Ловец над пропастью во ржи

      

Глава XV

      Спал я не слишком долго, потому что, думаю, было около десяти, когда я проснулся. Я почувствовал себя весьма голодным, стоило мне покурить. Последний раз, когда я ел, это были те два гамбургера, когда мы с Броссардом и Экли ходили в Эгерстауне в кино. Давненько же это было. Как будто лет пятьдесят назад. Телефон был прямо возле меня, так что я собрался позвонить вниз и попросить их принести мне завтрак, но я типа боялся, что его могут передать через этого Мориса. Если думаешь, что мне до смерти хотелось его снова увидеть, ты псих. Короче, я просто остался в постели и выкурил ещё одну сигарету. Я было подумал, не звякнуть ли моей Джейн, узнать, дома она ещё или нет, но я был не в настроении.       А что я сделал, так это позвонил старине Салли Хэйс. Она училась в школе Мэри Э. Вудрофф, и я знал, что она дома, поскольку получил от неё письмо пару недель назад. Я не особо по ней с ума сходил, но знал её много лет. Раньше я считал её весьма образованной – по своей глупости. Причина этого была в том, что она много знала о театре, постановках, литературе и всём в таком духе. Если кто-то много знает о таких вещах, нужно немало времени, чтобы понять, на самом деле это тупой человек или нет. В случае старины Салли у меня это заняло годы. Думаю, я бы обнаружил это гораздо раньше, если бы мы столько не обнимались, блин. Моя большая проблема в том, что я как-то всегда думаю, что тот, с кем я обнимаюсь, весьма умная особа. Это вообще блин никак не связано, но я всё продолжаю так думать.       Короче, я ей позвонил. Сначала ответила прислуга. Потом её отец. Затем она взяла. «Салли?» – спрашиваю.       – Да – кто это? – говорит. Это она притворилась. Я уже сказал её отцу, кто это.       – Холден Колфилд. Как ты?       – Холден! Всё отлично! А у тебя как?       – Шикарно. Слушай. Как ты, вообще? То есть, как школа?       – Нормально, – говорит. – Ну – ты знаешь.       – Шик. Слушай тогда. Я вот думал, занята ли ты сегодня. Да, воскресенье, но всегда есть один-два спектакля даже в воскресенье. Бенефисы и прочее. Ты бы хотела сходить?       – С удовольствием. Восхитительно.       «Во-схи-ти-тель-но». Если и есть одно самое ненавистно мне слово, это «восхитительно» (grand, другой вариант перевода – «великолепно»). Оно такое фальшивое. На секунду я вспылил и чуть не велел ей забыть о спектакле. Но мы заболтали ни о чём. Вернее, она заболтала. Слова нельзя было вставить. Сначала рассказала о каком-то гарвардце – наверняка это только первокурсник, но она не сказала, естественно, – который за ней носился сломя голову. Звоня ей «нощно и денно». Нощно и денно – чтоб я сдох. Потом поведала мне о другом каком-то парне, неком кадете из Вест-Пойнта, которому она тоже позарез была нужна. Важная шишка. Я сказал ей ждать меня под часами «Билтмора» в два часа и не опаздывать, потому что постановка начнётся скорей всего в полтретьего. Она вечно опаздывает. После этого я повесил трубку. Она тот ещё геморрой, но уж очень симпатичная.       Назначив свиданку с Салли, я вылез из кровати, оделся и собрал вещи. Я выглянул из окна перед уходом, кстати, посмотреть, как там дела у всех этих извращенцев, но у всех оказались опущены шторы. Утром они были образцом порядочности и скромности. Затем я спустился на лифте и произвёл проверку. Нигде поблизости старины Мориса не наблюдалось. Не то чтобы я себе шею сломал, высматривая его, конечно, ублюдка этого.       Около отеля я поймал такси, но у меня не было ни малейшего представления, куда мне блин ехать. Некуда мне было ехать. Было ещё только воскресенье, а я не мог заявиться домой до среды – или, самое раннее, до вторника. И уж точно мне не хотелось ехать в другой отель, чтобы и там мне настучали по мозгам. Так что я так сделал: сказал водителю отвезти меня к Большому Центральному вокзалу. Это как раз рядом с Билтмором, где у меня потом встреча с Салли, и я так прикинул, доверю-ка я своё барахло железной ячейке, получу ключ, да пойду позавтракаю. Так-то есть хотелось. В такси я достал бумажник и типа пересчитал деньги. Не помню