Легенды Побережья

Ларетар пыхнул трубкой и поморщился от попавшего в глаза дыма. Табак был хорошим, амнийским, не драл горло, не вонял древесной стружкой и перепрелой травой. И, главное, был сейчас единственным напоминанием, что где-то в мире существовали хорошие вещи. Уют, налаженный быт, хороший алкоголь и курево, толковые лекари и травники, компания, не вызывавшая острых приступов ненависти ко всему живому. Банально - одеяла от которых не начинало чесаться тело. А раз это необъятное, неописуемое, хорошее "все" где-то теоретически существовало, то можно какое-то время потерпеть его отсутствие в своей жизни. Было глубоко за полночь, но спешить завтра было некуда, не надо было с самого утра куда-то бежать, кого-то убивать, что-то искать. Отбегались на ближайшие дни. Эвелин едва-едва выкарабкалась, Иллидия растратила себя всю, а паладин, похоже, дошел до края собственной неубиваемости. А в прочем, ему-то как раз полезно было бы поразмышлять о смерти, глядишь, поумерил бы собственную кровожадность. Ведьмино зелье сработало как надо. Они попали в нутро крепости, где камень и паутина боролись друг с другом за жизненной пространство, как конкурирующие банды Лускана за никому кроме них ненужный проулок в трущобах. А они вчетвером продирались по этой ничейной территории, обходя завалы и продираясь сквозь свитые пауками занавесы. Ларетару казалось, что его врожденное дворфийское чувство направления постыдно дезертировало, и найти выход обратно на свет он уже не сможет. Им попадались дроу, творившие какие-то мерзотные в своей кровавости ритуалы. Дворф отмахивался от воспоминаний об ужасе, застывшем на лицах жертв. Тех, у кого еще сохранились лица. Все они были мертвы, и это было к лучшему. Выжить с такими увечьями было бы незавидной судьбой. Он мог только догадываться, как это тошнотворное зрелище действовало на Лидди, какие воспоминания будило. Темные эльфы чувствовали себя в затянутых паутиной залах как в родном Андердарке, где тоже было темно, душно и где каждый закоулок вызывал приступы клаустрофобии. Заклинатели состраивали очень удивленные рожи, когда к ним из полумрака выходил не очередной паук, а хорошо вооруженный отряд искателей приключений. Стоило удивлению схлынуть, как дроу начинали шипеть, скворчать, стрекотать и издавать прочие непотребные звуки, выражая недовольство от вторжения чужаков. Приходилось доступными средствами объяснять, что так надо, так правильно, и никаких причин злиться нет. Так фишки легли, карты раздались и кости упали, и придется заклинателям немножко отправиться на встречу с создателями. Сами могут выбрать с кем именно - Селдарином, Ллос или Белафоссом. Он оглядывал спутников, убеждаясь - на ближайшие дни у них у всех будет стойкое желание бросаться в бой с темными эльфами без всяких рассуждений, что бывают же и хорошие, нормальные, АДЕКВАТНЫЕ представители этого народа. На нижнем уровне им попался дерро - мелкий, тощий и грязный. Он чесался, посекундно оглядывался, словно ожидал, что вот-вот кто-нибудь вылезет из темноты и попытается его сожрать. Ведьмин ученик на его фоне казался воплощением телесной и душевной чистоты. Безумен дерро был как сходка цирикистов. Предлагал купить паучьи яйца. Обещал, что "Великая Мать" очистит всех достойных. А недостойные станут ей пищей - и в этом и заключена высшая мировая справедливость. Безумца они не тронули. Теоретически, конечно, его можно было вытащить наверх, отвести к ильматари, хельмитам ("Нет, не Золотому Оку!"), друидам, и пусть те уже приведут его к лучшей жизни. Только кому это, в действительности, надо? Дерро - точно нет, он был в своем элементе, завершал, можно сказать, ансамбль разрушенной дворфийской крепости. А у них не было на непрошеную благотворительность времени. И желания. В голову Ларетару вообще закрались подозрения, что облагодетельствовать несчастного уродца хотела одна Иллидия. Эвелин явно разделяла его собственную точку зрения - предоставить судьбе и не тащить насильно к свету. Не пропадет, раз до сих пор дожил, то и дальше справится. А вот паладин - глаза никогда не врут - явно прикидывал, будет ли это убийством из милосердия, а если и нет, то насколько сильным прегрешением окажется? Ну или Ларетару показалось. Но этот целенаправленный, оценивающий взгляд он на всякий случай заприметил. Мало ли по какому признаку удастся предсказать, что фанатика прорвало? Засмотревшись на черноту он и не заметил, как трубка погасла. На душе было темно, как за окном. На уме - одни сомнения. Им нужно было идти дальше, в Граклстаг, за Лунной Слезой, но не получалось. Они были заперты в бесконечности Бесконечных болот, застряли в трясине в буквальном и переносном смысле. Ларетар посматривал то на свечу, слишком тусклую для общего зала, то на Иллидию занимавшуюся его недолеченными ранами. Он как мог отвлекал себя теми или иными мыслями от тех смущения и неудобства, которые испытывал сидя перед жрицей раздетый по пояс. Виновато в этом, наверное, было молчание, неподобающее старым друзьям. И эта тишина требовала что-то сказать, чтобы все стало как раньше - привычно и понятно. Но на ум не шло ничего полезного. Пальцы эльфийки протирали паучьи укусы какой-то настойкой из ведьминых запасов. И эти нежные касания будили в Ларетаре желание просто наконец открыться ей, рассказать что дружба давно переросла в любовь, и к баатезу последствия. Но Ларетар хмуро продолжал молчать. Он слишком хорошо понимал, что сейчас для нее признание будет как удар в спину - не готова она к таким изменениям. При всей их изменчивости и легкости эльфы были подобны дворфам в очень многих аспектах. Может когда они найдут Слезу, на волне радости... "В Бездну все. Я ведь тоже не готов. Мне страшно. Ну скажу я сейчас, и