В болезни и здравии... ничто не разлучит нас

Баки дотрагивается до него постоянно и отсыпается, неудобно изогнувшись на стуле рядом, когда он приходит в себя, а первые пару дней это нечастые, непродолжительные моменты бодрствования. Не то чтобы Брок был против прикосновений, но это первый звоночек. Второй — абсолютно непробиваемое молчание. Нет, они разговаривают — точнее он говорит, а Барнс в одно-два слова ему отвечает — но не о том, о чём действительно стоит поговорить. Ни орать, ни рычать у Брока пока не хватает сил. У него едва получается добраться до туалета самостоятельно в конце первой недели своего пребывания в больнице. Каждый раз Джеймс хмуро нависает над плечом, не пытаясь дать ему хотя бы подобие уединения, и цепляется за края больничной робы. На днях Стив совершил давно запланированную попытку извиниться, но был прерван на полуслове и послан на хер. Его вины в случившемся с Рамлоу не было. А в сюсюканиях и потаканиях Баки он виноватым себя не считал. Джеймс эстафету за другом не принял, предпочитая молча грызть себя заживо изнутри. Очень хотелось ему вмазать, но швы могли разойтись от усердия, приходилось сдерживать свои порывы. К концу второй недели их с Баки с облегчением выпроваживают домой, вручая толстый пакет рекомендаций и предписаний в руки Барнса. Роллинз обзаводится привычкой тусоваться у них дома чаще, чем бывал в больнице. Он пользуется запасным ключом, который ему когда-то давно отдал Брок, чтобы выбирать, кажется, самые неподходящие моменты для своего появления. Учитывая их взаимную с Барнсом непереносимость друг друга, в действиях Джека четко прослеживался мстительно-садистский план по выживанию Баки из зоны комфорта. Хуже всего то, что он, непонятно почему, работает. Они и раньше сталкивались лбами, но отступать приходилось не Баки. — Я люблю тебя, Джек, ты знаешь, — как-то стоя на кухне и обнимая друга за плечо, спокойно говорит Брок, рассматривая из окна магазин, куда сбегает Джеймс при каждом появлении Роллинза, — но гнобить его не позволю. Заканчивай с этим, чтобы это ни было. Последняя фраза — ещё не приказ командира, но уже и не дружеская просьба. — Я в порядке. Руки-ноги целы. Голова, какая-никакая, присутствует. Оставь его в покое. Ему и так херово. — О нём ты думаешь, а на всех остальных насрать, да? — низко рычит Роллинз в диапазоне привычно спокойных обертонов, сбрасывая его руку. — Твоё сердце не билось, Брок, сорок шесть проклятых секунд. Ты хоть представляешь каково это? Отсчитывать каждую из них как последнюю. Скажи спасибо, что никто не пытается его убить. Джек уходит без крика, без хлопанья дверью — всё это свойственно бешеной натуре Брока — но от тихой ссоры не менее тошно на душе. Во всем, что касается Барнса, они никогда не придут к пониманию. Заканчивается третья неделя. Брок готовится выйти в свой первый неполный рабочий день. Они впервые трахаются, не осторожничая. На коже Брока остаются следы от зубов и пальцев Баки, обещая стать пурпурно-алым напоминанием на несколько недель вперёд. Они катаются по кровати, сбивая простыни и наваливаясь друг на друга немалым весом. Всё, чего так долго не хватало, наконец возвращается. Но что-то чувствуется во всём этом, другое, не такое как прежде. Вроде и та же грубоватая хватка, и знакомый звук разорванных простыней под пальцами, те же яростные движения бедрами навстречу бедрам. Но что-то расплывчато-недосягаемое переливается в маренговых, затуманенных страстью глазах, ускользая от понимания. Что-то, что приходит поздней ночью с тихим звуком застёгнутой молнии на собранной дорожной сумке. В свете уличного фонаря, что прожектором выжигает дальний угол спальни, полностью одетого и готового к побегу Баки отлично видно. Брок приподнимается на локтях и пытается проморгаться спросонья. Он так вымотался, что едва может соображать, но инстинкт срабатывает раньше, чем приходит понимание. Его негромкий низкий голос в ночной тишине квартиры звучит оглушающе. — То есть всё. Вот так вот просто выбросишь нас в помойку? Всё, через что мы прошли... — Да нихуя это не просто! — с запозданием орёт Баки, зверея, и с ненавистью швыряет сумку на пол. Брок заражается его яростью моментально, слетает с кровати как есть — голый и злой — шагает из темного угла ближе к свету, желая вцепиться в идиота, душить, трясти и бить, пока не вколотит здравый смысл в его тупую башку. И не может даже замахнуться под взглядом блестящих кошачий глаз. — Не могу больше жить в страхе, — сипит Джеймс и смотрит в самую душу, и режет по-живому словами, — изо дня в день бояться и ждать. Не могу, пойми, нету сил... У Брока в голове проносится столько мыслей, заверений и клятв, что облечь в слова хоть что-то из них не получается. Он хочет сказать «я не умру», но это неправда, «я буду всегда с тобой» — ещё одна ложь. Для Баки лучше не иметь его вовсе, чем со временем неизбежно терять. И эта простая в своей честности истина разъедает Броку душу, добирается до сердца. Больно, и нечем помочь ни ему, ни себе. Он прижимает ладонь к шраму на боку, который в последний раз рассматривает Барнс, до того как его глаза пустеют и высыхают. Он подбирает с пола сумку и выходит за дверь. — Ублюдок! — орёт ему в след Рамлоу, сгибаясь пополам. — Я тебя не отпускал! Я тебя не отпущу... Где-то мили спустя Баки повисает на шее Стива, оставляя мокрый след на тёплой спросонья коже, неразборчиво, взахлёб бормоча: — Я не справился, Стиви... Я всё похерил.