точно, сколько оставалось, но всяко не густо. Я бы половину царской казны потратил за две грёбаные недели. Это уж точно. По натуре я чтоб меня транжира ещё тот. Что не трачу, то теряю. В половине случаев я вообще как-то забываю взять сдачу – в ресторанах, ночных клубах и тому подобном. Мои родители из-за этого с ума сходят. Ну, винить их за это нельзя. Но отец у меня довольно богат, вообще-то. Не знаю, сколько он зарабатывает – он никогда это со мной не обсуждал, – но, думаю, прилично. Он адвокат в корпорации. Такие ребята деньги тоннами получают. Другая причина, из-за чего я знаю, что он из обеспеченных – он вечно вкладывает деньги в постановки на Бродвее. Они все, вообще-то, проваливаются, и мою маму он этим доводит до белого каления. Она не совсем здорова с тех пор, как мой брат Алли погиб. Она очень нервная. Это ещё одна причина, почему мне просто до чёртиков ненавистно, что она узнает о моём новом отчислении.       После того, как я оставил вещи на хранение в железной ячейке на вокзале, я зашёл в маленькую закусочную с завтраками. Я взял себе большой, по моим меркам: апельсиновый сок, яйца с беконом, поджаренный хлеб и кофе. Обычно я просто пью апельсиновый сок. Я очень мало ем. Правда. Мне полагается есть много углеводов и прочей фигни, чтобы набрать массу, ага, но я никогда этого не делаю. Если я не дома, то в общем просто беру сэндвич со швейцарским сыром и молочный коктейль. Немного, но в молочном коктейле полно витаминов. Х. В. Колфилд. Холден Витамин Колфилд.       Пока я ел яичницу, эти две монашки с чемоданами и сумками – я подумал, они перебирались в другой монастырь или ещё куда и ждали поезд – вошли и сели рядом со мной за барную стойку. Похоже, они не знали, куда же им, чёрт подери, девать эти чемоданы, так что я протянул им руку [помощи]. Это были очень недорогие по виду чемоданы – не кожа, а непонятно что. Это не важно, я знаю, но я ненавижу, когда у кого-то дешёвые чемоданы. Ужасно такое говорить, но я могу даже возненавидеть кого-то, даже просто смотреть на них, если у них с собой дешёвые чемоданы. Кое-что тут случилось как-то. Некоторое время, пока я был в Элктон-Хиллз, я жил с мальчиком, Диком Слэйглом, у которого были очень недорогие чемоданы. Он их держал тогда под кроватью, а не на полке, чтоб никто их не увидал рядом с моими. Это меня просто пиздец как угнетало, и я всё хотел выбросить свои или ещё что, даже сторговаться с ним. Мои были из магазина «Марк Кросс» – настоящая коровья кожа и прочая чепуха – и, небось, стоили не один-два пенни. Но вот в чём прикол. Случилось вот что. Я чё сделал, я в конце концов убрал свои чемоданы под мою кровать, чтобы у старины Слэйгла из-за них не развился грёбаный комплекс неполноценности. А он вот что сделал. На следующий же день после того, как я убрал мои чемоданы к себе под кровать, он их оттуда достал и поставил обратно на полку. А причиной тому, как я потом обнаружил, было то, что он хотел, чтобы люди принимали мои чемоданы за его. Вот такой вот он был. Очень забавный, в этом плане. Он всё время говорил что-нить злобное про них, про мои чемоданы, к примеру. Вот он всё значит говорил, что они уж очень новые и буржуйские. Это, блин, было его любимым словом. Где-нибудь прочитал или услышал где. Абсолютно всё-то у меня было звиздец «буржуйским». Даже моя перьевая ручка была буржуйской. Он её у меня постоянно одалживал, но она всё равно была буржуйской. Мы прожили вместе всего около двух месяцев. Потом мы оба попросили нас расселить. Смешно, но я типа заскучал по нему после расселения, потому что у него было чертовски классное чувство юмора и нам порой было очень весело. Я бы не удивился, если б и он по мне заскучал. Поначалу он только прикалывался, когда называл мои вещи буржуйскими, и мне было пофигу – да это и правда было отчасти смешно на самом деле. А потом стало ясно, что он уже не шутит. Такое дело, очень сложно жить вместе с людьми, если твои чемоданы намного лучше их – если у тебя реально хорошие, а у них нет. Вот думаешь, если уж они умные и так далее, другой человек то есть, и у него хорошее чувство юмора, то им не должно быть никакого блин дела до того, чьи чемоданы лучше, но нет. Им есть дело. Это одна из причин, почему я соседствую с тупорылыми ублюдками вроде Стрэдлейтера. По крайней мере его чемоданы не хуже моих.       