что дальше? Она начнет меня сторониться, чтобы не причинять боли, что не может мне ответить взаимностью? Да и кто и когда видел, чтобы эльфийские женщины влюблялись в дворфов? Да даже будь я эльфом, ничего бы не поменялось. Она же умная, мудрая, она суть видит, внешнее для нее несущественно. Поэтому и нельзя ей ничего сейчас говорить." Он противоречил сам себе, знал об этом, но страх лишиться надежды был сильнее. "Как там говорят? В море много другой рыбы? Плевать, я не хочу спугнуть свою золотую рыбку!" - Ларетар, ты слышал, о чем рыцарь говорил с тем несчастным на алтаре, пока я пыталась спасти Эвелин? - что-то раскаленное тыкало в грудь Ларетара от тихого усталого голоса Иллидии. - Нет. Но ради здоровья этого фанатика, надеюсь, о том, как открыть клятый портал. Жрица на миг приостановилась и посмотрела ему в глаза. - Это наш единственный шанс попасть в Андердарк. - Хочешь, что бы я узнал точно? - он смотрел на нее в ответ. Даже если Лидди сейчас попросит пытать рыцаря, расчленяя на мелкие кусочки, он это сделает не задумываясь. Во-первых, несмотря на все, чертов фанатик это заслужил - Ларетар прекрасно помнил с чего началось их путешествие. А во-вторых, должно же на что-то сгодиться его темное прошлое. - Нет! Нет! - она испугалась, прочитав в его глазах мрачную готовность на все. - Нет... Она задумчиво посмотрела в темное окно. Густые ресницы бросали тень на ее ясные глаза, надежно скрывая от Ларетара ее мысли. - С каждым днем мне все сложнее думать о чем-то кроме Слезы, я... просто боюсь. Боюсь ее не найти. Сердце Ларетара разрывалось. О чем он только думал? Все в мире неважно, кроме возложенной на Иллидию миссии. - Мы могли бы пойти дальше вдвоем. Он плохо верил, что только что предложил бросить Эвелин на попечении болотной ведьмы и паладина-маньяка. Но слова слетели с губ сами, легко, как само собой разумеющееся. Воительницу было жаль, но Иллидия и ее счастье и будущее перевешивали. Эльфийка уверенно покачала головой. - Друзей не бросают. Ларетар тихонько вздохнул, переводя дух. Его поспешное глупое преложение было мягко и милосердно отвергнуто. И иначе и быть не могло.

***

"Почему такие люди обречены на боль и горе?" Легко было бы думать, что если ты "святой воин", то все вокруг будут относиться к тебе с тем почтением, которого требует приверженность борьбе со злом. Но мир существовал по другим законам, по которым все нужно было оплачивать звонкой монетой. Люди крайне быстро забывали добро, особенно если оно было чем-то абстрактным, вроде спасения мира. Однако же в любых законах были лазейки, а то и откровенные бреши. Джейвен еще долго бы смотрел в незнакомый потолок, пытаясь понять где это он оказался, если бы дверь комнаты не приотворилась и из-за нее не выглянуло смутно знакомое лицо. Лицо, озарившееся такой радостной улыбкой, какую Джейвен не видел, пожалуй, с тех пор как вышел из собора Обители с головой Рохини в руках. Точь в точь такие же лица были у ополченцев, державших вторую линию обороны. - Вы очнулись! Вы нас так напугали вчера! Я подумал... Голова была настолько затуманенной и тяжелой, что Джейвен постепенно съехал с голоса парнишки на складывание воедино головоломки последних событий. Дорога до хижины ведьмы, длинная, опасно длинная, иссушившая все силы, что в нем оставались. Волевое усилие - не дать отчаянию взять над собой верх. Ибо отчаяние - смертный грех. Для служителя Бдительного - губительный. Поначалу Эвелин казалась ему легкой, бесплотной. Но только поначалу. Смотреть на нее тогда было страшно. Растрепавшиеся рыжие волосы падали на обескровленное лицо, неприятно контрастируя с медленно синеющей кожей. Странно, ему всегда казалось красивым алое восходящее солнце на тусклом голубоватом небе. Те несколько минут, прежде чем светило начнет все окрашивать в золотистые, алые и огненные тона. Но в живом существе эти цвета резко потеряли очарование. Отпущенное время истекало, и дальше помочь смогло бы только воскрешение. Но и способного на такое чудо священника поблизости не было. Он и хотел бы бежать, но не мог. Кустарник жадно цеплялся за доспехи, хлестал со всей силы, а топи хватали за ноги, словно сговорившись не выпускать из своей глотки людей. Конечно, он все-таки споткнулся несколько раз. И стоя на коленях в луже ледяной воды, просачивающейся в сапоги, пропитывающей штаны, несущей смертельный холод, он чувствовал горчащую на губах усмешку. Говорил же ему наставник, спасая кого-то - привязываешься к нему, и тем сильнее, чем больше усилий приложено. С каждым мигом, с каждым шагом командиршу было сложнее воспринимать как хитрую демонопоклонницу, из необходимости прикинувшуюся невинной жертвой инфернальных интриг. Зачем было так стараться ради еретички? А ради несправедливо обвиненной не-еретички? Ему всегда говорили, что он невыносимо, до смерти раздражающе упрям. И эти проклятые - во истину Бесконечные! - болота были самой жесткой проверкой его стойкости. Испытание не окончилось, даже когда сапоги коснулись не мягкой земли, а твердого дерева моста ведущего к деревне. Он отдал Эвелин в руки ведьмы. Кажется, успел даже объяснить, что от нее требуется. И его начало накрывать тьмой. Мысли стали вязкими и неподвижными. Онемевшими. Он видел окружающий мир, но не осознавал его. - С вами все в порядке? "Эдди, его зовут Эдди." Джейвен встряхнул головой, отгоняя мороки дня вчерашнего. Взгляд паренька был внимательным, искренне обеспокоенным. Сострадательным. И Джейвен не был уверен, что заслуживал этого. Весь предыдущий опыт утверждал именно это. К горлу подкатил комок. Последним человеком на этом свете, беспокоившимся о нем, был Рутран. Все остальные смотрели или с ужасом, или с подобострастием. Иногда с ненавистью. В общем-то, он