Когда о нас ещё слагали легенды

Когда он оглядывается, мимолётное дуновение ветра, доносящее шум со стороны, алкоголь влитый в рот на ходу становится горьким на вкус. — Уйди с пути попрошайка, — взгляд его цепляется за девушку, что уже летит на землю. Даже когда он замирает на мгновение, его поза и осанка, будто говорят о том, что он несёт тяжёлое бремя. Взгляд у него при этом такой, будто на самом деле, он давно видел все несчастья этого мира, но даже под их тяжестью, так и не смог сломится. Очень хочется есть. В голове мелькает мысль, о том что вкус супа шидзе сейчас пришелся бы кстати. Он хочет есть, каждый раз как грусть одолевает его. Вэнь Цин смотрит на него. Ее прекрасное лицо, — следы от сажи и потерянный взгляд, скользящий по площади, — выглядит таким уставшим, что он невольно хочет скрыть ее от этого шума, от этого бренного существования. — Спаси, — губы пересохшие от жары и долго пути, все же трескаются,  но ее выражение лица даже не меняется, — пожалуйста спаси его. Молю найди его. Я не должна была… Вэй Ин смотрит на нее сверху вниз,  рука его уже мягко сжимает флейту за поясом, сожаление разливается в груди горьким привкусом, как будто теперь он может отвернуться от нее. От той, что не смотря на бремя обстоятельств, не повернулась к нему спиной. Не может и не хочет. И ему так жаль, что от ее гордой осанки не осталось даже следа. Все же она, всегда была  и будет прекрасна. Но эти глаза… Видели слишком много… Что если и в этот раз, ей придется увидеть боль. Что если в этот раз это сломит ее навсегда.

***

Им всем казалось, что изменился только он. Потому обвинять его было легко и удобно. Но никто из них даже в мыслях не хотел признавать, что на деле Старейшина Илин был единственным, кто пытался оставаться верным своим принципам от начала и до конца. Казалось будто Вэй Усянь был единственным неизменным звеном в этой истории. Каждое деяние — будь то убийство или защита жизни, было рождено в нем его собственным чувством справедливости. Это самое чувство сожрало изнутри необъятной злостью, выело его внутренности искренней грустью. Словно все человечное в нем разом было выжженно дотла. И хотя голос извне придавал ему сил: «Вэй Ин, открой глаза» — назад пути больше не было. «Лань Чжань. Прости. Спасибо».