Мы тут. Мы живые.

      Очередь в горотделы занимали за несколько часов до открытия. Первые, самые расторопные, приходили в желтоватых летних сумерках, часа в четыре утра. Кутались в куцые пальто от сырой пронизывающей влажности, притоптывали, поглядывали в небо, переговаривались:       — Что же, товарищ, вы куда хотите?       — В обеспечение хотелось бы, но, говорят, ищут секретарей, у меня есть стаж.       — А что случилось?       — Не прошел чистку, придрались из-за однофамильца, подумайте только!       — Понятно, понятно.       Обсуждали погоду, делились новостями, рецептами, некоторые личности передавали друг другу позвякивающие фляжки и над очередью тянулся горький подпаленный запах домашней бражки.       К восьми утра приходили секретари отделов. Проталкивались через змеящуюся вдоль тротуара очередь, высокомерно цедя сквозь зубы:       — Граждане, расступитесь. Расступитесь, говорят вам, мешаете пройти. Гражданочка, внимательнее, вы мне на ногу наступили, я вас запомню.       И очередь почтительно расступалась перед ними, как воды моря перед Моисеем, потому что у высокомерных, невыспавшихся молодых женщин с плотно завитыми кудрями и в одинаковых коричневых пальто была власть, которая и не снилась верхушке компартии. Эти женщины: вздернутые носики, выщипанные по последней моде бровки, строгие платья с белыми воротничками — могли решать судьбы одним движением ладони. Они отсекали кандидатов не по неблагонадежности, не по семье или судимости. Они смотрели на внешность и почтительность, и если ты не нравился, то не было ни единого шанса, что папка с твоим делом попадет на стол нужному начальнику.       Арсений не заводил знакомств в очереди. Приходил не рано и не поздно, часам к шести, хмуро ежился, поднимал воротник повыше. Иногда читал газету или книгу, прихваченную с собой, но чаще просто пытался подремать стоя, спрятав кулаки под мышки.       Секретарям он нравился всем без исключения. Может оттого, что разговаривал с ними без просительных ноток, но и без панибратства, а может и просто брал внешностью, улыбкой, но каждый раз, если ему удавалось успеть до конца приема (а такое случалось примерно в половине случаев), то его заявление отправлялось на рассмотрение.       Вот только круги бюрократического ада не заканчивались на прихорашивающихся секретарях.

***

      — Не знаю, чем мы можем вам помочь, гражданин Попов. Мы занимаемся искусством пролетариата, все строго. Вы не член партии, не состоите в профсоюзе.       — Я бы с удовольствием, товарищ!       — Да и социальное положение у вас… мда. Пометка о неблагонадежности семьи после единственного официального трудоустройства. Поймите, у меня очередь из десяти корреспондентов и все — все! — члены партии.

***

      Товарищ редактор был сухим седым стариком, что потряхивал головой на каждое второе слово. Он говорил и рвал лист чистой бумаги на тонкие кривоватые полоски. Весь стол был в этих обрывках, как в снегу.       — Свободных мест нет. Рабочие голодают, а вы, буржуй, хотите, чтобы я дал работу. Когда меня, уважаемого ученого, выгнали из университета, потому что я не угодил императорской цензуре, никто за меня не заступился. Никто! Никто меня не пожалел! Теперь ваша очередь поплясать!

***

      — Гражданин Попов, вы состоите в профсоюзе?       — Нет.       — Может быть, в партии?       — Нет.       — Что же вы так безответственно к себе относитесь? Я бы и рад вас взять, нам не хватает специалистов, но с такой записью в трудовой… не могу, никак не могу.       — Так вы дайте мне место, и я вступлю в партию! Они не принимают безработных.       — Нет, никак не могу. Следующий!

