Мы тут. Мы живые.

      Лазарев жил в Озерках. В узкой крохотной мансардной комнате трехэтажного доходного дома, продуваемой всеми ветрами зимой и раскаленной зноем летом. На фасаде первого этажа покачивалась жестяная афиша рыбной лавки, шелушащаяся чешуей обгоревшей серой краски. На этом же этаже с черной лестницы были комнаты публичного дома, куда чахоточного вида дешевые проститутки с подведенными углем глазами и алыми пропастями ртов водили клиентов.       — Представляешь, одна из них, Сонечка, чистый ангел, рассказывает, что ее покупал Блок, — трепался Сережа, выглядывая в мутное окно, из которого открывался вид на ряд соседских крыш и недалекий лес. — Не спал с ней, держал на коленях и кормил вишнями. Он жил здесь неподалеку одно время, ты знал? Писал «Незнакомку».       — Я видел его проститутку, — рассеянно отозвался Арсений. — Она была костлявая, в чулках со стрелками и грязью под ногтями, ужасно неопрятная.       — Ты был знаком с Блоком?       — Не знаком. Бывал раз в этой их башне. Позвал один приятель. Поэтический вечер, он говорил.       — И что же, была поэзия?       — Поэзия тоже была. Но больше шампанского и разврата.       — И тебе не понравилось?       — Никогда особо не любил такое.       — Кому ты рассказываешь, Арсений? Вспомни десятый год! Какой красивый был Петербург зимой, какие были вечера, какие приемы! Неужели ты не скучаешь по всему этому, Арс? Неужели?       Попов усмехнулся.       — Мне кажется иногда, что все прошлое мне просто приснилось, — сказал он. — Такой очень невнятный, приятный сон, в котором могли быть балы, высокие рождественские ели, замерзшие озера на зимних дачах. А потом я просыпаюсь, смотрю на свою комнату, разжигаю печь, ем подпорченную кашу и думаю, что по-другому и быть не может. Я, должно быть, всегда так и жил, всю жизнь, с самого раннего детства, а память — это просто сон.       — И тебя устраивает эта жизнь? Карточки, льняное масло и овес, больше тебе ничего не надо?       — Конечно не устраивает. Она никого не устраивает. Но что я могу сделать? Во сне жили другие люди, не ты и не я. И те люди мертвы. Больше ничего не вернуть.       Сережа наконец обернулся, посмотрел с неприятной презрительной жалостью:       — Ты сдался?       — Наоборот. Я пытаюсь жить. Смириться с ушедшим, перестать бесконечно думать, как бы можно было все исправить.       — Но ведь это надо исправить.       — Сереж, жизнь не починить. Никто не вернет твою семью, мою семью, семью императора. Любимых, родителей, друзей. Никто не сможет отменить эти годы. Не получится так, чтобы в один день все стало, как было раньше.       — Не в один день, но все может!       — Ты сам в это веришь?       — А ты нет?       — Я хочу жить, Сереж. Я долгое время, знаешь, существовал. Просто тянул ото дня ко дню. Вот закончился один день, я не умер, и хорошо. Прожил еще один день — и ладно. Неважно что там, смерть дальше, жизнь. Главное, по денечку.       — А сейчас что изменилось?       — А сейчас я не хочу умирать. Я хочу снова строить планы. Хоть какие-нибудь, самые дурацкие. На неделю, на месяц вперед. На лето. Веришь, сегодня шел к тебе, а мимо повозка проехала. Старая такая, скрипит, колеса разбитые. Лошадь смешная, в яблоко, и ушами прядает, мух отгоняет. Пыли подняла, не продышаться. А я стою и думаю: как же хорошо. И воздух жаркий, летний совсем, спертый, хотя, — улыбнулся Попов, — ну кто бы смог спереть весь воздух, а?       — Это тебе твой коммунист защиту пообещал, что ты так в будущее уверился? — вдруг спросил Лазарев, даже не дрогнув губами в подобии улыбки.       Арсений захлебнулся воздухом, будто его ударили в живот. Отшатнулся, споткнулся о край незаправленной кровати и упал на нее, как подкошенный. Внутри поднялась болезненная ледяная волна.       — О чем ты?       — Арс, не надо. Не ври, у тебя никогда толком не получалось.       — Я не понимаю…       — Как там его, Шастун, да?       — Кто тебе?..       — Да никто, случайно увидел, как ты в театре за ручки с красным здороваешься. Наряженный такой. Мне стало любопытно.       — Шпионил? — Попов коротко хохотнул. — Ты за мной шпионил, Сереж, серьезно?       — Я беспокоился за тебя! Думал, у тебя неприятности, думал, что они заставляют!..       — Ты не мог…       — Они ведь так делают! Ищут отчаявшихся, бессильных и давят до конца, ломают, заставляют работать на государство. Но не с тобой, как оказалось. Ты сам болтался с этим комиссаром. И тогда я подумал: ладно, хорошо. Арс — умный, он всегда был умным, он научился играть на этом комиссаре. Ты ведь от него приносил все сведения. Облавы, аресты, ты помогал нам, и я молчал.       — Сереж, перестань, — Попов тяжело поднялся на ноги, шагнул ближе, но Лазарев не отступал, только говорил все быстрее, исступленно:       — Я молчал, Арс, черт, я восхищался тобой! Так рисковать собой, рисковать всем, только, чтобы помочь подполью! Ради идеи! Боже, я был такой идиот, удивительно. Дело ведь не в этом? Совсем не в преданности. Дело в покровительстве, что он тебе дает. В красной защите.       — Замолчи!       — Ты продался! Продался, как уличная девка. Даже Катя делала это ради других, но ты, ты, Арс…       Арсений ударил его резко, прицельно и замер, сведенный напряжением.       В комнате повисла звенящая больная тишина. Сережа тронул языком разбитую губу, поморщился, утер кровь. Арсений и вовсе стоял не шевелясь, уронив руки с зудящими костяшками, как плети.       — Он ведь не знает? — спокойно спросил Лазарев, пачкая кровью язык и зубы. — Этот комиссар не знает, кто ты?       — Все он знает, это ЧК.       — Говорю же, врать совсем не умеешь.       Арсений поморщился.       — Какая разница, о чем он знает?       — О, я скажу, какая разница. На нас уже объявили облаву. Но твой ручной коммунист сможет тебя защитить.       — Не сможет.       — Арс…       — Хрусталев не смог защитить Катьку.       — Так она при всех высказалась, дура. Но ты ведь не такой. Поэтому. Пусть твой коммунист поможет мне сбежать из Петрограда.       — Ты с ума сошел, — Арсений с ужасом почувствовал, как на него нападает смех, дурацкий, мелкий и неудержимый. — Это невозможно, Сереж.       — Еще как возможно. Всего лишь одни поддельные документы и потерявшаяся архивная папка. Легче легкого.       — Ты не понимаешь, я не могу этого сделать, не могу просить.       — Что ж, — Сережа пожал плечами. — Раз не можешь, значит меня арестуют. Я, разумеется, сразу расскажу все о тебе, ты знаешь, я не переношу боли. Расскажу, кто ты на самом деле. И о комиссаре твоем тоже. Думаю, смогу получить этим не помилование, конечно, но хотя бы приговор помягче. В конце концов, красный комиссар — предатель, вот это новость. Он же, наверное, герой войны, да? Кто бы мог подумать.       Тяжелый ледяной кулак сжался в животе, но ладони в кулаки не сжимались.       Арсу было страшно, Господи, конечно, было, все эти годы.       Но мысль, что арестуют Антона. Антона, который ни в чем не виноват. Который ничего не знал и которому, разумеется, никто не поверит.       Эта мысль делала больно физически.       — Сереж, мы ведь были друзьями.       Лазарев покачал головой. Снова тронул языком ссадину на губе.       — Ты сам сказал, Арсений, это были другие люди. Я очень сильно хочу жить. Но если придется умирать, то хотя бы не в одиночестве. Так что, уговор?       Арсений отступил, взялся за теплую, будто живую латунную ручку двери. Сжал ее.       — Я бы и так помог тебе, Сереж. Правда. Без шантажа, без этих… сцен.       — Ты поможешь себе, Арс. И лучше сделать это поскорее. За нами очень скоро придут. И за мной, и за тобой. И за твоим комиссаром.