получил то, чего хотел. Врагам - враг, для остальных бронзовая статуя героя, но не живое существо. И неожиданно, в этой толпе - парень искренне переживающий. Который скорее всего и унес его с промерзшей улицы в тепло, одни боги ведают как. Извиняющаяся, виноватая улыбка паладина медленно исчезла. Распятое на алтаре тело - нет, живой человек с трудом приподнял голову и помутившимся от боли взглядом смотрел в упор на паладина. - Мертва... она мертва... наконец-то... Хриплый, сорванный голос - подарок десяток, если не двух, кинжалов и мечей, пронзавших грудь, ноги и руки мужчины. Он должен был быть мертв, но даже пытался скривить губы в улыбке. - Дроу... пытали. Призвали... паучиху. Моей кровью привязали ее. Он задыхался на каждом слове, хватал воздух. Исколотая грудь вздымалась, причиняя еще больше страданий. Джейвен беспомощно оглянулся на эльфийку. Но ее исцеляющих молитв не хватило даже на Эвелин. Она ничем не могла помочь этой несчастной душе. - Ушли в портал... закрыли за собой... Я слышал... Колсеншеа'орбб... портал откроется... сказать колсеншеа'орб над жаровней. Паладин опустился на колени рядом с мужчиной. - Чем вам помочь? Дурной вопрос. Чем он может помочь - сейчас, когда божественной силы исцелять в нем почти не осталось. - Смерть. Быстрая смерть... боль невыносима. Пальцы мужчины дрогнули, словно он хотел протянуть руку Джейвену. - Передайте сыну кольцо... скажите... я горжусь ими... Одного быстрого взгляда было достаточно, чтобы подтвердить догадку, но Джейвен все равно упрямо уточнил, надеясь неизвестно на что: - Вы - Керендор Миллнер? - Да... кольцо - Эдди! Обещайте! - Клянусь честью и благосклонностью Хельма, я передам кольцо Эдварду. И отомщу за вас. - Хорошо... Я... готов. "Почему такие люди обречены на боль и горе?"

***

Иллидия потерла виски, в безнадежной попытке унять не головную боль, но отчаяние. Сеханин не оставила ее, жрица это чувствовала, но даже простейшая молитва не приносила результатов. Магия, природная, тайная или божественная - часть любого дитя tel'quessir. Но из нее словно вытащили это естественное сродство с Плетением. "Я перенапряглась." И сколько времени должно пройти, чтобы она снова услышала свой дар? Но если бы она в бою не исцеляла и не благословляла своих спутников, они были бы мертвы. Или Ларетар лежал бы без сознания, как Эвелин. А паладин скорее всего попрощался бы со своими легкими - не отделавшись простыми ушибами там, где были бы переломы ребер. Так что же ей оставалось делать? Она была хорошим лучником, но от хитина Рилфанг стрелы отлетали. Она была обучена сражаться мечом, но даже Эвелин с трудом смогла прорубить броню бебилит. Эльфийка вздрогнула, вспомнив, как похожая на копье лапа в ярости бьет в сердце воительницы, как брызгами искр разлетаются кольца кольчуги, как Эвелин тряпичной куклой соскальзывает на каменный пол, как лужей растекается кровь. Что же ей нужно было сделать? Она истратила все, что ей было отпущено. Последние капли своей силы влила в воительницу. Настолько, что почувствовала себя пустым сосудом, дотошно, досуха протертым изнутри. Единственный миг полного, всеобъемлющего понимания между ней и паладином случился, когда Иллидия подняла свои фиалково-голубые глаза к его серым. И паладин опустился рядом и наложил свою ладонь поверх ее руки, и через Иллидию потекла чужая сила - жесткая, бесстрастная, совсем иная чем та, которой Сеханин наделяла ее. Но проходя через жрицу, она удваивалась, как эхо в каньоне, как солнечный луч от зеркала, приобретала мягкие отзвуки, глубину. Иллидия видела как заостряются черты лица паладина, сереет кожа, словно он перекачивал в Эвелин собственные жизненные силы. И возможно так это и было. При всем сходстве божественной магии, то, что даровалось воинам веры было намного интимнее завязано на самую их сущность, чем дар врачевания священнослужителей. Лечение - собственной жизнью, проклятие - осколком собственной души. И чудо произошло - воительница приоткрыла глаза. - Сссехан-нин? Ее взгляд из-под слипшихся ресниц блуждал по лицу Иллидии, но едва ли воительница воспринимала реальность в полноте. - Предсмертный бред? Ты ее точно лечить пытался? Голос у Ларетара был... Иллидия не могла подобрать слов для описания. Не злой, не язвительный, не агрессивный, но все равно враждебный. Тяжелая рука в латной рукавице резко отпустила ее пальцы, будто прикоснулась к ядовитой змее. Ей стало страшно, когда паладин распрямился, нависнув над ними стальной глыбой. По настоящему страшно. Она вспомнила двух пленников из Пылающей Зари и с какой неприятной быстротой служитель Бдительного разделался с ними, не задумываясь. Что ему помешает это повторить? Ничего, совершенно ничего, ниточка понимания оборвалась также быстро как возникла. - Любой послушник в моем ордене знает, что его умения нужны и после битвы. Эта фраза крутилась в ее голове и сейчас, отражалась, искажалась, множилась. Иллидия не могла не признать, что оказалась в этот раз слабым звеном. Не справилась со своими обязанностями. Подвела остальных. Но все же - что еще она могла сделать? Ей не приходилось сражаться с созданиями подобными Рилфанг. Она и не заметила, как к ней зашел Ларетар. И не замечала до тех пор, пока перед ней мистическим образом появилась тарелка пряной похлебки. Посмотрев на своего хитро щурящегося друга, Иллидия улыбнулась. - Почему ты такой замечательный? - Потому что когда одним приходится думать о судьбе мире, другим надо подумать о более простых вещах. Иначе мир не выживет. Ларетар сел рядом с ней и принялся за свою порцию еды, довольный и спокойный. Надежный и крепкий. Сильный и храбрый. Самый лучший. Чью жизнь она бесповоротно испортила. "Мне нужно чаще благодарить мир, что в нем есть Ларетар."