***

      После целого дня на ногах страшно болели спина и колени. Арсений возвращался в свою комнату, с трудом преодолевая стертые, скользкие от мыльного порошка ступеньки, с силой цепляясь за поручень.       Однажды вечером зазанозил ладонь. Острая щепка вошла в мягкое мясо между безымянным и средним пальцем, застряла.       Боль и кровь пришли, только когда он выдернул щепу, стараясь, чтобы мягкое дерево не покрошилось в ране. Арсений чертыхнулся, зажал ладонь горстью, собирая горячие жгучие капли, принялся искать чистый платок. Не нашел, вломился в ванную, подставил руку под холодную воду. Долго смотрел, как ржавая от крови вода стекает в слив, оставляя на эмали крохотные пятнышки. Огляделся, увидел маленькое белоснежное соседское вафельное полотенце. Взял его, сжал в ладони, поднял руку наверх, чтобы быстрее унять кровотечение.       «Жойско»‎ — прозвучал в голове голос Антона. У него иногда в голосе прорезалось что-то такое округло-воронежское, почти что деревенское.       Арсений сцепил зубы. Думать о Шастуне было нельзя, это было так больно, что дышать — и то становилось невозможным. Антона отправили на Поволжье, где летом, под знойным щедрым солнцем снова лилась кровь. Но в этот раз Арсений не работал в редакции, он не знал, что происходит на самом деле, а газетам не верил ни одной, слишком хорошо еще помнились химический красный карандаш и окрики: «Повеселей пишем, товарищи, повеселее. Граждане должны знать, что в государстве все хорошо».       Арсений искал работу: безнадежно, но упрямо. Хоть какая-то должность давала призрачный шанс плану с поездкой за границу. И, видит Бог, Попов не хотел верить в этот план, но верил. Где-то внутри поселился крохотный огонек надежды. Будто кто-то, а может быть не кто-то, может быть это он сам приоткрыл маленькое окошко наружу, туда, где тепло и солнечный свет, где есть не только «сегодня», но и «завтра», «полгода», «год». Где не было серых кабинетов, убогих, один как второй, словно бы специально изо всех сил уродовавших когда-то красивые жилые гостиные и залы.       Не поужинав, Попов упал в кровать, баюкая пораненую руку, закрыл глаза. Очень хотелось увидеть Антона.

***

      — Граждане, что вы тут делаете? Оформление пособий с девяти до одиннадцати… Что? Два часа?.. Откуда я знаю, зачем вы тут сидите? Вас никто не просил сидеть. До свидания, граждане, до свидания, уходите. Нет, мы не берем сотрудников. А вы в партии?

***

      — Член партии?       — Нет.       — Состоите в профсоюзе?       — Нет.       — Стаж?       — Полгода на должности младшего редактора.       — Причина увольнения?       — Неблагополучная семья.       — Понятно. Следующий.

***

      В очереди прицепился какой-то маленький нездоровый человечек. Он покачивался с пятки на носок, гортанно кашлял и хитро подмигивал.       — Видите, — пристал он к Арсению, — красный платок? На самом деле, это тряпочка, просто тряпочка, — он рассмеялся, раскашлялся, раскраснелся лицом почти в цвет своего платка. — Но сначала кажется, что партийный значок. Психологический эффект! Вы пользуйтесь, пользуйтесь, мне не жалко, я уже сегодня работу получу.

***

      — Гражданин, почему талон надорван? Что за безобразие! Не приму в следующий раз. Кто знает, может, вы его уже отоварили, знаете, сколько у меня тут каждый день прохвостов, таких как вы. Все, проходим, проходим, люди ждут.

***

      Болели спина и суставы, в груди ворочался кашель. Ладонь заживала, но страшно чесалась. Вечерами, задумавшись, Попов обрывал глубокую корично-черную корку, и на свежей, розовой коже снова проступали бисеринки крови.       Ночами снился Антон. Запрокидывал голову к ночному небу, смеялся, поглядывал хитро. Арсений любовался.       Утром вставал все сложнее. Силой заставлял себя выбираться из-под тяжелого одеяла и умываться ледяной водой, когда казалось, что сил сражаться с бытом и миром уже не осталось. Делал зарядку, грел ослабшие мышцы, вталкивал плохонький завтрак. В совсем плохие дни повторял стихи и пьесы, все, что только удавалось вспомнить. Не давал себе права на слабость, чтобы не сломаться бессильной тряпичной куклой, способной только ждать смерти.       Это была настоящая война с системой, и даже ничья пока что считалась за победу.

***

      — Английский, немецкий и французский? Это чудесно, нам нужны учителя иностранных языков! Вы член партии? Нет? Извините, гражданин. Следующий.

      ***

      — Вы поймите. Очередь из безработных огромная, а начальнику когда с ними всеми дело иметь? Некогда. У него своей работы много. А денег нет у начальника, только дела. Понимаете, товарищ? Если бы вы отблагодарили за потраченное время, то может быть, и нашлось бы окошечко поговорить. Понимаете, да? Вежливость нынче стоит, товарищ. Денег, да.

