Тлеющий Ад 6: Выгорающий Рай. Девочка с красными бантиками.

Бог не играет в кости. © А. Эйнштейн.

В городах человеческих людных, пестрящих вывесками неоновыми яркими, множеством заведений всяческих смущая глаз, не заметит человек, идущий по проспектам да бульварам обширным, не заприметит глазом незрячим иные вывески, — торчат они над тротуарами из зданий, зазывают собой идущих, указателями манят цветастыми, обыкновенно красными, и ежели даже заметит иной человек такую вывеску, гласящую о местах увеселительных, ежели пройти по пути указанному до мест сих попробует, — ничто не найдёт да не обнаружит глаз человечий, ибо места эти — нечистой силы обитель, пристанища верные для множества рогатых товарищей, что крова истинного не имеют промеж жития человеческого, ютясь бродягами да беспризорниками по закоулкам всяким, лишние, отринутые, брошенные; не увидит человек, как в час ночной загораются вывески неоном пронзительным, как зажигаются наименования заведений куражных, втиснутых меж людскими да зримыми: то меж магазинами объявится вдруг казино какое-то, то между барами иной какой-то бар возникнет внезапно, клубы да таверны повылезают окрест неожиданно, едва только полночь настанет над твердью земною, едва только дюжину стрелки пробьют на часах; и сберутся в заведения эти черти да бесы, духи, демоны, прочие, за столами засядут игорными, в барах пенное да иное хлестать примутся, на девок да мужей глядеть начнут, нагих вполовину, что вкруг шестов на потеху им вьются, кутёж всеобщий воцарится повсюду, ибо половина мест таковых при свете дневном не работает, лишь таверны мелкие гостей у себя привечают денно да нощно, а заведенья попрестижнее, покрупнее, лишь в пору ночную к себе допускают жаждущих. А не столь и давно-то, всего-то с месяц-другой назад, новая вывеска вдруг появилась средь прочих, над тротуаром указателем зависла этаким, деревянная да скрипучая, а на вывеске этой неоном оранжевым апельсин настоящий сияет ярко, единственный посередь квадрата общего, забавный, загадочный. И ежели, вывеску сию заприметив, за угол завернуть тотчас, туда, куда и влечёт указатель данный собою, выйти можно к заведению особому, что тут же пред тобою предстанет, во здании располагаясь некоем: у входа обширного два зверя стоят по обе стороны, рогатые, клыкастые, сильные, вход стерегут да достойных от недостойных взором чутким отсеивают; широки двери дубовые заведения данного, просты, но стильны, а над ними вывеска великая сидит на стене здания, неоном горящая, внушительная во своих размерах; посередь да крупно — морда, знакомая многим, из полос неона соткана, улыбается морда эта подвижная весело, затяжку делает, к губами поднося самокрутку, выдыхает дымовое колечко да глазом наглым из-за очков подмигивает, на посетителя глядя; обыкновенно растрёпаны власы рыжие, рога крепкие сидят во лбу, из подбородка борода торчит завитая, и знает гость каждый, стоящий пред дверьми в заведение это, что это портрет хозяина места сего элитного, лик точный, ранее — беса обычного, ныне — лорда адова да Инкуба Верховного. А под ликом сим наименование горит витиеватыми буквами, и вычурности в названии этом нет никоей, ибо долго его подбирали да прикидывали, а затем осенило, в итоге, что вычурность здесь неуместна, уместно другое, как божий день ясное: «Запретный плод». Посему и буквы «о» заместо горит там оранжевый да тот же самый апельсин, что зазывал указателем за угол завернуть заветный. Шагают ножки тощие девичьи, в кеды чёрно-белые обутые, по тротуару да прямиком к заведению этому, и шуршит под подошвами асфальт городской да песком поскрипывает, а звери охранные, чуть лишь завидев гостью пришедшую, сквозь толпу у дверей скользнувшую так ловко, в миг пред ней расступаются, и входит Саша, девушка смурная да мрачная, в здание это элитное, но несмотря на мрачность обычную, улыбается девушка искренно, ибо в дом настоящий, в кров родной, заходит она