Мы тут. Мы живые.

      — Товарищ Шастун! Эй, товарищ комиссар.       Антон оглянулся. К нему, поскальзываясь, торопился Попов. Замёрзший до покрасневшего, как у пьяницы, кончика носа, он прятал ладони в подмышки, пытаясь их согреть.       — Чего тебе, Попов?       — Ничего, — жизнерадостно улыбнулся тот. — Я улицы чистил. Только сдал инструмент, а тут вижу, вы идёте. Вот и решил позвать.       — Ну позвал, — Шастун потер ноющий бок. — Стало лучше?       Он медленно зашагал по тротуару. Арсений пошел рядом.       — Конечно. Теперь вот точно вижу, что товарищ красный комиссар не в настроении. Что такое, план по задержаниям не выполнили?       — Это ты так спасибо говоришь?       Арсений пристыженно опустил голову.       — Твоя правда, Антон. Прости. Неуютно мне рядом с этими вашими застенками. Да и люди тоже...       — Нормальные люди, — обиделся Шастун. — Товарищи верные. Мы с Белым в войну всю Кубань прошли, командир он отличный.       Попов странно посмотрел, исподлобья, изучающе.       — Ты что же, воевал? — спросил он.       — Ну да, — не понял Антон.       — А тебе сколько лет, товарищ красный комиссар?       — Двадцать семь.       Арсений медленно повторил:       — Двадцать семь. Во сколько же ты на фронте оказался?       — В двадцать два.       Попов покачал головой.       — В двадцать два. Мальчишка совсем.       Антон замкнулся:       — Это, может быть, у вас там в двадцать два года ещё детство, а у простого народа…       — Да-да-да, — поморщился Арсений, — давай без лекций о классовом расслоении. Я о том, что война в таком возрасте…       — Тебе откуда знать о войне? — все ещё хмуро огрызнулся Шастун.       — Мой о… — Арсений запнулся о сгнившую деревяшку бордюра и едва не упал, — очень хороший друг детства был сыном белого генерала. Я часто гостил у них, слушал про войну. Все эти бои, подвиги, кровь, — он поморщился, — никогда не любил.       — Ну конечно, — фыркнул Антон, — генерал, который знает про бои и кровь. Таких было раз, два и обчелся.       — Этот был в числе двух, — серьезно кивнул Арсений.       Они помолчали. Поднялся ветер, понес мелкую колкую крупу над ледяной Фонтанкой.       — Значит, война тебе не по душе, — резюмировал Шаст. — Что же тогда?       Попов хитро ухмыльнулся.       — У тебя ведь, товарищ комиссар... — начал он, но Шастун перебил, прикрикнув:       — Да заканчивай уже с этим!       — Ладно-ладно, — миролюбиво выставил Арсений ладони, — прости, Антон. Но у тебя ведь есть мое личное дело, читал небось?       — Читал, — признался Шастун. — Ты работал в театре?       — Танцевал, — очень-очень светло, влюблённо улыбнулся Арсений.       Антон театр, а уж тем более танцы, не понимал, но Арсения на сцене легко мог себе представить, особенно в каком-нибудь красивом костюме, а не в обносках и разбитых скользких ботинках.       Он не должен был, но сочувствовал.       — Почему сейчас не устроишься? — спросил Шастун грубовато.       Арсений пожал плечами:       — Для этого нужно состоять в профсоюзе, а чтобы состоять в профсоюзе, надо работать, но только работающим позволяют вступить в профсоюз. Улавливаешь сложность?       Они как раз поравнялись с тумбой, заклеенной свежими афишами, уже намокшими от липкого тяжелого снега. Название «Императорский театр» было сколото, значилось теперь «Государственный театр», рядом примостились серп и молот из папье-маше.       — А сходить не хочешь? — неожиданно для себя предложил Антон.       Попов вытаращился вопросительно.       — Нам от партии билеты бесплатные дают, все равно пропадают, — смутился Антон.       — Я с удовольствием схожу с тобой в театр, товарищ Антон, — улыбнулся Арсений.       — Не со мной, — ещё больше смутился Шастун.       — Но ты ведь тоже будешь?       — Буду.       — И я буду. Значит, вместе идем в театр. На «Баядерку»? — Арсений указал на афишу.       — На «Баядерку», — согласился Антон.       В молчании дошли до Литейного, где Попов попрощался, коротко пожав ладонь Антону.       — Так, а ты чего хотел в итоге, Попов? — крикнул Антон в спину, не выдержав.       Арсений повернулся, развёл руки в стороны:       — Проводить тебя, товарищ красный комиссар. Времена нынче опасные!

