Мы тут. Мы живые.

      В двадцать четвертом году, после смерти Ленина, город переименовали в Ленинград. По стенам домов развесили очередные красные полотнища стяжек и плакатов, на памятнике Александру выбили стихи, в руки Екатерине сунули красный флаг. Переименовали улицы, и Невский теперь стал проспектом Октября, Садовая — улицей Третьего июля. Новой власти все не терпелось искоренить, выдавить, выжать остатки прошлой жизни. Не оставить за собой ничего, кроме полыхающих красных зарниц и песен, спетых тонкими детскими голосами, не помнивших ничего, кроме голода, и считавших такую жизнь единственно правильной.       На улицах, вновь сбросивших лед, текла жизнь. Продавали на углах чахлые букетики, колбочки сахарина и бюсты Ленина. На вокзалах поредевшие ряды спекулянтов воровато распахивали полы пальто, продавая серый хлеб и сливочное масло, и отчаянно, по-звериному кричали, не пытаясь даже отбиться от рук патруля. Домашняя жилистая ветчина, зерно и хлеб падали, и самые смелые лезли туда же, под ноги в кованных железом сапогах, толкая в рот еду вместе с грязью, давясь от жадности.       В двадцать пятом на улице Октября открыли книжный с «заграничными» книгами. Двухэтажная, бесстрашно блестящая, до скрипа вымытая витрина была сплошь заставлена книгами в ярких разноцветных обложках. Только заходить в высокие двери никто не спешил. Ходили слухи, что за магазином присматривают ЧК, переименованные уже ОГПУ, но всем было ясно, что от перемены букв организация никак не меняла свою суть.       Они стучали ночами в дома, вваливались в двери, заламывали руки и уводили, оставляя за собой рыдающих женщин и притихших детей.       — Много работы, — говорил Антон, глубоко затягиваясь и выдыхая густой дым. — Обыски, аресты.       Потом, помолчав, спрашивал, не оборачиваясь:       — Ты ведь не боишься меня, Арс?       Арсений врал:       — Конечно, нет, — и оплетал руками вечно напряженные плечи.       Дважды в неделю Попов теперь преподавал французский детям управляющего ленинградскими продуктовыми, решившего, что его семья должна стать новой аристократией. Они ели с фарфоровых тарелок, неловко орудуя мельхиоровыми ножами, а когда Арсений увидел средь бела дня на его жене колье, что когда-то принадлежало подруге матери, то едва сдержался.       На еду денег недоставало, если бы не Шастун. Не слушая возражений, он вталкивал Арсению купюры в ладонь, бурча:       — Мне хватает карточек, — и ему действительно хватало, особенно после того, как Антон поступил в институт.       — Зачем тебе? — спросил как-то Арс.       — Я забросил себя с делами ГПУ. Никто не знает, что может пригодиться.       — Ты не успеваешь спать.       — Обойдусь.       Антон засыпал только после проведенных вместе ночей. Проваливался, как в омут, и тогда морщины на слишком молодом лице разглаживались, и он становился похож на того мальчишку, которым и должен был быть. Попов же, наоборот, часами смотрел на него, гладил расслабленную жесткую ладонь и волосы, которые Антон все стриг по-военному коротко.       Мы ходячие мертвецы — так Арсений говорил, смеясь с безнадегой, но, в противоречие своим же словам, жил, и жизнь оборачивалась у него на шее петлей висельника, из которой путь был только вниз, сорвавшись с табурета. Он пока держался.       Держался с Антоном, который рядом с ним будто бы светлел, очищался от крови, льющейся на голову по вине ОГПУ. Арс скрывал от него прошлое и часть настоящего, оставляя распахнутым только сердце, что привязывалось сильнее с каждым проведенным днем.       