***

Эдди с надрывом закашлялся. Этот страшный кашель повторялся далеко не в первый раз. Его не брали зелья исцеления болезней, ведьмины целебные сборы и наложение рук паладина. Стойкостью к любым попыткам лечения это напоминало Воющую Смерть, но абсолютно не совпадало с ней симптомами. Не было ни пустул, ни почерневших десен, даже температуры и головной боли - спутников простуды не было. Ведьма лишь пожимала плечами, жрица все еще не вернувшаяся в силу ничем не могла помочь. Паладин с его богами данным иммунитетом к болезням мог лишь фиксировать изменения. Но странная болезнь пока ничем кроме кашля себя не выдавала. Джейвен поморщился, словно это его легкие рвались наружу, но не обернулся. Лишь спросил, не отрываясь от того чем был занят. - Ты не думал, что лучше бы лежать в тепле? Он по голосу мог слышать слабую улыбку в голосе парня: - И заразить Ирэн? Я и так боюсь за нее. - Ей не лучше? Эдди вздохнул и задумался. - Должно было стать легче. Со временем, наверное? - с надеждой спросил он. Джейвен помолчал, думая о наставнике, о том, что последнее десятилетие мстит за его смерть, но скорбь не ослабевает, и уверенно и далеко не в первый раз за эти дни соврал: - Нет лучшего лекаря, чем время. И эту благоглупость было куда легче произнести, чем глядя прямо в глаза Эдди рассказать, что отец его умер мгновенно и не мучаясь. С какой-то стороны, так оно и было. Когда отрубаешь человеку голову - он умирает быстро. Понять поверил ли ему парнишка Джейвен не мог. А Эдди через пару минут решил поменять ему разговора: - А что вы делаете? Отец-то кузнецом был, но он больше гвозди, скобы да разную утварь делал. Джейвен кивнул на разложенную на столе кольчугу, и продолжил наматывать на прут стальную проволоку. - Кольца. Руки, отвыкшие от починки, не действовали также быстро как раньше, но к его собственному удивлению не забыли ничего. Скрутить проволоку в спираль, разрезать витки, отбить, расплющить получившиеся заготовки. Собрать их вместе в нужном порядке, мельчайшими колышками соединить концы, придав необходимую жесткость. Он помнил процесс до мельчайших деталей. Не то, чтобы он мог склепать новую кольчугу, но починить, залатать дыры, удлинить... - Я и не знал, что рыцарей учат кузнечному ремеслу. - Каждый рыцарь был когда-то оруженосцем, и каждый оруженосец должен уметь ухаживать за доспехами и оружием своего рыцаря. А оружейники просят слишком дорого и за починку, и за заточку... - Джейвен хмыкнул, смущенный непрошенным воспоминанием. - В одной мастерской я появлялся так часто, что мастер предложил пойти к нему в подмастерья. Деревенская кузница мало чем напоминала ту мастерскую — горн давно потух и много дней не знал тепла огня, мехи разорваны, инструменты раскиданы в беспорядке. Тому, кто попытался бы возродить ее, пришлось бы приложить усилия. - Разве странствующие рыцари не зарабатывают на жизнь, ну, совершая подвиги? Можно было, конечно, сказать, что за Рилфанг им никто и гнутого медяка не предложил, но обижать Эдварда не хотелось. И Джейвен вытащил на свет еще одно воспоминание. Грустное не столько само по себе, сколько омраченное запоздалым осознанием каким же паскудским образом орден Рукавицы обращался со своими рыцарями. - Деревенька под... Фандалином? Лейлоном? Сейчас я даже не вспомню. Бедная, но с огромным кладбищем. Нежить из могил начала подниматься, и моего наставника отправили проверить кладбище на активность некромантов, не начал ли кто-то поднимать армию из умертвий. А из зомби только гнилые внутренности вываливаются, отнюдь не мешки с золотом. И местным платить, кроме козьего молока и караваев, нечем. Священник Чонтии только целебными зельям снабдил, последними. Да даже если бы наскребли те крестьяне мешочек серебра, так это не деньги - слезы, и брать их стыдно. Но не бросать же людей без помощи? Парень почесал затылок, не желая верить, что сказки о несметных сокровищах, которые всегда находят искатели приключений, являются именно сказками. - А если... если, например, бандиты? Ну, они же грабят других, значит, что-то остается. Джейвен посмотрел Эдди в глаза и криво усмехнулся: - Все награбленное надо сдать местной страже. Если, конечно, в ней нет какого-нибудь особо ушлого бессовестного капитана, который за долю не спишет все найденное. И поверь, такие капитаны всегда хотят не меньше половины. Мир был откровенно поганым местом, в нем не было невиновных, а бессребреники встречались также редко как девственницы старше шестнадцати лет. - Ну а подземелья каких-нибудь страшных злодеев, логова драконов... - Чтобы туда сунуться нужно уже иметь что-то за душой. Убить дракона в его логове просто, если есть чем прорубить чешую. Как думаешь, столовый нож подойдет? Эдди так заразительно рассмеялся, что паладин тоже усмехнулся. Не уточнять же, что если дракон в