Мы тут. Мы живые.

      — Антон, почему мы пошли не на вокзал?       Ночная платформа была вся сплошь усыпана людьми, да и внутри вокзала набилось народу. Напуганные голодом и очередной беспощадной зимой, люди старались сбежать подальше в глубинку, бросая все, что не удавалось увезти за раз. На вокзалах теперь жили и умирали, не дожидаясь поездов. Дородные тетки в свалявшихся пуховых платках сидели, как куры на насестах, на больших тяжеленных баулах. Бездомные, завшивевшие, в грязных обносках, сбивались по углам, скулили на одной ноте: «Подай Христа ради душе грешной на пропитание», и замолкали, стоило в зале появиться комиссару или кому-то из милиции с красной, как кровавый плевок, повязкой на плече. Плакали дети, скулила собака, случайно забежавшая в тепло. Воздух пах потом и человеческим присутствием, больным, нездоровым, грязным.       Так могло бы выглядеть чистилище. Так мог бы выглядеть один из кругов ада.       Арсений, очнувшийся от эмоциональной спячки, что укутывала его все эти годы теплым мягким одеялом смирения перед любыми ужасами, никак не мог принять ставшую такой оглушительной реальность. Она была полна звуков и боли, страх выплескивался через край.       — Антон, куда мы?       Шастун уверенно шагал в темноту.       — Тут недалеко. Посадка не на вокзале, чуть дальше. Недалеко, Арсюх. Нормально все. Вот увидишь.       — Хорошо.       Шли в темноте, через смерзшийся мусор и снег, наскоро счищенный с путей. Он заледенел, взялся коркой, и почти на каждом шагу мерзлые куски заставляли оступаться, выскальзывая и ломаясь под подошвами. Мороз грыз пальцы и губы, а Попову казалось, что он все еще чувствует поцелуи накануне. Кололо в висках и груди.       Звезды над Ленинградом светили бездушно и ярко.       Впереди показался хвост далекой очереди, зажатой между деревянных, кое-как сколоченных ограждений.       — Тебе туда, Арс.       — А ты?       — Я подожду тут. В очередь только по билету.       — Антош.       — Все хорошо. Я приеду, как только раздобуду билет.       — Ага.       Постояли молча. Шаст опомнился первым.       — Подожди.       Расстегнул куртку, полез холодными пальцами за ворот, вытащил нагретую теплом тела нитку.       — Держи.       — С ума сошел? — вытаращился Арсений.       — Бери. Будешь должен вернуть.       Арсений поставил саквояж на землю. Забрал лёгенький крестик, повесил на шею, спрятал под рубаху. Пальто сверху не застегивалось, обычно воротник придерживался на ветру в кулаке, а теперь, позабытый Арсением, уязвимо раскрыл шею морозу.       — А теперь давай, иди. На полустанках старайся не выходить, я слышал, иногда так набиваются, что потом вернуться никак не возможно. Постарайся занять верхнюю полку, внизу будут толпиться.       — Ладно.       — Если что, говори, что партийный и едешь в санаторий. Проверять не будут, но и трогать лишний раз не станут.       — Ладно.       — Ну все. С Богом.       — Антон...       Впереди колыхалась живая змея человеческих тел, пугающая своим безмолвием.       — Что такое?       — Тох.       Протянул ладонь для рукопожатия. Притянул к себе, хлопнул по плечу. Приподнялся на носки, ткнулся холодными губами в щеку, пользуясь темнотой, шепнул:       — Ты обещал, Шаст. Ты поклялся.       Уходил, не оглядываясь. Стоял в очередной очереди, даже не улыбнувшись слишком простому каламбуру. Дышал носом, запахивал воротник, грел пальцы, безмолвно молился богу. С темного, густо-черничного неба срывались первые крохотные снежинки.       Арсений знал, что Шаст где-то за спиной, там, в темноте, между снегом и гудящими от мороза путями, в своей неизменной кожаной куртке. Знал, что тот не уйдет, пока поезд не увезет Арсения прочь. И это знание, натянутое струной в стылом воздухе: он знал, что Антон знает, что он знает — было их прощанием. Все остальное было бы лишним.       Арсению повезло. Занесенный внутрь промерзшего вагона он смог забиться в левый верхний угол передних нар, закинул саквояж под голову, свесился вниз, всматриваясь в темноту за окном.       Отходя, показалось, что увидел крохотный, осыпавшийся огонек сигареты. Решил верить, что увидел Антона.