Держался с Сережей, который знал всю его подноготную. Скрывал от него настоящее и часть прошлого, оставляя распахнутой лишь память, потому что нельзя было забывать то, через что они прошли, нельзя было забывать мертвецов, чтобы их смерти не были напрасными.       Он приносил сведения с Гороховой, о которых случайно упоминал Шастун, в подполье. Предупреждал об опасности Антона. Не принадлежал ни одному из миров, балансировал на остром лезвии, снова заведя привычку беззвучно молиться перед сном. Не потому, что поверил в Бога. Потому что больше неоткуда было брать силы.       Антон, все так же прятавший крохотный крестик под рубахой, не молился при Арсении никогда, но иногда смотрел на Попова так открыто, что становилось неловко и душно, как никогда не бывало даже в постели.       Антон выселился из квартиры на Жуковского и жил теперь в небольшом флигеле в саду Трудящихся, бывшем ранее Александровском, недалеко от Гороховой. Он проиграл и по метражу, и по обстановке, но у нового жилья было одно огромное, неоспоримое преимущество — здесь не было любопытных соседей, прикладывавших уши к стенам и дверям.       В комнатке четыре на четыре широких шага уместилась буржуйка, чисто выскобленный стол у окна, узкая солдатская койка, таз для умывания. Уборная была на улице. На полу выстроились ровными стопками книги. Антон попытался приладить полку, но побелка осыпалась большим пластом, оголив голый щербатый кирпич, враз выседив ему волосы и ресницы. Арсений, при этом присутствующий, долго хохотал, запрокинув голову, а после помогал выметать приставучую меловую пыль.       — Мне нравилось в детстве жевать мел, — сказал Антон.       — Костям кальция не хватало, — авторитетно заявил Арсений.       — Просто вкус нравился, — смеялся Шастун.       Арсений собирал эти факты, как драгоценные камешки, и складывал в памяти. Тянуло заглянуть в чужое прошлое, но специально Арсений не выспрашивал, и оттого каждая оброненая фраза о былом оказывалась ценным кусочком общей картины. Попов перекладывал воображаемые камешки в ладони, все понять пытался, как получилось, как вышел такой человек как Шастун, до которого, казалось, не существовало никаких красок, кроме серого, а теперь все буйствовало и цвело.       — Ты раскрасил целый мир, — шептал ему на ухо Арсений, а засыпавший Шаст лениво улыбался:       — Это просто весна, Арс.

***

      Собирались снова в доме Варнавы. На этот раз серьезно, без музыки и коммунистов, узким кругом своих, после работы и бесконечных политических кружков.       Планировали взрывы бомб посреди майских ленинградских демонстраций.       — С ума сошли, — кипятился Позов, запустив руки в рано начавшие редеть (возможно, именно из-за этой его привычки) волосы. — Там же будут обычные люди, они ни в чем не виноваты!       — Не обычные, а советские служащие, — хрипло парировала Варнава.       — А служащие резко стали чудищами стозевными? — огрызнулся Дима. — Я, вообще-то, тоже советский служащий. В поликлинике работаю, зубы рву. Меня тоже в расход надо? Или, Арсений, вон…       — Я не на службе, — равнодушно подал голос Арсений.       — Но ведь был? Был. В контору ходил? Ходил.       — Дим, не кипятись, — встрял Лазарев, успокаивающе положив ладонь Позову на плечо. — Никто не собирается лить кровь ради крови. Наша цель не простые граждане, а выступающие от ЦК и их псы-чекисты. Подложим бомбу под трибуну, будет все, как надо.       — И кто же этим займется? У нас тут кружок юных самоубийц организовался?       — Не таких уж и юных, — снова безучастно подал голос Попов.       Варнава расхохоталась, Позов только рукой махнул.       — Хотите на Соловки вслед за Гудком и Выграновским — ваше дело, но я на это не подписываюсь.       