своем логове, то он спит и просыпаться не намерен. И любой "герой", убивший таким образом дракона, может претендовать на хитрость, но не смелость. - Но откуда-то же берется все это оружие, которым можно рубить драконов, доспехи выдерживающие огонь и холод. Если никто не может себе этого позволить, зачем их создавать? И потом, я же видел ваши латы, они-то откуда? - Потому, что люди которые могут себе все это позволить существуют. Самые богатые люди в Королевствах - купцы, Эдди. Но если бы я не вышел на невервинтерские купеческие дома, кровно заинтересованные в очищенном от бандитов и чудовищ Верхнем тракте, я все еще ходил бы в ржавье. - Он помолчал и ответил на вторую часть вопроса, - у моего нагрудника с внутренней стороны три клейма стоят - мастера его выковавшего, торгового дома Нидрис и церкви Хельма. Чтобы я не забывал на чье золото эта роскошь, я думаю. Джейвен вздохнул, посмотрел в темный потолок кузницы и пожал плечами, сдаваясь. - Тебе бы госпожу Эвелин расспросить, как живется искателям приключений и безземельным рыцарям. Я - исключение из правил. И тем не менее, я в заброшенной кузнице чиню чужую кольчугу, потому что новую рядом нигде не сыщешь. Надо было, наверное, соглашаться на предложение того кузнеца? Эдди сморщил нос, зашелся в кашле, и спустя минуту все-таки возразил: - Нет. Кто бы тогда убил Паучиху?

***

Если бы Эвелин спросили, что она помнит последнее, ответ ее был бы шокирующе-странным - бальный зал во дворце лорда Неверэмбера. Она до мельчайших деталей могла бы описать платье в которое была одета - темно-зеленое, расшитое золотом, блестящее как чешуя змеи, украшенное воздушным кормирским кружевом черного цвета. Восточная тончайшая вуаль не скрывала лицо и оплетенные жемчугом волосы, а только укутывала их прозрачным туманом. Наряд было настолько дорогим, что Эвелин с трудом могла поверить что вообще оделась в эту пошлость. И в то, что танцевала. А она танцевала, меняя кавалеров, одного за другим. Дворфийский лорд из Мифрильных Залов, утонченный эльф из Сильверимун, невервинтерские дворяне - без счета, какой-то наглый уотердипец, оттоптавший ей ноги. Последним ее партнером был облаченный в алое лусканец, закрывший лицо рогатой маской, хотя бал и не был маскарадным. Даже сквозь слои ткани она чувствовала на талии его обжигающе горячие руки, излишне крепко сжимающие ее, излишне сильно прижимающие к себе. - Милорд, - голос ее был несколько более низким и страстным чем обычно, - в конце-концов, я замужем. Вы же не хотите вызова на дуэль? И ничто в произнесенном ее не смущало. Ни одно слово. - Миледи, танец ведь и предназначен для того, чтобы дама могла не опасаться гнева ревнивого мужа. Тем более, что я предложил вам нечто большее, чем банальное единение смертных тел, на которое только и способен ваш калишит. И вы даже приняли мое предложение. - Милорд, я не понимаю, о чем вы говорите. - Разве я не одарил вас символом моей власти, разве вы не носите мое кольцо? Не взяли в свои изящные руки бразды правления над делом моей жизни? Разве я не одаривал вас своей силой? В доме собраний, в бою с Тенью и на болотах. С горящими от гнева щеками Эвелин разорвала настойчивые объятья кавалера, не обращая внимания, что этим разрушила рисунок общего танца. В конце-концов, разве не она сегодня королева, чьего внимания все добиваются? Притаптывая бархатной туфелькой, она внимательно рассматривала наглеца. Ростом и шириной плеч мужчина затмевал многих. Наряд отставший от моды примерно на столетие был тем не менее новым, только что вышедшим из-под руки портного. Грудь и плечи были расшиты золотой нитью, складывающейся в объятый пламенем треугольник с перевернутым солнцем. Золотистый плащ с бахромой ниспадал водопадом до пола. Все портила маска - хищный оскал какой-то жуткой твари с огромными рогами. - Кто вы, милорд? Вы скрываете свое лицо, назовите хотя бы имя. - К чему же тогда маска, миледи? Более того, вы и так все понимаете уже. И она понимала. О, она понимала! Испытывая только еще больше гнева от этого. И что он хотел от нее, этот посланник прошлого, и что ей нужно было сделать. Не проясненным оставался лишь один вопрос. - Почему я?! - Ну, а кто же? Какой-нибудь горячий сорвиголова? Или ученый сухарь? Упасите боги. Красивая женщина способна покорить всех куда успешнее, миледи. Возможно, ваша кандидатура - единственное в чем я совершенно уверен. Конечно, ваша эльфийская спутница могла бы тоже взять мое кольцо, но к чему такая рокировка, она хороша и на месте великомученицы и страстотерпицы. И Эвелин снова четко знала, о чем он говорит. Ужас впивался острыми пальцами в ее обнаженные плечи, хватал за золотое ожерелье, стискивая горло. - Я не допущу этого! Слышите? И прекратите наконец врываться в мои... - Сны? - усмехнулся собеседник и... Эвелин села в постели.

