной думалкой, губы посинели, глаза широко распахнуты. Говорят, что перед смертью запоминают убийцу, отпечатывается на тонкой сетчатке. Наверное, Яша излучает свет, ведь убили его два ярких прожектора. Не ломка, не дешевая бритва в аккуратном бумажном пакетике и даже не очередная неподелённая девчонка-шлюха.       На горизонте маячит настоящая темень, не предвещая ничего хорошего.       Дальше начинается эпилептическая вакханалия, прерываемая лишь сухими всхлипываниями и жалостными призывами подняться.       Да, прям так встать, по-модельному взмахнуть рыжими патлами, стыдливо растереть собственные мозги, как харчок по земле, и продолжить существовать. Мозг же, он так, для прикрытия, ведь есть же у всех, почему и мне бы не заиметь? А то сквозняк будет гулять по черепной коробке, заболеть на раз-два. Менингиты там всякие, пусть уж заткнёт пустоты. А вот пользоваться или нет - тут уже от индивида зависит.       Кто-то больно оттаскивает за сожженные белые волосы, тычет вонючей ваткой в нос.       Картинка начинает кружиться.       Качающий головой Катамаранов, сильные руки на боках, и Жилин, повторяющий как мантру: "Дышите, голубчик. Только дышите".       Все образует градиент от рыжего к синему и кроваво-красному.       Белая простыня закрывает заляпанное кровью лицо, скрывает порнографию, предназначенную для Смерти и Аида. И их шаловливых ручек.       Роза истошно воет, пытаясь выкрутиться из цепких рук, а дальше болезненный укол куда-то и всепоглощающая пустота. ***       И до отвращения громкий звонок во входную дверь. - Р-роз, нас кажись опять того-этого, заливают.