Часть 2
22 апреля 2021 г., 13:43
Антон Андреевич Шастун родился девятнадцатого апреля тысяча восемьсот девяносто шестого года в трехэтажном воронежском доме из красного кирпича. Дом, построенный для заводских рабочих, а потом сданный внаем, разумеется, водопровода не имел. Вместо него на каждом этаже стояло по большой грубой кадке, откуда жильцы брали воду для своих нужд. Зимой вода промерзала до самого дна так, что ее приходилось разбивать ломом и ссыпать в черпаки острые и тяжелые глыбы.
Соседки носили воду в пятую квартиру, грели, тут же застирывали испачканные кровью серые простыни и мыли голосистого красного младенца, вопившего во всю мощь крохотных, только раскрывшихся лёгких. Андрей Шастун метался по пыльному двору и неспокойно, буйно вскидывал голову каждый раз, как слышались крики из открытого окна.
Антону было десять, когда отца арестовали. Вечером по лестнице прогрохотали тяжелые шаги обшитых железом сапог. Сапоги выбили дверь, затоптали только вымытые матерью полы. Схватили отца, скрутили. Кинувшегося с кулаками Антона отбросили в сторону, как щенка.
Ушли, оставив дверь покачиваться от сквозняка с истошным, вынимающим душу скрипом.
Антон поднялся. Утёр кровь из носа. Больше отца он никогда не видел.
Вскоре после ареста мать рассчитали. Они перебрались в другой дом, ближе к окраине, в маленькую темную комнату в подвале, единственное узкое окно которой выходило на тротуар. Большую часть года окно было заляпано грязью.
Мать нанялась в прачки. По двенадцать часов она стирала во дворе чужое белье в белых огромных облаках кислой мыльной пены, съедавшей кожу на руках до язв. Антон разносил белье в огромной тяжелой корзине, в которой лет до двенадцати умещался целиком, несмотря на высокий рост.
Мать умерла, когда Антону исполнилось пятнадцать. Он так и не узнал причину. Вернувшись домой, он нашел ее на полу, спокойную, будто уснувшую. Тогда Антон плакал в последний раз.
В одна тысяча девятьсот десятом Шастун работал на заводе. Не отходил от станка ни на минуту, не присаживался ни разу за долгие десять часов. Ночами читал у дрожащего огонька свечи, стараясь не тревожить других жильцов комнаты. Хозяйка была недовольна, но один из соседей, старый профессор-еврей, когда мог, занимался с Антоном. Профессор был из красных, он носил под полой пальто листовки, призывавшие к стачкам и революции. Антон учился по ним писать.
Профессора арестовали в тысяча девятьсот тринадцатом. Шастун ждал, что железные сапоги жандармской формы придут и за ним. Никто не пришёл. Говорили, что профессора расстреляли.
В тысяча девятьсот пятнадцатом Антон получил свой партийный билет. В партии же познакомился с Ириной, секретарем ячейки. Умная, образованная, она переписывала и распространяла работы Маркса и Энгельса, могла цитировать наизусть целые страницы и была сиятельной звездой парткома.
В тысяча девятьсот восемнадцатом она провожала Антона на фронт Гражданской войны, шагая по-мужски широко под «Интернационал». Шастун в новенькой форме Красной армии чеканил шаг, старался не коситься на нее, такую сияющую, золотоволосую.
На фронте ему везло. Он не боялся атак, не боялся взрывов и крови, не прятался за другими. Антон прошел от Воронежа до Мелитополя, сквозь бои и пожары, и только там пуля прошила ему ногу.
После госпиталя Шастуна комиссовали в Воронеж, но очень скоро перенаправили в Петроград. Так Антон оказался во Всероссийской чрезвычайной комиссии, в отделе по борьбе с контрреволюцией. Центральный отдел давно перебрался в Москву вместе с правительством, но оперативники оставались на печально известной Гороховой 2. Старая имперская столица нет-нет, а давала о себе знать вспышками контрреволюции, может, и не такими частыми, как вспышки тифа, но столь же опасными.
В двадцать втором году ВЧК упразднили, организовав Главное политическое управление, но следствия и расстрелы продолжались, а комиссарская куртка вызывала безотчетный ужас у простых горожан.
Ужас и ненависть.