прямиком; и на то несмотря, что это — стрип-клуб развратный да пошлый, на то несмотря, что слева девы вертятся на шестах полуголые, справа же, им подобно, юноши тем же самым заняты, — несмотря на всё это да на собственную неприязнь к местам подобным, радостно на сердце у Саши, тепло да спокойно ныне, ибо там, на этаже верхнем да для глаз открытом, стоит, о перила облокотившись по-хозяйски, отец её названный да друг наилучший, царящий в клубе этом главою, как прежде в себе уверенный да такой хороший, родной, родной несносно да на века. Вошла Саша в двери дубовые, остановилась пред залом, голову подняла затем да помахала Теофилу рукою, улыбнувшись смущённо. Полумрак обитал в заведении этом вечно, стены тёмные лишь боле собою его добавляли, однако не было мрачно в клубе этом шумном, скорее, интимность какая-то царила окрест да повсеместно, цвета все спокойными были, ночными; неспокойными были лишь те цвета, что рябили повсюду из прожекторов да ламп, радугой беспорядочной сновали они по всему клубу под грохот танцевальной музыки, и под сей оглушительный ритм танцевала вокруг да, поболе, в центре толпа рогатая, некие же по диванчикам чёрным расселись подле стен да столов круглых, подле трёх подиумов длинных, на коих у шестов танцевали разнообразные полунагие инкубы да суккубы; подле барной стойки у стены слева также обитало нынче множество народу рогатого, глушили все коктейли всяческие, столь оперативно, что аж три бармена суетились за стойкой этой длинною. И никоей платы не взималось с посетителей в местах подобных, ибо не в ходу были деньги людские в народе Тьмы Нечистой, ведь ежели и обременял себя кто из рогатых какою работой, так это только потому, что оное было ему по нраву: за идею работали да затем, чтобы не было скучно жить. Заметил Теофил Сашу вошедшую, улыбнулся в ответ ей да рукой махнул также. Стоял он на этаже верхнем, с коего вид на клуб весь открывался как на ладони, помимо обычной одёжи пиджак на нём сидел нынче коричневый да клетчатый, ибо помыслил Теофил, что уж ежели он тут, как сказал Сатана, директор да владелец — стало быть, надо и выглядеть как-то посолиднее, поприглядней; опёршись локтями о перила балкона сего, покуривал козлоногий самокрутку, поминутно выпуская изо рта невесомые дымовые колечки, да глядел вниз, на владения свои шумливые, откель бросали на него кокетливые взгляды танцующие подле шестов на подиумах, откель поглядывали на него и иные, с эмоциями да мыслями разнообразными, — во взглядах этих то почтение сидело искреннее, то лукавство какое-то хитрое огоньком сверкало, то интерес порочный нет-нет да проглянет, а то и вовсе подчас презренье вскипит завистливое, тихое; в общем, всё, что угодно, было во взглядах этих, бросаемых на хозяина стрип-клуба исподтишка, окромя лишь равнодушия безучастного, ибо никого равнодушным не могла оставить персона сия яркая, у всех какое-либо отношение к Теофилу имелось, все о нём что-то себе да думали. Махнул Теофил рукою Саше, опустил затем руку, самокруткою вновь затянувшись, и улыбнулся нежно, разглядывая дочерь названную свою да подругу любимую. А Саша тем временем тоже принарядилась заметно, ведь стояла она у входа в костюме классическом чёрном, ибо в заведении данном администратором девушка значилась; и в элегантной одёже этой фигурка её тонкая смотрелась ещё пуще хрупкой, ибо доселе толстовка мешковатая хоть какого-то объёму ей добавляла, а ныне же исчез объём, фигурку тонкую пиджак подчеркнул приталенный, и пусть смотрелась Саша по-прежнему не шибко женственной с плечами острыми этими да с бёдрами узенькими, пацана напоминая более, — всё одно, аки комарик тощая, чуть жизнь и вовсе теплится! Наблюдал Теофил с минуту, как обходит Саша важно владения их общие, чинно заложив руки за спину да вышагивая аки командир какой-то меж пляшущих неистовых толп, — да затем отвёл взгляд, о чём-то своём задумавшись, самокруткою вновь затянулся. Спокойно было