***

      Представление начиналось в восемь, но уже за полтора часа в фойе клубился народ. Первыми приходили студенты. Веселые и тощие, они грелись, шушукались о делах и выглядели невозможно важными — эти строители нового, светлого будущего.       Следующими подтягивались партийные и совслужащие. Последними, под самое открытие занавеса, подъезжали НЭПманы: на дорогих, фырчащих темным бензиновым дымом машинах, лоснящиеся и крутобокие, закутанные в меха.       — Свиньи в цилиндрах, — скажет Арсений позже, болезненно морщась. — И вот ради этого все и затевалось? Чтобы вот их получить?       Антон промолчит.       Но это будет позже, а пока Шастун, не сменивший кожаной куртки, выискивал в толпе Арсения взглядом и никак не мог найти. Заметил почти случайно, помог, не иначе, острый военный глаз. Арсений достал откуда-то белоснежную рубашку и ладно скроенный пиджак, побрился и даже подстригся, хотя волосы все равно падали на глаза. Попов скидывал челку ловким, даже изящным жестом.       Антон уступил Арсению место получше, в десятом ряду партера, сам же сидел в пятнадцатом с краю. Сцены с его места практически не было видно, зато отлично был различим темноволосый затылок в череде других, неузнаваемых и неинтересных. Ничего не понимая в происходящем на сцене или в музыке, Антон очень скоро понял, что занят разглядыванием этого самого затылка, то беспокойно подающегося вперед, то замирающего: так пляшет поплавок на беспокойной глади озера в ветреное утро. Несколько раз Арсений тревожно оглядывался, возможно, чувствуя взгляд, и тогда Антон утыкался глазами в сцену, где девица в каких-то цепях и нитках высоко подкидывала ногу.       — Это не девица, — рассмеялся Арсений, шагая вполоборота, чтобы видеть и дорогу впереди и Антона, — а Никия, баядерка, влюбившаяся в знатного кшатрия.       — Чи-и-иво? — протянул Шаст. — Это вообще настоящие слова?       — Настоящей некуда, — заверил Арсений. — Кшатрий — это очень влиятельный воин, практически как ты, товарищ красный комиссар.       Шастун выразительно сморщился.       — Никия влюблена в него, а он клянется ей в верности над священным огнем. Но вот незадача, за Солора, кшатрия, хочет выдать свою дочь раджа, это большой правитель…       — Я знаю, кто такой раджа, у меня в детстве была книжка с восточными сказками.       Ее однажды принес отец, и очень долго книга была единственным безоговорочным сокровищем Шастуна.       — В общем, с одной стороны раджу подговаривают убить Солора, с другой — дочь раджи показывает баядерке портрет своего будущего жениха и предлагает ей станцевать на свадьбе. В итоге баядерка умирает от укуса змеи, а Солор тоскует и видит везде ее призрак. А после того, как он женится на дочери раджи, происходит великое землетрясение, и храм рушится, убивая всех. Это боги разгневались из-за нарушенной клятвы. Но зато души Никии и Солора соединяются на небесах.       Антон помолчал какое-то время, потом откашлялся.       — Арсений?       — А?       Попов повернулся всем телом, улыбчивый, посветлевший лицом, будто бы помолодевший. Споткнулся взглядом о выражение лица Шастуна, изменился, побледнел. Глаза, до того светлые, стали тревожными.       — Что такое?       — А ты не мог как-то раньше рассказать? Ну, чтобы я не сидел, дурак-дураком?       Шастун улыбнулся, и Арсений, снова расслабившись, отзеркалил улыбку в ответ.       — В следующий раз обязательно, товарищ Шастун.       — Ты обо всех балетах столько знаешь?       Арсений пожал плечами.       — Обо всем знать невозможно. Но много. Я же учился долго, с самого детства.       — И Баядерку ты танцевал?       — Нет, в ней нет. Не успел.       — А хотел?       — Спрашиваешь! Я бы уже в девятнадцатом году получил главную партию в Императорском, не в Баядерке, правда, но это неважно, главное, что получил бы, если бы не…       Он замолчал, посмотрел на Антона невыразительно, нахохлился, кутаясь в свое потрепанное безразмерное пальто. Ему не нужно было договаривать, чтобы Антон понял: Арсений танцевал бы свою партию, если бы революция не победила, если бы захлебнулась кровавой волной, разбилась о скалы старого уклада. Если бы товарищ Шастун получил свою пулю по пути на юг не в ногу, а в голову. Или вообще не высовывался никогда из своего стылого подвала, пропахшего щелочью дешевого материного мыла.       И вечер словно бы сразу стал холоднее и темнее.       — Спасибо, что подарил билет, — сказал Арсений, пересиливая себя. Он поднял голову к небу, потом посмотрел под ноги, на свои руки, несколько раз сжав и разжав кулаки, прежде чем снова спрятать их в подмышки.       — Ерунда, — отмахнулся Шастун неловко, — мне это ничего не стоило. В следующий раз тоже билеты будут.       Арсений вскинул бровь.       — Не слишком ли ты часто будешь появляться в компании деклассированного элемента, товарищ красный комиссар?       — Так я, может, таким образом, провожу работу просветительскую. Возвращаю тебя на верный путь пролетарского единства.       — А ты возвращаешь?       Антон коротко подмигнул:       — Кто знает, товарищ Попов.

***

      Беспощадная зима длилась до самого апреля. Вьюжила холодными метелями, стыла льдом, разрывающим ночами в клочья водопроводные трубы, горела кострами дверей и выбитых оконных рам. Магазины НЭПа разворовывали почти каждую ночь. Грабителей находили, расстреливали, но смерть от пули казалась милосерднее, чем от бесконечной ледяной Петроградской ночи.       В апреле воздух впервые запах весной. Сначала несмело, редко, потом все быстрее и быстрее зазвенела капель с жестяных крыш. Нева взломала панцирь льда, шумная и многоводная, вышла из берегов, захлестнув разбитые мостки деревянных тротуаров.       На углах старухи, замотанные в облыселые пуховые Оренбургские платки, начали торговать подснежниками и пролесками.       Каждый раз, когда Шастун видел крохотные синие букетики, вянущие в сморщенных руках, он думал о глазах Арсения. Цвет ему казался один в один.       Они общались с Поповым всю зиму. Ходили в театр и один раз даже в синематограф на очень странную картину, до неузнаваемости искореженную цензурой. В темном, пропахшем плесенью и сигаретным дымом зале, Арсений читал по губам актеров настоящие слова и на ухо шептал Антону настоящий сюжет, совсем не совпадающий с переведенными титрами. Шастун слушал, крепче сжимал подлокотники в потеющих пальцах и никак не мог пересилить себя и попросить Арсения замолчать.       Арсений, оказывается, много чего знал. Он рассказывал Антону греческие мифы и библейские истории, наизусть читал стихи, не задумываясь, не спотыкаясь, только чуть прикрывая глаза, словно вслушиваясь в тихий подсказывающий голос. Он говорил на английском, французском и немецком с одинаковой легкостью.       Шастун помог найти ему работу переводчиком. Полулегально, конечно, потому что вступать в профсоюз Арсений по-прежнему отказывался, придумывая все новые и новые, и новые причины, то смешные, то нелепые, то откровенно глупые, и в какой-то момент Антон перестал предлагать и спрашивать. Но место дало Попову право на продовольственную карточку и даже этой малости стало достаточно, чтобы скулы перестали грозить порвать тонкую, обметаную родинками кожу, а губы — кровить от авитаминоза.       Антон не искал встреч с Арсением, но словно бы сама судьба их сводила, и Арсений неизменно улыбался, не губами даже, глазами, приветственно кивал и шутливо звал: «Товарищ красный комиссар!»       