Мы тут. Мы живые.

      Приглашение пришло, когда Арсений уже и ждать перестал.       — Товарищ Попов, — позвала соседка с первого этажа, старая въедливая преподавательница женских курсов по шитью. Она была, если верить слухам, из богатой московской семьи, но стала сознательной, научилась жить по новым правилам, — вам тут письмо. От кого это?       — Узнаю, если увижу, Светлана Сергеевна, — спокойно ответил Арс. Он не испугался даже, просто потому что ничего не понял.       Прочитал: «Приглашение на именинный вечер Варнавы Екатерины. Возьмите с собой полено для печи, больше ничего не нужно». Подумал сперва, что случилась какая-то ошибка, но от неожиданной догадки вдруг замер, дышать перестал. Точно ведь, оно!       Соседка настойчиво пыталась заглянуть в письмо.       — День рождения коллеги с работы, — пояснил Арсений. — Она большая оригиналка.       На этом Попов скомканно попрощался и буквально взлетел по лестнице в свою комнату. Плотно закрыл дверь, запер замок до упора, повесил пальто. Положил письмо на подоконник, разгладил, потом прижал книгой как будто для надёжности и принялся метаться из угла в угол.       К вечеру успокоился. Умылся ледяной, звенящей об эмалированную раковину водой, осторожно побрился, потратив последний обмылок, надел белую рубашку, приличные брюки. Взял полено.       То и дело сверяясь с адресом на приглашении, добирался до дома Варнавы пешком, не желая тратиться на извозчика. Оттого опоздал, да еще и замерз до колотья.       Сама именинница — худая, остроглазая, громкоголосая — не обратила на это никакого внимания. Глазом не моргнув, звонко трижды его расцеловала, обдав незнакомым сладким запахом («Чувствуешь, да? Французский одеколон!»), подтолкнула в гостиную, где остальные приглашенные старались не так откровенно толпиться у камина, неловко согреваясь. Арсений не знал никого, кроме Лазарева, тут же выскочившего знакомой, будто бы шарнирной походкой.       — Арс! Ну наконец-то! Ой, холодный какой.       Контрреволюционное подполье выглядело иначе, чем представлялось. Говорили о какой-то ерунде: карточках на хлеб, очередном повышении цен, бедняге, пытавшемся заработать на сахарине. Девушки слетелись в стайку к имениннице, громко хваставшейся:       — Новенькие шелковые чулки! Осторожнее, Наденька, затяжку не оставь.       — Я слышал, что Абрамова выгнали из института, — говорил рядом кто-то. Арсений забыл фамилию, хотя их представили.       — Еще бы, с такой фамилией. Скоро опять начнутся зачистки, я слышал, что…       Сережа, появившийся откуда-то слева, радостно хлопнул его по плечу, и Арсений отвлекся, не дослушав. Лазарев улыбался, от глаз разбегались веселые морщинки.       — Заскучал?       Арсений отпил подслащенной сахарином воды.       — Не ожидал. Думал, у вас тут все…       — По-другому? Что мы сидим в подвале, бомбы собираем?       Попов пожал плечами и сделал еще глоток. Да, примерно так.       — Нет, брат, у нас все вежливо, цивилизовано. Позже еще коммунисты придут.       Арсений вытаращился.       — Кто?       — Коммунисты, коммунисты. Катюня, — Лазарев кивнул в сторону хохочущей Варнавы, — захомутала одного. Разве что с рук у нее не ест. Цацки дарит, в рот смотрит. Приходит к нам с друзьями, еду приносит, водку.       — Ты же сам говорил, что они враги?       — Враги, конечно. Но у них есть информация, Арс.       — И цацки, — хмыкнул Попов.       Его обожгло коротким холодком в животе. Что если среди коммунистов окажется Шастун? Что, если Антон так же ухлестывает за студентками из диссидентов, дарит французские духи и сахарные пирожные? Тут же отогнал эту мысль подальше — Антон говорил о воронежской невесте, и это была единственная женщина, кроме матери, которую он упоминал.       