***

      На соседней улице обрушилась часть дома, безжалостно и пошло выставив на всеобщий обзор чужие спальни, гостиные, ванные комнаты, кухни. Покореженное дерево и обломки старого кирпича перегородили улицу и трамвайные пути, засыпало белесой пылью тротуары.       Попова отправили на расчистку в числе безработных, но за продуктовые карточки, поэтому он согласился. Три дня разбирал завалы, несколько раз находил мертвецов, побитых и раздавленных.       Ночами вскакивал от кошмаров и пачкал простыни кровью из натруженных, сбитых о жесткий крошащийся красный кирпич, пальцев. По утрам вставал с выматывающим душу кашлем.

***

      Поезд задерживался.       Арсений стоял на пустой душной платформе и до боли в глазах всматривался в пустые рельсы, сходящиеся где-то вдали в одну стальную серую точку. Задрожала земля от проходившего по другим путям товарного, кто-то медленно прошаркал за спиной. Невдалеке плакал грудной ребенок, мать укачивала его заунывным, ноющим, как зубная боль: «А-а-а-а, а-а-а».       На часы Попов не смотрел. Не хотел знать, как долго он уже торчит на этой трижды проклятой платформе, не хотел знать, что сегодня поезд не придет.       Далеко внизу, над неровным горизонтом домов солнце опускалось все ниже, из желточно-желтого становясь розовато-красным, как клубничный крем, и небо над головой становилось все прозрачнее и темнее. Лето уходило, вместе с ними свет и белые ночи.       На осторожные вопросы помощник начальника вокзала раскричался, что задержки неизбежны, это обычная ситуация, гражданин, и нечего отвлекать людей от работы.       Арсений пожал плечами и вернулся на платформу, не желая признавать поражения.       Поезд пришел, опоздав на пять часов, глубоко за полночь.       Подкатил, рассерженно хрипя и сипя тормозами. Засуетились люди, захлопали двери, посыпали на платформу прибывающие. Сначала первый класс, потом общий.       Арсений, отойдя в тень, судорожно метался взглядом по толпе, боясь пропустить, не заметить в суете. Дамские шляпки, военная форма, извозчики, словно огромные мотыли с фонарями, носились туда-сюда, зазывая пассажиров.       Воздух дрожал от голосов.       Шастун вышел в числе последних из общих вагонов. Осторожно спустился, прихрамывая. Забросил на плечо солдатский мешок с вещами. Оглянулся.       Арс жадно смотрел издали, вглядывался в фигуру, в лицо, в руки, в движение плеч. Приехал, живой, не покалеченный! Вернулся!       Антон медленно, все так же хромая, направился к выходу в город, держась в отдалении от остальных. Неожиданно снова вскинулся, обернулся, как почувствовав.       Увидел Арсения. Недоуменно сначала вытаращился, потом улыбнулся широко, зубасто, так только Шастун и умел.       Покачал головой. Обжег взглядом. Снова повернулся и, уже не оглядываясь, пошел в город.