***

      Вечер, словно в насмешку, был дивно хорош. Теплый ветер чуть покачивал лапы распушившейся сирени, и над Ленинградом плыл густой, одуряющий запах. Солнце высоко стояло в небе, тени только начинали сгущаться пыльными силуэтами под ногами. Извозчики присвистывали лошадям, бабы несли корзины с бельем от речек, магазины распахнули двери, выпуская, вместе с покупателями, запахи свежей рыбы, ленинградской сдобы, одеколонов.       Арсений шел через город, крепко сжав кулаки в карманах. Он отчаялся придумать, что сказать. Решил импровизировать. Дурацкое решение.       Ему, наверное, было бы проще, будь сейчас осень. Холодная, пронизывающая и мрачная, как это бывает только в Петербурге, когда небо, кажется, скребет тяжелыми тучами по жестяным крышам и давит, притягивается землей. Если бы природа отражала весь сумбур чувств внутри, вокруг бушевала бы буря, ураган, метель, что воет на одной высокой пронзительной ноте.       И только на подходе к дому Шастуна вдруг струсил. Совершенно безвольно колени подогнулись, и Попов едва успел схватиться за фонарный столб, чтобы не упасть на землю.       «Лицемер, — сквозь зубы ругнул он себя, — размазня, соберись давай. Не позорься.»       Словно в насмешку вспомнилось лицо Антона. Как тот смеется, широко открывая рот и морща нос, как сгибается иногда, держась за живот. Как оборачивается, когда его зовут и улыбается вдруг, светло и открыто. Душа нараспашку, вся — в глазах.       Внутри снова сжалось все, завыло, заныло.       Где столько сил в себе найти? Где найти хоть сколько-то?       Арсений выдохнул, заставил себя отойти от столба и шагнуть к знакомому флигелю, почти невидимому в разросшемся парке.       Чуть-чуть потерпеть, и все. Немного совсем.       Не давая себе больше времени трусить, постучал.       Шастун распахнул дверь, будто ждал. Но, видимо, не его. Удивился, нахмурился. Переспросил недоверчиво:       — Арс?       — Антоха, поговорить надо. Можно зайти?       Посмотрел внимательно, серьезно. Кивнул:       — Ну заходи, раз надо.       И комната все та же, знакомая уже такая, привычная. Пятно без побелки над обеденным столом, рядом с окном керосиновая лампа, аккуратные стопки документов и архивных картонных папок, подписанных незнакомым каллиграфическим почерком. Попов некстати задумался, нанимает ли ОГПУ специально людей с таким почерком, чтобы выписывали все эти бесконечные номера и фамилии. Подумал, что его даже на такую бы работу не взяли, у него почерк остался, что курица лапой, в детстве все тетради были исчерканы, замараны, а домашний учитель за голову хватался. Не выходили у него хвостики и петельки.       Шастун сел на табурет, уперся ладонями в колени.       — Ну проходи, чего замер? Садись. Чаю хочешь? Я свежего только заварил.       Арсений мотнул головой. Сел на край кровати.       Подумал о вечере ареста Катьки: тогда сидели наоборот: он на стуле, а Шаст — на кровати. Подумал: он так о чем угодно готов думать, лишь бы не разговаривать. Тянул бы и тянул, нерв за нервом, жилу за жилой, только бы можно было молчать.       Сам дурак, домолчался.       Пора камни и собирать.       — Тебе помочь? — спросил Антон и столько всего было в его голосе, что Арс испуганно сжался. Шастун все знал. Отступать было некуда. — Давай, я буду спрашивать, а ты отвечать. Хорошо?       Попытался улыбнуться. Не вышло.       Антон откашлялся.       — Твоя настоящая фамилия Морозов? Ты — Морозов Арсений Сергеевич.       Это оказалось больно. Арс коротко кивнул, не поднимая глаз.       — Мать — графиня Путилова Мария Аристарховна, отец — Морозов Сергей Владимирович, генерал-адъютант?       Еще один кивок.       — Ты жил в Петербурге по поддельным документам с семнадцатого года.       — Раньше, — хрипло выговорил Арсений. — Я по этим документам с детства живу.       — Почему?       — Чтобы служить в театре. Сын моих родителей никак не мог быть танцовщиком. А сын Поповых мог.       — Кто такие Поповы?       — Бездетная семья, у них была небольшая продуктовая лавка в Коломяжском. Приятные люди. Успели эмигрировать, насколько мне известно.       — Нет. Умерли в Петрограде.       Арс снова опустил голову.       — У тебя с детства было две фамилии?       — Две фамилии, двое документов, две жизни.       — Но после революции ты оставил только одну?       — Конечно. Нужно было быть идиотом, чтобы в семнадцатом году называться графом.       — Когда ты организовал контрреволюционную ячейку?       — Я ничего не организовывал. Они давно были заодно, когда я встретил Сережу.       — Лазарева? Сергея Лазарева?       — Да.       — Вы раньше были знакомы?       — В детстве, да. Я думал, что он умер.       — Донос, по которому тебя допрашивал Белый — ты тогда виделся с Лазаревым?       — Да. Он узнал меня на улице.       — А я заступился за тебя!       — Мне жаль, Шаст.       — И что же, он предложил тебе участвовать в контрреволюционном движении?       — Сначала мы просто встречались, разговаривали.       — О чем?       — О разном.       — Как от разговоров вы перешли к бомбам?       — Это было отчаяние.       — Ты знал о том, что будет.       — Да.       — Ты поэтому из города решил уехать?       — Да.       — Это не отвело бы от тебя подозрений.       Арсений удивленно поднял брови.       — Я и не думал.       — Зачем тогда надо было уезжать?       — Чтобы ты не пострадал, конечно. Я не знал, где будут взрывы. И где будешь ты не знал, а спрашивать было бы слишком подозрительно. Я сделал, что смог.       — Ты пытался меня защитить?       — Разумеется.       Антон помолчал, и тишина эта была нечитаема.       — Где вы взяли взрывчатку?       — Без понятия, Антох. Честно, не знаю, я не лез в это. Я пытался помочь кому мог. Предупреждал об арестах, помогал выбраться из Петербурга, передавал фальшивые документы, деньги. Но я никого не убивал. Это не для меня.       — Почему ты мне не рассказал? — в первый раз за этот скорее допрос, чем разговор, у Шастуна прорвалась живая эмоция, прозвеневшая, как оборвавшаяся в пальцах струна. — Почему ничего мне не рассказал?       — О подпольной-то организации, товарищ красный комиссар?       — Да хрен с ней организацией, Арс. Почему не рассказал, кто ты?       — Потому что я давно не он, Тох. Сын генерала Морозова умер в тот день, когда я в семнадцатом камнем по голове получил. Я тогда в последний раз шел из театра и думал заглянуть к отцу. С тех пор существует только Попов, я прожил им большую часть жизни, я сам выбрал эту жизнь и не собирался ничего менять. Прошлое осталось в прошлом. Морозов остался в прошлом.       — Но в ячейке тебя знают Морозовым.       — Потому что те люди не имеют отношения ко мне. К моей жизни. К моей жизни с тобой. Они — прошлое. Да, мне хотелось вернуть то, что было, мне и сейчас хочется, но я повзрослел, наверное. Я понимаю, что это невозможно, все, хватит. Я дурак, что не рассказал все сразу, из-за этого может быть много бед. Но я не жалею, потому что, Шаст, ну признай, как бы ты с самого начала относился ко мне, если бы знал всю правду?       Антон вспомнил Арсения на Апрашкином рынке. Изможденного, весело зубоскалящего, горящего бешеными своими синими глазами и прятавшего за полой пальто яркое, будто только вырванное из груди сердце, платье. Ему сейчас казалось, что нет ничего, что могло бы изменить его отношение, никакая правда, никакое прошлое.       Антону хватало ума понять, что он сам себе врет.       — Теперь арестуешь меня? — нарушил паузу Арсений.       Шаст вытаращился.       — Ты в своем уме, Попов?       Арсений болезненно поморщился:       — Шаст, я преступник. Меня ищут по всему городу…       — Не тебя, а Морозова.       — Да какая разница? Ты узнал правду, ты собирался меня арестовать.       — Ничего я не собирался.       Арсений совсем перестал что-то понимать.       — В смысле?       — В коромысле, Арс. Я не собираюсь сдавать тебя ОГПУ, даже если выяснится, что ты внебрачный сын императора и можешь наследовать трон. Я же говорил, я тебя им не отдам.       — Но, Антон!       — В личном деле Морозова почти ничего нет. Это становится понятным, если ты говоришь, что с детства живешь на два имени. А темноволосых мужчин высокого роста по имени Арсений в России должно быть предостаточно. Тебя с твоим прошлым связывает только имя и…       — И Сережа. Он много знает.       — Что именно?       — Кто я, кто мои родители. Где меня найти. Что я дружен с тобой, что пользовался информацией от тебя, чтобы помогать людям избегать ареста.       — Он знает, что мы с тобой…       — Нет! Нет, конечно.       — Хорошо. Значит, что-то получится придумать.       — Тох, он хочет поддельные документы, чтобы сбежать из Петрограда.       Арс рассказал о последней встрече с Лазаревым, но Антон с каждым его словом только улыбался все шире.       — Вообще ерунда. Получит он свои документы.       — Шаст.       — Ау?       — Это ведь преступление. Тебя расстреляют, если поймают.       — Не беспокойся, Арсюх. Не только за мной в партии грешки водятся.       — Что ты собираешься делать?       — Я же сказал, — повторил Шаст настойчиво, — тебе не нужно об этом беспокоиться. Твой друг получит документы и возможность скрыться из Ленинграда. Но если он попадется, то я уже не смогу помочь.       — Этого будет достаточно.       Снова повисла пауза. Где-то за окном истошно кричали дети, фальшиво, но бодро звенел горн.       — Арс?       — М-м?       — Иди ко мне?       Попов поднялся с постели, преодолел разделяющее расстояние. Антон подался вперед, ткнулся лицом в теплый живот, в пыльную нагретую телом рубаху, выдохнул, вздрогнув плечами.       — Антош, ты чего?       Шастун помотал головой, только притянул Арсения ближе к себе. Тот ласково тронул отрастающую белобрысую макушку ладонью.       — Поговори со мной, товарищ красный комиссар?       — Я в ужасе, Арс, — глухо сказал Антон, повернув голову и прижимаясь теперь небритой щекой. — В ужасе, потому что мог потерять тебя из-за такой ерунды, из-за каких-то глупых бумажек. Ты все еще в опасности, потому что Белый может вспомнить тот донос о Лазареве или полезть в протоколы или черт знает что другое может случиться. Если тебя арестуют, и я не смогу помочь… ты хоть представляешь?       — Не надо за меня бояться, Шаст.       — Ты дурак? Арс, я там работаю, я как никто знаю, как сильно нужно бояться.       — Не пропади сам, Антон. С остальным я справлюсь.       Шастун снова коротко рвано выдохнул.       — Арс, давай уедем за границу?       Попову показалось, что он ослышался.       — Что ты сейчас сказал, Шаст?       — Давай уедем? Я не первый день думаю. Я могу попросить задание в Европе, а тебя секретарем оформим. Уедем, не важно куда, в любую страну. Выбросим советские паспорта, получим новые. Больше никогда не будем вспоминать этот кошмар. Ты меня языкам научишь, я быстро учусь. Или немым буду прикидываться, это несложно.       — Антош…       — Это единственный способ спастись, понимаешь? Единственный способ перестать бояться, что правда о тебе всплывет наружу.       — Мне никогда не дадут разрешения.       — Я могу попробовать! Потребовать, попросить. Ты работал в бюро переводов, у тебя отличная биография!       — Пока не выяснится, что я граф по матери с поддельным именем. Антон, это убьет нас обоих.       — Никто ничего не узнает.       — Господи, Шаст. — Попов потер глаза, с силой сжал переносицу. — Ты ведь образцовый комиссар. Ты же один из самых идейных, что случилось?       — Я тебя люблю, — просто ответил Шастун, пожав плечами. Он поднялся на ноги, притянул Арсения к себе, прижался губами к его лбу, прикрыл глаза.       В голове шумело, будто после выпитого, даже стены качались, духота давила со всех сторон, и только руки Арсения были прохладные, живые, невесомо касались его, Антоновых, запястий.       — Только тебя одного. И плевать, сколько преступлений надо будет совершить и сколько правил нарушить, чтобы вытащить тебя из этого ада. Понимаешь?       — Не понимаю, — простонал Арсений. — Я не понимаю, Шаст, почему? Почему ты так… ты такой? Что я такого сделал, чем я заслужил?       Антон пожал плечами.       — Любовь не нужно заслуживать. Она просто случается. И, если она случается, ее нужно защищать. Чтобы потом не жалеть. Я не хочу ни о чем жалеть, Арс. Я не хочу тебя отпускать. Я тебя очень сильно люблю.       Арсений поднял глаза. Шаст пялился в ответ, моргал, часто-часто, серьезный такой, и светлый. Спокойный. Будто во сне.       Чтобы ни о чем не жалеть после.       Попов много о чем жалел в своей жизни. По многому тосковал, многое хотел бы изменить, многое поменять. Что угодно. Но только не тот майский вечер, спокойный и уверенный взгляд Антона и то, как он сам потянулся за поцелуем, крепко ухватившись за жесткую ткань военной красноармейской гимнастерки. В этот вечер все было правильно.