Но тревога не покидала.       В гостиную внесли бутерброды и горячий чай, подавала горничная. Арсений благодарно кивнул и впился зубами в суховатый скрипучий хлеб. Остальные гости не отставали.       Еще через час пришли обещанные коммунисты: четверо студентов в военных гимнастерках с жирными масляными пирожными в почтовой бумаге и тремя бутылками из темного стекла.       Вино разлили по чашкам, Наденька села за расстроенное от холодов пианино, начала наигрывать польку. Танцевали, много курили, разбавляли вино сладкой водой. Девушки учили студентов танцевать, мужчины старательно их спаивали, развязывали языки. Музыка гремела, старый паркет надсадно скрипел, к утру последние сырые дрова прогорели и начали чадить.       Когда смешной, ушастый студент, которого Лазарев старательно выводил на бессмысленный философский спор, уснул, неловко клюнув носом, Арс подсел ближе:       — Ты не боишься, — спросил он тихо, — что кто-то тебя узнает?       Сережа расслабленно улыбнулся:       — Красные меня давно похоронили, — отмахнулся он. — У меня и документы чистые.       — Не похоронили, — поправил Арсений, тревожно глянув на хохочущую в руках другого студента Наденьку. — Чекисты узнали тебя на улице. Меня допрашивали.       — Ну ты ведь не сдал? — все так же легкомысленно и расслабленно отозвался Сережа. — Ну и все. Мало ли, что там кому показалось?       В этот момент Катя громко позвала:       — Вла-а-ад! Владик, ну иди сюда уже, ну?       Сережа подмигнул и отозвался:       — Уже лечу, Катюня, — легко поднявшись из кресла.       Коммунист так и остался спать, свесив тяжелую голову, бутылка грозила вот-вот выпасть из ослабевших, как у мертвеца, пальцев. Попов забрал ее и поставил на стол, от греха подальше.       Арсений до рассвета сидел в углу, курил и пытался понять: что он тут делает? Он шел в надежде найти остатки старой жизни, доказательства, что живо то, что он помнил. Но шумная вечеринка напоминала скорее пир во время чумы, дерганья трупов под электричеством. Они все были мертвы, все до единого, включая его самого. Революция уже убила их, а они, глупые, наивные дети, продолжали делать вид, что в них еще что-то осталось. Осталось, ради чего жить.       Они не могли найти истину в дорогом испанском вине, так откуда же ей взяться на дне бражки с сахарином?       Чадным серым утром стало совсем невыносимо. Большая часть гостей упала спать: кто-то на матрасах, что принесли со второго этажа, забившись впятером под груду пальто; кто-то в обнимку на скрипящих софах.       Осторожно шагая в темноте, чтобы не наступить на выпростанную бессильную руку и разметавшиеся волосы, Арсений попытался выбраться на балкон за свежим воздухом. Там оказалось занято.       — Я его застрелю, — говорил негромкий, исполненный злом голос.       — С ума сошел? — устало ответил ему женский, и Попов узнал Варнаву. Она хрипела сейчас, как заигранная исцарапанная пластинка, было не узнать. — Ты все испортишь.       — А он портит тебя! Неужели не видишь? Он покупает тебя, как… как…       — Не надо, я поняла.       — Но ты не такая!       — Буду, если поможет.       — Катя!       — Что Катя? Ну что Катя? Пока это спасает меня, мою семью, тебя, дурака.       — Мне не нужно такого!       — Не кричи ты, — шорхнула спичка, загорелся маленький огонек. Арсений медленно начал отступать назад, чтобы говорившие не поняли, что он стал нечаянным свидетелем чужого откровения. — Тебе, может, и не нужно. А матери нужны лекарства. Мне нужна одежда, деньги, институт.       — Кать, я за тебя боюсь.       — Все боятся, Сашунь. Надо просто подождать немного. Чуть-чуть совсем, ага?       Попов забрал пальто и вышел мимо уснувшей горничной.       Они все давно были мертвы.