на этаже этом балконном, ибо никого здесь, окромя козлоногого мужчины, не было, хоть и стояли позади него столики с диванами, к приходу гостей готовые; но данный этаж вип-ложей значился, а у лестницы винтовой, ведущий сюда от низу, зверь охранный стоял ещё один, никого не пускал без разрешенья, лишь товарищей Теофила известных. Позади да левее двери всякие были прочие, одна из них вела в кабинет директорский, другие — в комнаты спальные, для чего-то да нужные. И пару месяцев провёл уж Теофил в клубе этом шумном, отдыхая будто от приключений своих недавних, отлучался, бывало, по делам всяким, но всегда возвращался да гулянки устраивал мощные, для себя да для народу рогатого, — отмечал удачный исход злоключений, кутил да радовался, обыкновенно девками полуголыми со всех сторон облепленный; однако ни с коей из них не уходил он до спален указанных, ибо более не было ему это надобно, ведь ночью ждали его исправно да верно чудесные карие женские очи, яркие всполохи влас длинных да рыжих, объятия нежные в руках изящных, ждала его смешливая нимфа лесная по ту сторону снов еженощно, а посему всякой иной красе женской стал отныне Теофил недоступен, и изнывали по нему стриптизёрши местные, изнывали и прочие, в клуб заходящие, скорбели по нём как по плоду запретному, издали лишь мечтали о нём отныне. В целом, всё было хорошо. Хорошо? Превосходно даже! Ведь снова с Фэсской Теофил да навеки, дочерь у него такая складная, други верные, святоши ватиканские боле третировать Тьму Нечистую не будут попусту, и клуб шумливый радует мышцу сердечную, и жизнь целая впереди загадками своими манит, хорошо да раздольно житие отныне!.. Вот только не замечает никто в месте суматошном этом, как мелко дрожит самокрутка в унизанных перстнями пальцах. В думы какие-то свои погрузившийся, не сразу увидел Теофил, как подошёл к нему силуэт монументальный да статный, приблизился чинно справа да остановился рядом; продолжал стоять Теофил облокотившимся о перила да дымя самокруткой задумчиво, не обратил внимание на стук копыт гулкий, и лишь оклик тихий, спокойный да степенный, заставил его очнуться от мыслей собственных: — Тео. Повернулся козлоногий вправо, узрел, что Сатана глядит на него нынче; кивнул ему Теофил, улыбнувшись бодро, затем отвернулся вновь, вновь воззрился на толпы пляшущие. — По нраву тебе мой подарок? — вопросил Дьявол, помедлив малость. Спокойным звучал его голос, дружелюбным и вовсе, но тревога едва различимая сквозила во гласе этом неявно. — Складно придумал ты, ничего не скажешь, — усмехнулся Теофил в ответ бодро да весело. — Ох и гульнули ж мы давеча! Невидимая рожа в ведре с бормотухой едва не утоп. — Я мыслил, будто он не охоч до подобного. — Не охоч, это верно… Да кто ж его спросил? Хлопнул ему по горбине, ну так, слегонца! А он возьми и нырни башкой. Слышу — булькает. Ну — думаю — поплыл! Да токмо всё не выныривает отчего-то. Ну я его за шкирку да прочь. А он уж окосел, пока там плавал. Едва отдышался — и к-а-а-ак заорёт!.. — Да не о том я с тобой поговорить пришёл, рыжий бес, — улыбнулся Сатана мирно, с нежностью тёплой глядя на то, как вещает ему Теофил ерунду эту красочно. — А об чём? — поднял брови Теофил, чуть повернувшись к Дьяволу да дымя самокруткой. — Ну… — Сатана помедлил малость, переведя взгляд на зал. — Помыслил просто. Не вечность же кутить тебе. — Вестимо, одно лишь занятие надоест за всю вечность-то, ежели его каждодневно делать. Тем временем под общий гвалт да ажиотаж страшный, под музыку шумную да ритмичную, вышла на один из подиумов краса женская изящная; постукивая каблуками туфлей белых, походкой от бедра пошла дева распутная ко шесту под взглядами похотливых кутёжников, и власы белые да длинные подпрыгивали каждому шагу этому в такт; а на спине стройной да нагой вполовину два рубца чернели страшные, торчали краями угловатыми в стороны, подвижные на лопатках гибких, и завопила толпа одобрительно да гадко, ибо то была Анжелика падшая, знаменитость местная по причине обгоревших крыл. Дошла ангелица бескрылая, покамест ещё не рогатая, но и не пернатая боле, дошла до шеста гладкого, изогнулась томно, закружилась в танце, и взмахом ресниц густых прелестных пал взгляд её на Теофила тотчас, но что было во взгляде этом — ни для кого то было не ясно, в тайне хранилось, в очах женских лишь да в неспокойном её сердце.  — Как там Сашка? — князь Тьмы кивнул на делового администратора, что важно расхаживала по периметру зала. — Осваивается помаленьку? — А то, — хмыкнул Теофил гордо, выдыхая дымовое колечко. — Да видал бы ты! Глядит на меня порой да от счастья аж светится! Да за счастливую моську эту убить готов любого, ведаешь ли. Такие вы у меня смешные… — добавил он мирно, тепло, да печально как-то, о чём-то своём размышляя снова. Сатана посмотрел на него внимательно, чуть нахмурился, ничего не сказал покамест. — Родные ведь, не абы какие, — продолжил Теофил задумчиво, покачав головой с улыбкой тоскливой какой-то. — Откуда ведь только взялись… — Ты…меня послушай, — прервал странную речь друга Дьявол, напряжённо хмурясь. — Я чего сказать-то хочу. Покутили, покуражились — ну и полно. Дело у меня к тебе есть, рыжий бес. — Дело? — Оно самое. Тем временем приоткрылась вдруг дверь позади говорящих, да и выглянул наружу внезапный Черносмольный, как обычно сферу свою при себе держащий, вышел он чуть из комнаты, за дверь придерживаясь рукою тощей, поглядел на парочку эту внимательно да с любопытством робким, никак присутствия своего не оказал покамест. — С товарищем тебе одним предлагаю собщаться, — продолжил Дьявол, внимательно глядя на Теофила. Козлоногий поднял брови удивлённо, взглянув на друга. — Знаю, что в кругах лордов адовых тебя привечают не особливо… Но послушай. Товарищ-то престранным будет. — Энто как? — Да ведаешь ли… Персонаж обособленный шибко. Задумал он что-то, а никого к себе не пускает близко. Вот и помыслил я… Собщайся с ним, родной. У тебя, я мыслю, получится. — А на кой? — осведомился Теофил беззаботно, вновь отвернувшись к залу. — А вот это уж ты сам уразуметь должен. — Опять загадками морочишь голову. — Ну ты же любишь загадки? Хмыкнул Теофил, почесал затылок рыжий, пожал плечами неопределённо да головой покачал недовольно малость: — Да пёс его знает. Вряд ли. Тайное явным быть должно, а так, чтоб разгадывать… Не силён я в этом, рогатый. Не мучь, скажи лучше прямо. — Вот прямо тебе и говорю я: задумал товарищ что-то. Замыслил тайное. К нему привяжись да разузнай всё попутно. Да друзей своих не забудь. — Каких? — вопросил Теофил растерянно. — Ну как же, — улыбнулся Сатана мирно, повёл рукою в сторону Черносмольного у двери. Взглянул козлоногий на Хозяина болот тотчас, а тот смутился, смешался да и исчез за дверью мгновенно. — А Саша… — добавил Дьявол с улыбкой. — …и так за тобой ходит хвостиком. — Ну… — подумал Теофил, поразмыслил, затем пожал плечами снова да и бросил беспечно, равнодушно будто: — Уговорил, чего уж. Друзьям помогать надобно. — Благодарю, — кивнул Сатана спокойно, а затем напряглись его брови чуть заметно, помялся он, будто в нерешительности некоей, да затем окликнул Теофила, который снова отвернулся к залу, опираясь о прочные тёмные перила: — Тео… В который раз очнулся козлоногий от мыслей своих, в кои он уж успел вновь нырнуть невольно, столь же быстро, сколь Черносмольный в ведро со хмелем крепким давеча; повернулся Теофил к Дьяволу мрачному, поднял вопросительно брови, осведомился рассеянно затем: — Чего? Помолчал Дьявол, не ответил поначалу, а взгляд его напряжённый пал на руку Теофила правую, на запястье прямиком, на часы деревянные, под ремешком которых пряталась умышленно печать заклятая, на коже вырезанная. Хотел было Сатана спросить что-то, на ремешок часов теофиловых глядя, да смешался после, вздохнул, отвёл взгляд печальный да и ответил в итоге: — Нет, горе моё рыжее… Ничего.