***

      В черной, медленно гудящей махине поезда показалось, что разглядел белое пятно лица с провалами глаз. Выбросил прочь недокуренную цигарку. Решил верить, что увидел Арсения.       Хотелось бежать за вагоном. Как в детстве. Босоногими мальчишками в редкие свободные летние вечера, они любили крутиться на единственном воронежском вокзале. Смотрели, открыв рот, на дам в пышных платьях и мужчин в смешных шляпах, что усаживались в вагоны первых классов; показывали пальцами на баб, обвешанных детьми, сумками и клетями с живыми курами, хохотали, держались за животы. Ждали, когда паровоз начнет медленно двигаться вперед и тогда срывались следом. Теплая земля в мелких камушках била в пятки, и казалось, что надо поднажать совсем немного, чтобы догнать, и мчаться так же быстро, захлебываясь шалым горячим ветром. Так быстро, чтобы убежать прочь от этой жизни, этого города, этой несправедливой незаслуженной милости мелкой монетки, брошенной в окно смеющимися красивыми женщинами.       Хотелось бежать следом, но было темно и скользко. Было холодно и стыло, и разбить в этой ночи голову об махину рельс было бы, возможно, интересной импровизацией, но слишком малодушной.       Антон решил доиграть до конца.       Шел домой неспеша. Замерз ужасно, выкурил все, что было еще до середины пути. Зубы стучали, и пальцы почти не сгибались.       У ворот в парк стоял знакомый воронок.       Шастун усмехнулся. Не поленились же. Тут идти пешком быстрее. Обошел парк, зашел сбоку, там, где в ограде кто-то зачем-то выломал два прута. Провалился в снег, выругался, расхохотался.       И понял, неожиданно, Арсения. Того самого, оставшегося в воспоминаниях, что бесстрашно кричал ему правду в лицо. Когда не остается ничего, что у тебя могут отобрать, жизнь становится простой и ясной. Это выжигает тебя изнутри, закаляет до прозрачного чистого звона.       Во флигеле, как ни странно, был порядок. Обыска не устраивали, углы не перетряхивали. Может быть, все что надо уже нашли. Может быть, и искать ничего не нужно было.       Руслан прихлебывал чай из стакана.       — Долго ждал, товарищ Белый? — весело поинтересовался Антон, зачем-то стряхивая снег на пороге. Все равно обратно идти.       — Долго, товарищ Шастун, — беззлобно отозвался Руслан. — Где ж ты гулял три дня?       — Да по городу все, на звезды смотрел.       На одну звезду. Беспощадно яркую.       — Насмотрелся?       — До конца жизни.       Белый поморщился, покачал головой. Поднялся, забрал куртку.       — Пойдем, Антоха.       — Пойдем, Рус. А чего воронок пригнал? Тут же близко. Боишься, что сбегу?       Руслан отвел взгляд.       — Тох, тебя не на Гороховую.       Внутри все ухнуло.       — Тебя в Кресты.

***

      Первое время не били. Усадили напротив следовательского стола, связали руки за спиной шершавой жесткой веревкой. Не давали есть. Не давали спать. Не давали вставать. К концу третьего дня ботинки пришлось разрезать. Опухшие, отекшие ноги болели нещадно, казалось, что встать на них он уже никогда не сможет.       Сколько мог, старался держать ум в сознании. Взвешивал слова, пока ему, отупевшему от голода и бессонницы, задавали вопросы, снова и снова, долетавшие, как через ватное тяжелое одеяло.       Антону чудилось детство. Он сильно заболел однажды. Лихорадка жгла кости, вокруг все было словно в воде, подрагивало и искажалось. Мать поила его горькой настойкой, пахшей водкой и полынью, и читала молитвы, на одной ноте, как колыбельную. Подай Господи, рабу Твоему, исцеление, возврати силы и здравия телесные. Антон цеплялся за знакомый голос матери, полный любви и нежности, тем, кажется, и выжил.       Мать напевала молитву в темноте, полной боли. Антон слушал и пытался нашарить в темноте чужие пальцы, способные быть удивительно нежными. Ему нужно было дотянуться, чтобы согреть их дыханием, потому что только это имело смысл.       Молитва стихла, и только тогда Шаст понял, что не было никакого чужого голоса, только его собственный. Это он в забытии повторял одну и ту же молитву за здравие. Не ясно только: себя, давно мертвой матери или спасенного Арсения.       Был суд, скорый на расправу. Его, отощавшего, едва стоящего на ногах, вывели только на оглашение.       Четыре года работы в трудовом лагере Соловецкие острова.       Никто в зале не сказал ни слова. Руки конвоя держали твердо.       Накануне отправления по этапу Шастуна снова повели на допрос. В комнате ждал Белый. Тоже будто бы сдавший, потемневший от бессонных рабочих ночей. Антон удивился. Не ждал.       Его снова усадили, сковали руки за спиной, и в плечах отдалась привычная ноющая боль.       Руслан молчал. Пытался начать что-то говорить, но остановился. Махнул рукой. Достал портсигар, прикурил и сунул сигарету между сухих, покрытых коркой губ Антона.       — Я не пойму только зачем, — сказал, наконец, Белый.       Антон пожал плечами, затянулся. Прикрыл глаза от удовольствия.       — Ты ведь никакого отношения не имел к этим блядям. Я все проверил, каждый твой, сука, день. Ты повязан только с двумя: Лазаревым и Морозовым. Поповым. Нахуя, Шаст?       Шастун не ответил.       — И обоим помог сбежать. Их ведь найдут. Все равно найдут. А ты сгниешь там, на Соловках, ты понимаешь это?       — Кому какое дело?       — Теперь никакого, я все сжег. Про этих двоих. Поэтому четыре года, Шаст, а не расстрел, ты понял?       Руслан стукнул кулаком в обитую железом дверь:       — Конвой! Уводите заключенного.       — Почему, Рус? — успел спросить Антон.       — За восемнадцатый год, — ответил тот. — Жизнь за жизнь, Антоха. Теперь мы в расчёте.       Антон хрипло рассмеялся и сплюнул на пол недокуренную сигарету.

***

      Поезд уходил ночью. Заключенных, высылаемых по этапу, скованных в ногах и руках, набивали в холодные вагоны, заставленные простыми деревянными, изрезанными нарами. Антону со спинки подмигивал задорный чертик.       Маленькое окошко затянуло узором изморози. Шаст потянулся, вывернул неудобно закованную ладонь, дождался, пока лед потечет жалкими белесыми слезами. Рассмотрел через мутноватое окно улицу.       Качались фонари. Метались тяжелыми ночными мотылями фигуры в шерстяных военных пальто. Неба видно не было. Поезд отправлялся.