***

- Что мы празднуем? - Эвелин постаралась задать вопрос как можно четче. Шума и неестественно бурного веселья вокруг было через край. Женщины взвизгивали и хихикали, мужчины хохотали. Собственно, за столом их осталось четверо. Все остальные болтались по общему залу в пародии на танцы под аккомпанемент самодельной скрипки, бубна и пары жалеек. - Победу отважных героев над силами зла, - отчеканил паладин и опрокинул без всякого удовольствия третью по счету чарку. Булькала в ней неприглядная домашняя сивуха. Сидевший напротив него захмелевший мужик, заросший бородой до глаз, хитро прищурился и заявил: - А не перепьешь! - Наливай, - процедил рыцарь. Было налито. И выпито. Мужик кхекнул и смачно откусил сразу половину соленого огурца. - На болотной водице, что ли, настаиваете? - угрюмо спросил Ларетар, приговорив свою порцию сомнительного напитка. - А тож! - обрадованно воскликнул мужик. - И ведьминых бородавках! - Поймав взгляд Эвелин, он все-таки соизволил пояснить исключительно для нее, - ну, трава такая с шишечками... - Да ваша ведьма своими бы и не поделилась, - голос Джейвена способен был прорезать своим сарказмом и камень. Воительница вздохнула и отвела взгляд, пытаясь отрешиться от шума и собрать мысли воедино. Она очнулась вчера, глубоко за полдень, в деревенской гостинице. Запах лекарственных зелий был настолько сильным, что живот свело судорогой. Кто-то заботливо забинтовал ее раны, одел в чистую рубашку. Постирал и разложил одежду на стуле. Даже ее кольчуга оказалась перебрана и залатана, везде где ослабли кольца. Неумело, словно разучившись, она оделась и спустилась вниз. Вид спокойно и меланхолично куривший у окна Ларетара немного успокоил ее натянутые нервы. Из кладовки появилась Иллидия с настолько бледной и усталой улыбкой, что непонимание происходящего Эвелин только усилилось. На ее вопросы эльфийка и дворф отвечали уклончиво, ссылаясь на неважность всего остального в свете ее возвращения в сознание. Это - самое главное, а все остальное быльем поросло. Эвелин снова нашла себя на странном празднике, где все вели себя непривычно... и неприятно. Еще до начала "веселья" жрица участвовать отказалась, сославшись на усталость и необходимость восстановиться. Сэр Джейвен криво ухмылялся, глядя на приготовления деревенских. А Ларетар просто пожал плечами и сказал, что местные обычаи - святое. И когда разнеслась весть, что "одна из спасителей" вернулась в мир живых, тут-то крестьяне и решили отметить победу. Оглядывая общий зал сейчас, воительница осознала, что деревня-то была куда населеннее, чем казалось в первые дни. Совсем даже не заброшенной. Мужик хохотнул и Эвелин передернуло от этого грубого, громкого звука. "Господи, да что происходит? Почему я ничего не помню? Мы же уходили в крепость на болоте, к порталу в Андердарк. Что там, Бэйна вам в тещи, произошло?!" - Как можно гордиться убогостью своего пойла? - вскинув глаза к потолку неизвестно кого вопросил Ларетар. - Крепостью! - перед носом дворфа резким жестом сжался волосатый, заскорузлый кулак, как физическое воплощение и подтверждение заявленного качества. На губах паладина появилась такая усмешка, что в другом месте его или уже бы вызвали на дуэль или вульгарно попытались дать в глаз. Не то чтобы Эвелин за него опасалась, но какой жизненный расклад вообще мог высокомерного инквизитора привести за один стол с таким собутыльником? Рыцарь - и пить с мужиком в дырявых, мхом залатанных сапогах? Джейвен подцепил одними кончиками пальцев бутыль, расплескал на три чарки, перехватил потянувшуюся к налитому руку Ларетара... Эвелин могла поклясться, что ее челюсть валяется сейчас где-то на полу. Паладин приговорил одну чарку за одной. Просто, быстро, буднично и не закусывая. - Семь. Пей. Из горла мужика раздавались неосмысленные звуки. Прокашлявшись он посмотрел на бутыль, раздумывая пытаться ли повторить. Что вызывало такие мыслительные усилия Эвелин просто не понимала. Чтобы осознать глупость употребления алкоголя такого качества в подобных количествах - думать вообще не требовалось. Это было самоочевидно. - Пей! - наверное, приказы своим солдатам паладин отдавал также, резким напоминающим лай сторожевого пса рыком. Мужик решительно сжал лопатообразную ладонь на горлышке бутылки, вылил остатки... Его рука застыла, не донеся до рта ни капли, а потом и вовсе опустилась вниз. - Согласен, меру надо знать, - Джейвен встал, так, словно оставался трезв как в день своего появления на свет. Прежде чем Эвелин успела и глазом моргнуть, паладинский алый поддоспешник стремительно рассек толпу серых, бурых, неопознаваемо темных кафтанов и армяков и исчез за входной дверью. - Твою ж налево, благородь, умеешь же ты все опоганить, - пробормотал Ларетар и уронил голову на сложенные перед собой руки, лишив Эвелин возможности попытаться что-то прояснить. Пока воительница с трудом осмысливала происходящее, рядом с ней на скамью свалилась парочка, решившая предаться плотским утехам прямо здесь. На отсутствие уединенности они не обращали внимания. Женщина бездумно улыбалась, мужчина беззастенчиво ощупывал ее необъятных размеров груди. Оба наслаждались процессом, хотя что под этим грубым шерстяным корсажем можно было почувствовать? Подол платья задрался вверх по плотным женским ногах. Один вязаный чулок сполз и болтался грязной тряпкой, второй каким-то чудом еще удерживался, перехваченный ремешком под коленом. Почему-то именно