***

      Потом, уже в постели, спустя еще два беспощадных дня, длившихся, казалось, дольше чем все предыдущие недели, не успев отдышаться, не дав поту высохнуть тонкой соленой пленкой на коже, Арсений, дорвавшись, изучал Антона, жадно, на ощупь и на вкус.       — Ты чего? — расслабленно рассмеялся Шаст.       — Соскучился, — просто ответил Арсений.       Хотелось касаться: шеи, плеч, старого шрама у брови и нового — на предплечье («Ерунда», — мотнул головой Шастун на незаданный вопрос, — «на излете зацепило»), сгиба локтя, жилки на запястьях, теплого живота, сильного бедра. Вести губами вдоль вен, едва касаясь языком, останавливаясь изредка поцелуями, потираясь щекой и носом. Напитываться запахом, ставшим знакомым, крепким, чуть солоноватым и хлористым. И снова трогать, кончиками пальцев по спине, там где еще одна полоса старого шрама: извозчик стегнул кнутом пацана, мешавшегося под ногами у лошади, да так сильно, что порвал кожу от лопатки до бока.       А за окном уже совсем осенней ночью ветер скреб стену узловатыми ветками. Тонкий скулящий звук метался между приглушенными фонарями, бился о жестяные крыши и возвращался обратно, как брошенный щенок в поисках тепла. Весь Ленинград искал тепла, люди жались друг к другу в темноте или освещенные синеватыми отблесками керосиновых ламп, руки искали живые руки, рты встречались со ртами, два тела могли согреть одну постель лучше, чем поодиночке. Уж точно, если падали вместе в ворох жесткого, накрахмаленного белья, уже смятого прошлым разом, вцепившись друг в друга, как утопающие, как два единственно важных элемента из всей сложной системы, две зацепившиеся друг за друга дефектные шестеренки.       Арсений смеялся. У него дрожали и подкашивались колени, но не от голода и не усталости, а если быть точнее, не той, обычной усталости. Хорошо, что до табурета один только шаг, его можно почти упасть. Попов замотался в простынь, подтянул колено к груди и смотрел на Антона чуть диковато и счастливо. Шаст же, натянув штаны, растапливал буржуйку и доставал оставшийся картофель и полбуханки свежего, только полученного из пайка хлеба. Не до конца пропеченное, сероватое тесто крошилось под пальцами, но Арсений, давно переставший чувствовать смущение при Шастуне, отщипывал небольшие кусочки, и отправлял в рот.       — Хватит кусочничать, — проворчал Антон. — Сейчас вода прогреется, я картофель сварю.       — Суп-жульен, — фыркнул Арс. — Это я в очереди подслушал. В кипятке варишь сушеные овощи, картофель, а в конце подливаешь растительного масла. Говорят, не отличить от супа на мясной кости.       — Культурпросвет? — сыронизировал Шастун.       — Хоть книгу пиши.       — Тяжело пришлось?       Попов равнодушно пожал плечами.       — В этой стране работают только партийные и профсоюзные. Остальные, видимо, скоро окончательно вымрут от голода и перестанут создавать проблемы.       — Арс…       — Да нет, все нормально, я не злюсь. Я, наверное, уже ничего по этому поводу не чувствую.       — Я ездил в Воронеж.       Пальцы, отщипнувшие очередной комок хлеба, замерли.       — Серьезно?       — Убедился, что все документы перевели в Ленинград, а то, сам знаешь, бумаги вечно теряются.       — И только за этим?       — Говорил с Ирой.       Арс вскинул брови.       — Зачем?       Антон вытаращился.       — В смысле, зачем? Я честный человек, я должен был сказать, что не вернусь больше.       Арсений закусил губу. Страх и ревность внутри переплелись в какой-то ядовитый ком, застрявший в груди. Арс закашлялся.       — Антоха, ты хоть представляешь, на что способна обиженная женщина?       — Она не обиделась. Мы с ней, Арс… Мы с ней никогда не любили друг друга. Это был долг перед партией, планы создания ячейки общества, которая укрепляет государство и позволяет воспитывать правильных граждан коммунистического государства. И ей все еще это нужно. А мне нужен ты. Это было нечестно.       Арсений не представлял, как можно не любить Антона. Знать его долгие годы, которых не было у Арсения, безбоязненно и открыто проводить с ним время, разговаривать, касаться, слушать. Он ревновал, конечно, к этой женщине, далекой, неизвестной и опасной, наверняка очень красивой в Сашенькином платье. И мелочно был рад, что она больше никто. Очередной образ из прошлого.       Окошко в середине груди будто бы ширилось. Открывалось все больше, захватывало все больше тепла, и только утомившееся от тяжелой работы и жизни впроголодь тело не справлялось с этим теплом. Попов смотрел на мир, смотрел на Антона, на улыбку и сморщенный нос, и тепла в нем становилось так много, что грудь не выдерживала, надламывалась, заходилась мелким глубоким кашлем.       Шастун нахмурился. Арсений отмахнулся, показав на дым от буржуйки, оседающий на стенах флигеля и на потолке.       — Дрова влажные, — выговорил он, запыхавшись.       Антон поставил перед ним стакан теплой воды, провел ладонью по спутанным волосам. Арс, прикрыв глаза, подался под ласковое прикосновение.       «За что мне такое, Господи?» — подумал без привычного отчаяния. Пальцы Шастуна были теплыми от печки и осторожными сами по себе.