***

      Лето раскалило Петроград как огромную печь. Еще в мае, после недолгих шумных дождей, пришла отчаянная жара и солнце. Тяжелое и багровое, оно не желало опускаться за горизонт и давать передышку старому городу. Деревянные тротуары пошли глубокими, черными, будто бы обожженными трещинами; жаром веяло и от каменных стен домов и от жестяных, раскалившихся докрасна крыш. В городе пахло расплавленной краской, ацетоном и гарью. Нева встала, тяжелая, напитавшаяся и ленивая, от нее несло болотом и малярией.       Усталые люди, облизывая обветрившиеся губы, искали в каменном Петрограде зелени, но деревья стояли покрытые пылью и пеплом, скорчившиеся, безжизненные.       В начале июня, за несколько дней до отъезда Антона, удалось выбраться за город. Над болотистыми, пятнистыми от распустившихся фиалок полями, раскинулось безудержное, бесконечное небо. Тени от влажных сосен укрывали землю холодными полосами, а сами сосны, огромные, чешуйчатые, густо пахнущие, стояли неподвижно, изредка с шорохом сбрасывая иголки.       Арсений шагал босиком, подвернув брюки и забросив на плечо связанные за истончившиеся шнурки ботинки.       Он подставлял лицо тени, смотрел искоса, улыбался, слушая Антона. Ветер трепал его отросшие темные волосы, уже не такие отчаянно седые, как казалось зимой.       Вел Попов через заросшую аллею к старому, потемневшему от набранной воды мосту, через речку к линии узкого песчаного серого пляжа и бесконечному простору луга.       Антон пнул маленькую смолистую шишку, угодил в ствол дерева, засмеялся.       — Куда ты меня ведешь?       — В лето, Антох.       Трава на лугу доходила до пояса, а когда они сели на землю, и вовсе скрыла с головой. Земля в траве была прохладная, а сама зелень остро пахла свежестью и сладостью. Звенели стрекозы, деловито носилась в воздухе какая-то мошкара, замирала иногда дрожащим облаком где-то в стороне, потом мигрировала куда-то дальше. Иногда вспархивали бабочки, похожие на капустниц — скромные, белокрылые.       Антон развязал полотенце, достал краюху хлеба, соль, бутылку с остывшим чаем. Отмахнулся от подлетевшей мошки, тряхнув челкой. Арс улегся на землю, подложив локоть под голову, смотрел в небо. Антон смотрел на Арсения, на два осколка неба на его лице.       — Ты здесь бывал раньше, — Шастун не спрашивал, а утверждал.       — Наша дача была тремя верстами дальше по реке. Летом мы с матерью жили за городом, отец приезжал на выходные. Часто гуляли здесь.       — Это ведь дорого, там жить?       Арсений прикусил язык. С тех пор как появился Антон, ему вдруг стало очень сложно жить двумя жизнями. Антону было интересно его прошлое, он спрашивал и слушал ответы, докапывался, как настоящий, черт его побери, чекист, а Арсению все сложнее и сложнее было врать. Но и рассказать правды он не мог, не смел, не хотел. Антон оставался комиссаром, верным партии человеком.       — Досталась в наследство от бабушки, — выкрутился Арс, прикрыв глаза от яркого солнечного блика. — Родители ее продали, как только я стал постарше.       Дачу сожгли в феврале семнадцатого, весь поселок сожгли, там ничего не осталось.       — Хочешь, сходим туда? — предложил Антон, словно бы мысли прочитав.       — Не хочу. Здесь хорошо.       — Хорошо, — согласился Шастун, доставая портсигар.       Он курил и прихлебывал чай, присматривая, чтобы Арсений съел больше хлеба. Тот уже не был нечеловечески тонким, как в первую зиму их знакомства, ребра перестали опасно выступать под кожей, вернулись мышцы и чуть более здоровый цвет кожи. Но Антон продолжал прикармливать его как больного голодного звереныша, особенно после одного случая.       