Товарищ красный комиссар несколько раз перечитал тощее дело Попова, припрятанное в архивах на Гороховой. Воровато, словно не имел права на это, хотя, разумеется, имел. Засматривал две фотокарточки: одну в составе балетной труппы, там Арсений стоял с краю, в дальнем углу, почти незаметный, если бы не сияющая улыбка и растрепанные, такие узнаваемые уже волосы; вторая — свадебная с женой, тонкой и темноволосой, гордо глядящей куда-то вдаль. Арсений на свадебном фото был молод и так же улыбался. Черно-белое фото не передавало, но Антону хватало фантазии представить, какая яркая должна была быть синева в глазах. Попов, несомненно, был счастлив. Антон никогда не видел у него такого счастья в жизни.       Шастун читал и перечитывал: мать, отец, детство в такой-то гимназии, участие в таком-то театре. Состав труппы, имена, выезды заграницу трижды: дважды в Берлин, один раз в Париж. Несколько листков с похабными доносами. Каждый жег взгляд.       Антон читал дальше: смерть старших Поповых, смерть жены от тифа в девятнадцатом, конфискация собственности, расселение. Сведения о тунеядстве. В партии не состоит. Паспорта не имеет.       Жесткая серая папка совершенно ничего не знала о Попове Арсении Сергеевиче, одна тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года рождения. Ни-че-го.       А вот Антон хотел знать. Хотел понять, как получился такой странный человек: парадоксальный любитель каламбуров, который шутил так сложно и словно бы в воздух. Шастун сначала не понимал почти ничего, потом смеялся все чаще, и то, как Попов спрягал «с причала», словно глагол: я спричал, она спричала, мы спричали, — было смешнее истории Белого про проститутку, дрочившую в пущенном по зимней линии Невы трамвае.       Арсений был из другого мира, Антону неведомого, недоступного. Он, будто снова оказался в детстве, голодном, но пока еще беззлобном, и мог только смотреть в чужие окна, подслушивать и пытаться понять, дотянуться, взять себе хоть кусочек. Кусочком той жизни для Антона стал Арсений.       Шумный май гремел далекими грозами, дожди смыли последние куски льда, притаившиеся в стылых грязных колодцах, умыли дома и окна, окончательно покончили с полинялыми афишами прошлого года, призывавшими бороться с тифом. Их место заняли новые, посвященные смычке города и села.       — Представляешь, — говорил Арсений, шагая рядом, — они теперь хотят от меня экскурсий для деревенских. Показывать им экспозиции в Зимнем.       — А ты что?       — А что я? Согласился, конечно. За это не заплатят, но я не в том положении, чтобы спорить. Беспартийных все еще выгоняют самыми первыми.       — Я могу поговорить, чтобы тебя не трогали…       Попов мотнул головой.       — Не нужно. Ты и так мне жизнь зимой спас. Я сам справлюсь.       Шаст прикусил щеку, но спорить не стал. Арсений был гордый, даже упрямый, Антон понял это давно.       — Арс, я в июне уеду.       — Надолго? — вскинулся Попов.       — До осени. Сначала в Воронеж, потом, куда партия отправит. На Кубань, наверное. Там, говорят, бунтуют. Не хотят вступать в колхозы.       — А ты, что же, убеждать поедешь? — невесело оскалился Арсений. — Рассказывать о пользе коллективизма?       — Арс…       — Прости. Я понимаю все, просто вся эта… политика, все эти лозунги. Я вынужден каждый день как попугай повторять про ценность кадров, про смычку с деревней, про силу коллектива и братство пролетариата. И чувствую, как это все въедается в мозги, как грязь. Любая глупость, повторенная сто раз, начинает казаться правдой.       — Это не глупости, Арс. В коллективе — сила.       — Сила — это еще не все, Антох. Должна быть уникальность, душа должна быть, понимаешь? Искра разума.       Антон не хотел понимать, но понимал. Если бы у аристократов были все, как Арсений, то история, должно быть, пошла бы иначе.       — Когда ты уедешь?       — В самом начале июня, числах в десятых, наверное.       Попов кивнул.       — Хорошо. Значит, успеем побывать у Черной речки. Я знаю там одно отличное место.