***
Его подкараулили недалеко от дома, ночью. Ударили со спины. Сначала, когда что-то тяжелое и твердое просвистело у уха, Антон даже не понял. Боли не было. Просто качнулся вперед, будто споткнувшись, и в голове зашумело захлебывающимся водопадом. Налетели быстро, толкнули, пнули под ребра тяжелым ботинком, разом выбив весь воздух. Потом еще. И еще. Антон пытался одновременно прикрыть голову и дотянуться до нагана на боку. Получил удар под челюсть, от которого звонко клацнули зубы, а из глаз посыпались звезды вперемешку со слезами. Рот наполнился соленой кровью. Было обидно. Умереть от какой-то бешеной шпаны, совсем рядом с домом. Комиссар, сука. — Эй, — раздался совсем рядом крик, — а ну пошли прочь! Потом наступила темнота. Очень приятная, но, к сожалению, недолгая. — Эй, товарищ красный комиссар. Крас... Шастун? Антон, ты живой? Антон с трудом приоткрыл слезящиеся глаза. В красном мареве маячили чьи-то впавшие щеки, тревожные глаза. Шастун хрипло застонал, сплюнул кровью из прокушенного языка. Болело все. — Антон, Антон, не отключайся. На меня смотри, да? Мелькнули длинные пальцы: белые совсем, с аккуратными ногтями и крупными костяшками. Пальцы звонко пощелкали. — Антон, тебе помощь нужна. — Не надо, — прохрипел Шаст, пытаясь нашарить под собой опору, чтобы сесть ровнее. Рука дрожала и подламывалась. — Да на тебе места живого нет. — Нормально. Он опустил веки, стараясь унять шум в голове. Не получалось. Лежать было хорошо. — Антон, приди в себя. Холодно на улице. Замерзнешь. Глаза не открывались. — Вот зачем мне это надо, товарищ комиссар? — поинтересовалась темнота. Шастун в душе не знал, почему бы не оставить его в покое. Зачем нужно тянуть за руку, хватать за бок, отозвавшийся такой тягучей болью, что Антон взвыл. Дорога до дома запомнилась плохо. Все качалось и болело, под веками вспыхивали звезды, пахло кровью и, почему-то, порохом, как на фронте. Снег оглушительно скрипел. Кажется, где-то по пути его вырвало. Кажется, где-то на ступеньках он обвалился бессильным болезненным кулем, и не мог встать. Антон очнулся в своей постели, укрытый теплой гимнастеркой, с отмытым лицом и перебинтованной головой. Рядом в глубоком тазу в холодной воде отмокало измазанное кровью полотенце. В штаб он в тот день не пошел. Следующие три дня Шастун вообще ходил с большим трудом, только до кухни или ванной комнаты, а потом бессильно падал в кровать и качался в мутном багровом головокружении.***
Здание на Гороховой 2 ничем не выделялось из ряда прочих приватизированных особняков. Оно не привлекало взгляд, совсем наоборот, случайные прохожие торопились отвернуться, скорее пройти мимо. В коридорах с самого утра толпились люди. Кто-то ждал свидетельского допроса, кто-то пришел просить за родных или знакомых. Все были как мертвецы: белые, с прямыми спинами, с невидящими глазами. Каждый чуял за собой вину, каждый знал, что не прав перед лицом государства, и от того боялся. Только работники ГПУ не боялись стен дома на Гороховой. Шастун медленно поднялся на второй этаж по широкой каменной лестнице: он все еще не до конца оправился от избиения и ребра болели ужасно. Остановился возле кабинета, постучал для вежливости и тут же зашел внутрь. — Товарищ Белый, дело есть к тебе... — начал он и замолчал на полуслове. Человек, стоявший посреди кабинета, оглянулся. Впавшие щеки. Тревожные глаза. — Привет, Шаст, — приветственно махнул рукой Белый. — Добрый день, товарищ красный комиссар, — одновременно с ним сказал Арсений. — Молчать, — прикрикнул Руслан. Попов отвернулся и уставился на Белого. Качнулся на пятках. Испуганным он не выглядел. Только уставшим. — А что это у вас тут происходит? — полюбопытствовал Антон. Он прошел через кабинет, пристроил папку с очередным делом на стол Руслана. Шастун и Белый были знакомы еще с Воронежа. Полгода Антон воевал под командованием Руслана. Теперь они были равны. — Да вот, — недовольно отозвался Белый, потарабанив пальцами по столу, — неблагоразумный гражданин у нас. Его, Арсения Сергеевича Попова, видели вчера, около семи часов вечера, в компании опасного разыскиваемого контрреволюционера. А Арсений Сергеевич это отрицает. — Я не отрицаю, — подал голос Попов, и это так не похоже было на обычную его клоунаду, что Шастун невольно прислушался внимательнее. — Был какой-то человек, дорогу спрашивал к Садовой. Я и подсказал, мне не жалко. — Хватит, — рявкнул Белый, — голову мне морочить. — А что Попов на Садовой делал? — заинтересовался Шастун. — Снег чистил, — с готовностью отозвался тот. — Безработные и частники теперь должны городу помогать. Принудительно. — И что, весь день чистил? — Четыре часа, с четырех до восьми вечера. — И дорогу у тебя во сколько спрашивали? Арсений пожал плечами. — Откуда мне знать? Поздно, темно уже было. — И человека этого ты не знаешь? — Нет, товарищ комиссар. Попов смотрел прямо, куда-то за спину Антону, в стену. — А что за контрреволюционер-то, Рус? — Лазарев. Антон присвистнул. — Да быть не может! Он же... Белый кивнул. Антон потер ноющее ребро. — Товарищ Попов, кто-нибудь ваш разговор с этим человеком слышал? Арсений неожиданно улыбнулся: — Видимо, кто-то слышал, раз донес. — Кстати, — понял вдруг Антон, — а откуда свидетель знал, что это Лазарев? Белый выругался сквозь зубы и принялся копаться в бумагах уголовного дела. — А вы, товарищ Попов, можете быть свободны. Руслан хотел сказать что-то недовольное, но Антон его опередил: — Если понадобитесь, вызовем на допрос. Все ясно? Попов бодро кивнул. — Вот и выметайся. Шастун дождался, пока за Арсением закроется дверь, запер кабинет Белого, и уже серьезно спросил: — Так кто видел Лазарева, Рус?