Он как-то позвал Арсения в кафе на Садовой, думал просто выпить чаю и попробовать пирожных, огромных, белоснежных, пугающе красивых. Но Попов, едва сунув в рот ложку взбитых сливок, весь побелел и затрясся.       — С ума совсем сошел? — рявкнул Шастун. Он тут же заказал горячих щей и жаркого и, забыв про сладости, следил, чтобы Арсений не грохнулся в обморок от голода.       — Сколько дней ты не ел? — спросил Антон, хмуро наблюдая, как Арсений, обжигаясь, хлебал горячие щи. — Только давай без вранья. Почему сразу не сказал?       Арсений пожал плечами.       Каждый раз он так делал, когда не находил ответов: почему не сказал правду? Почему не рассказал о проблемах в бюро? Почему против демонстраций? Попов не говорил, только отводил взгляд и пожимал плечами, и у Шастуна возникало тоскливое ощущение, будто он бьется и бьется о толстую стеклянную стену, как глупая, бессильная и отчаявшаяся муха.       Но потом Арсений выдавал какую-то глупую шутку, приносил ему неведомо откуда добытую книгу, читал на память все новые и новые стихи, бормотал что-то под нос на иностранном, и Антон снова начинал верить, что однажды стекло треснет.       Он не знал, что будет делать, когда его погребет под осколками. Так далеко не загадывал.       Антон курил, а Арсений с упругим треском сорвал и закусил тонкую травинку, безмятежно пялясь в небо, то и дело сдувая качающийся и лезущий в лицо стебелек. Где-то далеко протяжно закричала чайка.       Потом пошли к речке. Сначала шагали, потом сорвались, побежали наперегонки через высокую траву.       Победил Арсений. Легкий и стремительный, двигавшийся, будто бы точно собранный налаженный механизм, он даже бежал, как танцевал, будто бы сила притяжения для него не работала. Почти не запыхался, хоть и раскраснелся.       Кубарем скатились на пляж, и песок полетел из-под босых пяток — обувь, как и еду так и забыли в траве. Бежали вдоль косы, иногда попадая в илистую жирную грязь, и тогда ноги вязли, скользили. Благодаря тому, Антон и смог догнать. Догнал, напрыгнул со спины, обхватил за плечи, утянул в воду.       Рухнули оба громко, с плеском, разогнав хохотом местных лягушек и юрких, почти прозрачных мальков. Вода, прогревшаяся на мелководье, пахла тиной и на вкус была как тина, когда Попов брызнул Антону в лицо.       — Ах так!       Он брызнул в ответ, схватил белую щиколотку в воде, дернул на себя, Арсений отбрыкнулся, хохоча.       Сидели в воде, чувствуя, как колышется от воды ткань рубашек на спинах. Смеялись, привалившись плечами друг к другу, не в силах успокоиться.       Долго не могли обсохнуть. Рубашки бросили на песок, догадываясь, что те не слишком обсохнут, скорее возьмут на себя липнущую песчаную пыль. Сами сели на пляже, подставляя бледную, отвыкшую от тепла кожу под уходящие солнечные лучи. Антон зачарованно рассматривал россыпь веснушек на плечах и точки родинок на боках Арса.       — У нас говорили: чем больше у человека родинок, тем он счастливее.       Арсений повернулся. Посмотрел серьезно, светлые глаза потемнели, будто бы набрав воды и боли. Они больше не были похожи на небо, если только на весеннее, грозящее бурей.       — Соврали, — сказал Попов.       И тогда Антон подался вперед, подхватив ладонью его за теплую, чуть колкую от отросшей щетины щеку, потянул к себе и поцеловал. Бездумно, бесстрашно, словно шагнув в ледяную воду, только вместо воды были глубокие как бесконечность глаза. Антон целовал, чувствуя неподвижные губы, сухие, пахнущие травой, тиной и песком, и почти отчаялся, когда они двинулись поцелуем в ответ.