Короче, эти две монашки сидели возле меня, и у нас завязалось нечто вроде беседы. У самой ближней ко мне была соломенная корзинка как у монашек и крошек из Армии Спасения, с которыми они собирают на Рождество деньги. Их можно увидеть на углах улиц, особенно на Пятой авеню, перед большими универмагами и магазинами. Короче, ближайшая ко мне уронила свою на пол, и я потянулся и подцепил её. Я спросил монашку, собирала ли она деньги на благотворительность. Она ответила, что нет. Она сказала, что корзинка не влезла в чемодан, поэтому она носила её с собой прямо так. У неё была красивая улыбка, она глядела на тебя и улыбалась. У неё был большой нос, а ещё очки в стальной оправе, не слишком симпатичной, зато у неё было чертовски доброе лицо.       – Я подумал, если вы собираете средства, – сказал я ей, – то я мог бы сделать небольшое пожертвование. Вы можете сохранить деньги про запас на тот случай, когда будете собирать пожертвования.       – Ох, вы очень добры, – сказала она, и другая, её подруга, посмотрела на меня. Эта другая читала маленькую чёрную книгу, пока пила кофе. Она была похожа на Библию, только очень тонкую. Библейская всё равно была книжка. Весь их завтрак состоял из тоста и кофе. Меня это расстроило. Ненавижу, что я ем яичницу с беконом или ещё что, а кто-то может себе позволить только поджаренный хлеб и кофе.       Они позволили пожертвовать им десять баксов. Они меня всё спрашивали, уверен ли я в этом и всё в таком духе. Я сказал им, что у мя полно денег, но они как будто не поверили. Но всё-таки деньги в итоге взяли. Обе так благодарили меня, что всего засмущали. Я свернул разговор на общие темы и спросил, куда они направлялись. Они рассказали, что они учительницы, только что из Чикаго, и что собираются начать преподавать в женской обители на 168-й или 186-й или какой там улице у чёрта на куличиках. Ближняя ко мне, в железных очках, сказала, что она преподаёт английский язык и литературу, а её подруга – историю и обществознание (American government – «американское правительство»). После этого я как придурок начал гадать, о чём та, которая рядом со мной, учитель английского, думала, будучи монашкой, когда читала некоторые книги. Книги не обязательно с кучей секса, а просто про любовников и тому подобное. Взять вот Юстасию Вэй, в «Возвращении на родину» Томаса Харди (Гарди). Она не озабоченная, нет, но даже так в голову сами собой лезут мысли о том, что монахиня может думать, читая о нашей Юстасии. Я ничего не сказал в общем, само собой. Я только сказал, что английский – мой любимый предмет.       – Ох, правда? О, я так рада! – произнесла та, что в очках, учительница английского и литературы. – Что вы читали в этом году? Мне было бы очень интересно узнать. – Она была очень милой.       – Ну, в основном мы проходили англо-саксов. Беовульф, и Грендель этот, и Лорд Рэндал, мой сын, и всё такое. Но мы иногда читали что-нибудь самостоятельно для дополнительной оценки. Я прочитал «Возвращение на родину» Томаса Харди и «Ромео и Джульетту» и «Юлия…» [«Юлия Цезаря» Уильяма Шекспира] –       – Ох, «Ромео и Джульетта»! Какая прелесть! Ну, скажите, разве вам не полюбилась эта пьеса? – Она определённо не звучала как монахиня.       – Да. Так и есть. Мне очень понравилось. Парочка вещей там не понравилась, но весьма впечатлило, в общем и целом.       – Что же вам там не понравилось? Не припомните?       Если честно, я как-то типа стеснялся, что ли, разговаривать с ней про «Ромео и Джульетту». Ну типа, пьеса становится довольно сексуалистичной в некоторых моментах, а она монашка и все дела, но она спросила, так что я пообсуждал с ней пьесу какое-то время.       – Ну, я не очень схожу с ума от самих Ромео и Джульетты, – начал я. – То есть, они мне понравились, но – не знаю. Иногда они весьма раздражают. Я имею в виду, мне было намного жальче Меркуцио, когда его убили, чем Ромео и Джульетту в конце. На самом деле мне уже не так нравился Ромео после того, как Меркуцио поразил тот мужчина – кузен Джульетты – как его звали?       – Тибальт.       – Точно. Тибальт. – Я всегда забываю имя этого парня. – Это Ромео виноват. В общем, больше всего мне в пьесе он понравился, наш Меркуцио. Не знаю. Все эти Монтекки и Капулетти вроде ничего – особенно Джульетта, – но Меркуцио, он был – тяжело объяснить. Он был очень умным и интересным, весёлым. Дело в том, что меня просто бесит, когда кого-то убивают – особенно очень умного и прикольного – по чьей-то вине. Ромео и Джульетта хотя бы сами виноваты.       – Из какой вы школы? – спрашивает она меня. Наверно, хотела уйти от обсуждения Ромео и Джульетты.       Я ответил, что из Пэнси, она слышала о такой. Сказала, что это очень хорошая школа. Я решил оставить эту реплику без внимания. Тут другая, преподаватель истории и государственного строя, сказала, что им пора бежать. Я взял их чек, но они не позволили мне оплатить его. Та, которая в очках, заставила меня вернуть ей его.       – Вы более чем щедры, – сказала она. – Вы очень милый мальчик. – Это она очень милая и хорошая. Она напоминала мне немного маму того Эрнеста Морроу, которую я встретил в электричке. Когда улыбалась, в основном. – Мы с огромным удовольствием с вами пообщались, – говорит.       Я сказал, что для меня тоже было большим удовольствием с ними поговорить. И это правда. И я бы получил ещё больше удовольствия, думается мне, если б не парился всё время беседы, что они меня внезапно спросят, католик ли я. Католики вечно пытаются выяснить, католик ли ты. Со мной это много раз случалось, я знаю, отчасти потому, что моя фамилия ирландская, а большинство людей ирландского происхождения католики. На самом деле, мой отец был когда-то католиком. Но перестал, однако, когда женился на моей маме. Но католики всегда пытаются узнать, не католик ли ты, даже если они не знают твою фамилию. Знавал я одного мальчика-католика, Луиса Шейни, когда был в Хутонской школе. Он вообще был самым первым, кого я там встретил. Мы с ним сидели на первых местах перед долбаным лазаретом в день открытия школы и ждали медосмотра, ну и типа разговорились про теннис. Он им неплохо так интересовался, да и я тоже. Он сказал, что ездил на национальные [соревнования] в Форест-Хиллз каждое лето, и я сказал, что и я тоже, и тогда мы заговорили о некоторых крутых игроках. Он довольно много знал о теннисе для пацана своих лет. Реально много. И тут вдруг, прямо посередине этой чёртовой беседы, он меня спрашивает: «А тебе не довелось случайно заметить, где тут в городе католическая церковь?» Прикол в том, это было ясно по тому, как он спросил, что он хотел выяснить, был ли я католиком. Реально прям хотел. Не из предубеждений каких, а вот просто ему надо было знать. Он кайфовал от беседы, но можно сказать, что он бы прямо наслаждался, если б я был католиком. Вот такое меня прям с ума сводит. Я не говорю, что это сломало нашу беседу или что – нет, но уж точно, чёрт возьми, лучше это её не сделало. Вот почему я обрадовался, что эти монашки меня не спросили, католик ли я. Это бы не испортило разговор, если бы они спросили, но что-то бы изменилось, наверное. Не говорю, что я обвиняю католиков. О нет. Я бы сам был таким же, вероятно, будь я католиком. Это как с теми чемоданами, про которые я говорил, в каком-то смысле. Я всего лишь говорю, что такое не идёт на пользу хорошей беседе. Вот только это я и хотел сказать.       Когда они поднялись уходить, те две монашки, я сделал кое-что очень тупое и постыдное. Я курил сигарету, и когда я встал попрощаться, по ошибке выдохнул дым им в лицо. Я не специально, но я это сделал. Я извинялся как чокнутый, и они были очень вежливыми и понимающими, но мне всё равно было очень стыдно.       Когда они ушли, я начал сожалеть, что дал им на сборы всего десять баксов. Но дело было в том, что я же назначил свиданку на представлении со стариной Салли Хэйс, и нужны были бабки на билеты и всякую всячину. Я короче сожалел, в общем. Проклятые деньги. Вечно из-за них всё настроение к чёртовой матери.