вид этих чулок, а не хозяйски оглаживающая женское бедро мужская лапа, заставил Эвелин подскочить. К ней не прикоснулся никто и пальцем, слова не сказал, даже не посмотрел в ее сторону, но ужас - остаться здесь и найти себя отбивающейся от рук незнакомца - затопил ее разум и заставил быстрее стрелы вылететь на улицу. Паладину, даже злому и пьяному до белизны в глазах, в голову не пришла бы такая мысль - насильно прислонить ее к стеночке или тащить в ближайшие кусты как дешевую потаскуху. И никому другому он тоже бы не позволил. Должны же были сработать если не хельмитские догматы, то хотя бы сословная солидарность? Она за свою жизнь не видела еще, чтобы хоть один высокородный спокойно позволил черни надругаться над женщиной своего ранга. На улице ее пробило морозом. Но лучше уж мороз и чистый воздух, чем оставаться каплей воды в перегретом масле. Голове медленно вернулась ясность, и не рассуждающий ужас ее понемногу отпустил. Отбиться от нежелательного мужского внимания она была вполне в состоянии сама, если нападающих не больше трех. В ином случае, лучше сразу попрощаться с жизнью. "Прекрати накручивать себя," - она зло оборвала себя, запрещая выстраивать в голове сюжеты, один непригляднее другого. "Что меня вообще так напугало?" Эвелин подняла глаза к Селуне, королевски неторопливо шествовавшей по небу. Вот кому хватало спокойствия и выдержки. Селуне, ночному небу и искрящемся серебром мелким снежинкам. "Просто я пропустила неделю в жизни мира. А он не будет стоять на месте, дожидаясь меня. Пройдет пара дней и все встанет на свои места, как прежде." Она, наконец, заметила сгорбившуюся фигуру на лестнице. Сцепленные в замок руки с отблескивающим золотом кольцом-печаткой. Бессильно повешенную голову. - Как вы? - вопрос сорвался сам собой. Выражать страдание, скорбь и отвращение ко всему сущему паладин умел в совершенстве. Джейвен ответил глухо, не оглядываясь. - Не берет меня эта дрянь. Ожог, отравление и больше ничего. Разочарование было почти таким же сильным, как недавний страх. "И больше ничего." Эвелин помнила отца, заканчивавшего одну бутылку бренди за другой. Пытавшегося забыть то ли что-то конкретное, то ли все на свете, но уверявшего, что все в порядке. На ее попытки как-то подействовать, возмутиться, он лишь виновато улыбался и повторял: "Не ругай пьяного сразу, дождись, когда проспится и будет чувствовать себя виноватым." "И больше ничего" - означало "я хочу забыть что-то неприятное, но не могу". Первейшая мужская слабость, побег от проблем, отсрочка неминуемой казни. Перед глазами воительницы вставали деревенские бабы и низкорожденные горожанки, с одинаково застывшими от безнадеги лицами волочившими своих "сокровищ" из таверн. К ним присоединялись дворянки с омерзением и стыдом в глазах, обнаружившие что их "супруг и господин" изволил залиться до самых глаз и уснуть с громогласным храпом посреди пиршественного зала. Она не от такой судьбы сбежала в вольные искательницы приключений? И все, что из этого получилось - незаконнорожденный ребенок, моря пролитой крови и гонявшийся за ней по всему Побережью падший паладин, с приступом острой жалости к себе. Последний вообще не должен был быть ее проблемой. Она уже совершенно забыла, что выгнало ее на улицу, под безразличный свет Селуны, и думала только о том, что все что ей нужно сделать сейчас - это развернуться и уйти. Наверх, к Иллидии. Попытаться уснуть. Но что-то не давало. Было это встававшее перед мысленным взглядом растресканное ветвями деревьев серое небо, качавшееся с непривычным ритмом более широких чем ее собственные шагов и звук чужого тяжелого дыхания, или тоскливая фигура отца, медленно напивающегося под портретом матери, - она так и не разобралась. Сострадание? Или жалость? Может, пресловутое женское стремление "обогреть и утешить"? Что он вообще успел за неделю такого сотворить, чтобы напиваться до беспамятства? Эвелин смахнула снег с лестницы и села рядом. - Мы кого-то не спасли? Судя по тому с какой скоростью к ней обратилась пара серых, удивленно расширившихся глаз - вопрос попал в цель. Паладин смотрел на нее с выражение лица человека, пытающегося говорить на чужом языке и не находящего нужных слов. Пытался даже пару раз начать и замолкал мгновенно. Дверь гостиницы за ними распахнулась. Кто-то вывалился оттуда, неверными шагами дошел до края платформы и, не стесняясь, с радостным вздохом облегчился вниз в мутную воду. - А чой-та вы тут? - заплетающимся языком поинтересовался вышедший. - Холодна! Снеж-жок! Не дождавшись ответа, человек оправил штаны и уковылял обратно. "Боги," – не сдержавшись тихо выдохнула воительница, и уронила голову в ладони, - "когда это все закончится?!" Терпеть общество тонущих в собственной духовной и физической грязи людей, опускаться до их уровня - было невыносимо. - Эээй, а вам... третий не нужен? - внезапно раздался тот же нетрезвый голос. За одно пьянчугу стоило бы поблагодарить - это замечание вывело Джейвена из пошлой меланхолии. Он рывком поднялся на ноги, одновременно с тем подхватывая Эвелин под локоть. "Я - Джейвен Тармикос, главнокомандующий Золотого Ока! Паладин Хельма. Потомок тетирских идальго..." Похоже, свою несовместимость с народными гуляньями испытывала не она одна. - Идемте! - Обратно?! - она почти начала вырываться. - Упаси меня Хельм. Куда он так целеустремленно тащил ее через заснеженную деревню, Эвелин даже не пыталась понять. Ничем особенным