Лазарев снова принялся мерить комнату шагами, сложив ладони у лица, словно в молитве. Катя лениво наблюдала за ним, подперев щеку кулаком. Арсений, поджав ноги, сидел в кресле и пялился в окно.       — Я могу это сделать, — сказала Катя в тишине.       — Чушь не говори, — попросил Сережа.       — Нет, серьезно, я могу.       — Кать…       — Что, Кать? Что, Кать? У нас есть план, мы знаем, где раздобыть взрывчатку, мы не знаем только, кто может незаметно подложить бомбы под трибуны. Вот вам ответ: я могу. Пронесу под юбкой, кто туда полезет?       — Кать, да тебя все чекисты знают.       — Тем более, никто не придерется.       — Это самоубийство.       — Поглядите-ка, — язвительно встрял Позов, — прозрел.       Арсений до конца не верил, что они решатся на этот план. Но в конце апреля предложил Антону:       — Давай уедем из города в первые дни мая? К заливу отправимся, там сейчас хорошо.       — Арс, ну я не могу. Мне надо будет на собраниях присутствовать.       — Скажи, что заболел!       — Арс…       Попов поцеловал теплое место у голой ключицы.       — Скажи, что простыл. Что у тебя понос и золотуха. Ветрянка! Что угодно. Кто там проверять будет, Антош?       — Ветрянка? — рассмеялся Антон. Он только вымывшийся, остро пах мылом, а волосы еще не просохли, как и верёвочка, на которой болтался крестик. Арсений провёл по ней подушечкой пальца.       — Ага. Намажу тебя зеленкой, хочешь? Для достоверности.       — Не надо, — открестился Шастун, будто Арсений уже доставал бутыль бриллиантового зеленого.       — Поехали, Шаст.       Они уехали. Арс так и не узнал, что соврал Шастун в бюро, но днем двадцать девятого апреля, заплатив извозчику немаленькую сумму, с одним небольшим портфелем на двоих они отправились прочь из Ленинграда. Антон по такому поводу был без комиссарской куртки, в простой белой рубахе и тонком шерстяном пальто, бритый и свежий. Он выглядел так непривычно, что Попов всю дорогу не мог перестать изумленно коситься. Шастун же, враз помолодевший, светил улыбкой и, не таясь, пялился на Арсения.       Остановились в деревне на мелком и грязном постоялом дворе и в первый же вечер напрочь напугали хозяина, когда Попов, дурачась, начал говорить на английском, изображая из себя заграничного гостя. Шастун, не понимая ни слова, легко поддержал его игру, грозно хмурясь и шепотом выговаривая:       — Вы хоть понимаете!.. Образ советского пролетариата в лице британской коммуны!       Владелец двора бледнел, зеленел, серел, нес все, что попадало под руку, а распоясавшийся Арсений, уставившись на блюдо с заливным, выдал с чудовищным акцентом:       — Уберите рыбу!       Шастун отвернулся, едва сдерживая хохот.       Ночью сидели на берегу залива, передавая друг другу бутылку ядреного яблочного сидра. Ветер катал песчинки, забирался под ворот рубашки, иногда совсем по-зимнему пронизывающе холодный. Антон отдал Арсению свое пальто, а сам, казалось, ни капельки не мерз.       — Я бы хотел жить у моря, — сказал он мечтательно, откинувшись на локти и подняв лицо к небу. — Не такого, как здесь, а по-настоящему теплого, как в Крыму. Так хотел побывать, посмотреть, как оно там, но не удалось. Давай, — сказал, — уедем в Крым, Арс.       Арсений грустно улыбнулся. Ему казалось, что Крым, что Европа, что Луна — все одинаково далеки, а он обречен пожизненно на стылый серый Петроград. Здесь родился, здесь и умрет, как и остальная семья.       — Однажды в детстве я был в Таганроге, — заговорил Попов вместо ответа. — Поздней весной или ранним летом, не помню точно. Даже не помню, у кого мы были. Но цвели вишни и яблони, Господи, так красиво было. Идешь, тепло, а лепестки сверху сыпят, будто снег. Все улицы в цвету, все дворы. Пахнет сладко, шмели гудят, прямо слышно, даже если близко не подходить. Там тоже было море, только очень мелкое. Но в бухту приплывали рыбы, представляешь? Совсем непуганые, огромные. Можно было войти в воду, а они и внимания на тебя не обратят, задевают своими боками чешуйчатыми. И еще виноградник был. Сначала кислый, но потом созревал и сладкий, аж медовый.       — Никогда не пробовал винограда.       — Серьезно?       — Ну да. Яблоки таскал, сливы были. Груши еще. В области, говорят, раньше был сад какой-то чудачки: там и яблоки, и вишни, и виноград, и даже апельсины, представляешь? Но это давно было. Она умерла, и дочка все срубила. Конюшни построила.       — Совсем как в жизни, да? Стоит перестать заботиться о чем-то, и не остается ни следа, ни памяти.       — Я не перестану заботиться о тебе, и ты будешь жить вечно.       Попов подавился вдохом, как от удара.       — Шастун, — отозвался он после паузы. — Не хочу тебя расстраивать, но ты-то не вечный.       — А ты будешь заботиться обо мне, Арс, — спокойно ответил Антон, будто это самая простая и очевидная истина на свете. — Видишь? Секрет бессмертия.       Арсений рассмеялся.       — Как тебе это удается?       — Что? — не понял Антон.       — Быть таким… таким. Антох, это ведь не жизнь, это какой-то ночной кошмар вокруг. Так жить невозможно. Делать то, что мы делаем. Существовать так, как существуем. А ты такой простой: будем друг о друге заботиться и не умрем.       — Арсен, не надо…       — Как думаешь, — уже закусил удила Арсений, — скольких это не спасло от революции, от репрессии, от голодной смерти? Ко скольки таким, заботящимся друг о друге, вы ночью постучались? А еще постучитесь? Любовь еще никого не спасала от тифа, Антон! Я не смог никого своей любовью спасти: ни друзей, ни мать, ни Сашу.       — И что же, — обозлился в ответ Антон. — Теперь и тебе ложиться помирать? Лапки сложить, и на дно?       — Прямо как Позов говоришь.       — Кто?       — Неважно.       — Арс, если так думать, то и останется только, что умереть. Нельзя прошлым жить. Надо хоть что-то делать. Хоть как-то пытаться изменить мир.       — Уже наизменяли, на три поколения вперед расхлебывать хватит.       — Еще ничего не закончилось. Мы еще не закончили, все еще будет хорошо, все будет правильно и по справедливости. Жизнь заключается в попытках сделать что-то лучше, хотя бы попытаться.       — Значит, я не хочу быть живым.       Антон обозлился. Схватил за плечи, встряхнул, как тряпичную куклу, только голова мотнулась:       — Что? — спросил недобро прищурившись. — Совсем не хочешь? И со мной?       — Шаст, это же не…       — Не хочешь когда-нибудь в лето, Крым и пробовать чертов виноград, который только-только созрел на лозе огромной такой гроздью?       — Антон…       — Где же твоя хваленая война, в которой мы вдвоем против всего мира? Как мне выстоять, если ты сдаешься?       — Надо же. Помнишь.       Арсений смотрел и улыбался. Шаст перед ним был такой молодой, полный бурлящей отчаянной жажды жизни, жажды любви, готовый, как большой лопоухий щенок, лезть в воду, не зная ни броду, ни температуры, лишь бы лезть, захлебываться, но бултыхаться.       Кольнуло где-то в грудине, неприятно потянуло.       — Больно умный ты, Шаст, — пробурчал Попов, специально переигрывая, выпендриваясь. — Только от ума твоего не тебе больно.       — Кто бы говорил, — легко парировал Антон. — Чацкий нашелся тут.       — Нахватался, поглядите-ка.       — Повезло с учителем.