дом, к которому они пришли не выделялся. Внутри было холодно, темно и забыто. Хотя паладин ориентировался с легкостью, разжег камин, подтащил к нему два грубых стула и после краткого размышления накинул ей на плечи овечью шкуру. Она оглянулась, пытаясь из обстановки понять зачем они здесь. Самый обычный дом — плетеные из тряпочек коврики, легкий беспорядок жилого помещения, замоченная в воде посуда, давно высохшее полотенце... - А хозяева? - спросила воительница, устраиваясь удобнее. И похоже это был такой же вопрос не в бровь, а в глаз. - После боя с Рилфанг я, - он не смог подавить вздох, - принес вас к Андре, только она могла вам спасти жизнь. А сам... потерял сознание на пороге ее дома. И очнулся уже здесь. Это совершенно не отвечало на ее вопрос, но в таком состоянии прямых ответов добиваться, наверное, не стоило. Видимо, хозяева не обидятся на вторжение. И этого было достаточно для нее на сегодня. Разбитое на осколки понимание мира перестало быть важным. Просто принять все как есть и ждать, когда объяснения появятся сами. - Хорошие люди, - осторожно заметила она. - Были, - выдохнул паладин. - И хорошая причина не судить остальных слишком строго. Усталость от смерти и ужаса еще и не до такого может довести. Говорил он, видимо, о празднующих крестьянах, но получалось, что и о себе тоже. - И все-таки вы решили уйти с этого... празднования. - Нам - там не место. "О, ну да, конечно. Фамильная гордость, семейное древо аж до времен падения Нетерила." Она отметила это "нам", но ироничную улыбку удержать не смогла. Улыбку, которую Джейвен понял по своему. - Общество красивой женщины предпочтительнее одиночества. Как произведение искусства, вы радуете глаза, а значит исцеляете душу. "Пьяные комплименты. Очаровательно. Но если это отвлекает от причины, по которой вы изволили нажираться, то пускай." - А вы разбираетесь в искусстве? - поддела его Эвелин. - Разбираться - это с умным видом пояснять "ранний Иллефарн", "поздний Эарлан", "мазня из коллекции Челдарстон - мазня"? - Вы серьезно сейчас самую большую неверинтерскую коллекцию живописи заклеймили мазней?! - Да. Она сидела с широко раскрытыми глазами, сложив руки на груди, отказываясь верить в услышанное. "А не надо было забывать, что занозой в одном месте он может быть в любом состоянии". - А я только подумала, что мы начали ладить, - протянула она в шутку. Откровенно говоря, ей казалось, что она сама начинает пьянеть, просто дыша тем же воздухом. - Хорошо, - паладин собрался, даже постарался сесть так, чтобы не сползать со слишком низкого для его стула. - Вы видели центральное произведение этой коллекции? Портрет самой гранд-мадам Челдарстон. С корнеплодами. Эвелин закинула ногу на ногу. Разговор приобретал томность, если память ее не подводила - портрет был крайне... фриволен. - И тыквой-горлянкой? Видела. Но центральное произведение там - статуя из розового мрамора... - Иррелевантно. Проблема не в статуе, не в тыкве и даже не корнеплодах. Поза мадам Офалы вопросов не вызывает? Расположение овощей? - Прямо между... - она смутилась, но, криво усмехнувшись, нашлась, - вероятно, художник стремился так отобразить железные деловые качества госпожи Челдарстон. - Тогда писать надо было в закрытом под горло платье! Стопкой законопроектов в руках и... - Она владела борделем! - возмутилась Эвелин. - Она была одной из Звездных плащей, шпионом Нашера и покровительницей искусств! Плохих, но искусств! - Просто вам не нравятся женщины с формами. Взгляд паладина независимо от его желания съехал на единственные присутствующие... формы. И судя по тому, насколько он на них застрял, увековечивания хоть в живописи, хоть в скульптуре, они заслуживали намного больше пышного богатства мадам Офалы. Тишина затягивалась. Воительница сделала вдох-выдох, опять же крайне взволновавший собеседника, и сделала встречный выпад: - Ответ понятен. Двадцать два вида дома на улице Белошвеек, например. Что с ними не так? Ободренный сменой темы, паладин поднял ладонь и медленно начал загибать пальцы: - Все так, различное настроение одной и той же комнаты под одним и тем же ракурсом, с одной и той же обстановкой и натурщицей-служанкой. - Гиррод был затворником. - А еще страстно любил свою служанку, настолько, что прижил пятерых детей. Но в окно-то мог бы выглядывать? Был я на бывшей улице Белошвеек, ей не повредило и извержение Хоттенау. Там как раз напротив топиарии. Да видела она эти топиарии, скука смертная. - Может ему еще и на улицу надо было выйти и писать на свежем воздухе? - А что... древние эльфы практиковали. Так и называли это процесс, к слову. К слову, можно ведь было проверить один вопрос, волновавший ее с вылазки в замок Золотого Ока. – "Вид на Уотердип" у вас в Доме собраний не также писался? Очень близко к реальности получилось. - По памяти. Но у меня были угольные зарисовки. "Ах, угольные зарисовки. У тебя." Воительница улыбнулась с хитринкой и нанесла бесчестный, даже с ее точки зрения, удар под дых. - А портрет суккуба? В нее впились суровым инквизиторским взглядом, буквально таки распяли на воображаемой дыбе. Паладин даже нашел силы, чтобы снова сесть прямо. Протрезвел, возможно. - Я беру все свои сомнения обратно. Вы - еретичка. Скольких вы сбили с праведного пути? Эвелин наслаждалась моментом, как можно было наслаждаться тонким вкусом вина, головокружением танца, взмахами крыльев бабочек в животе. - Разговорами о живописи? Ни одного.