Тлеющий Ад 6: Выгорающий Рай. Девочка с красными бантиками.

— Гавриил, ты хоть и архангел, но такая сволочь! © Пасхальное шествие — Игры архангела Гавриила

Некая квартирка невеликая огласилась трезвоном старенького, едва дребезжащего звонка, — это курьер, парень молодой да юркий, прибыл по адресу, что написан был на чеке с заказом недавним; в руках курьер пакет держал целлофановый, аккуратно держал, так, словно святыня это некая (а иначе держать пакет этот треклятый он и вовсе позволить себе не мог, ибо за каждую жалобу от покупателей начальство так штрафовало, что опосля и жить-то не хотелось, не то, что ронять пакеты с заказами). Поначалу никто не ответил, и тогда ещё раз нажал курьер на кнопку звонка противного, а когда и в этот раз ко двери не подошёл никто, решил он тогда, что ещё раз позвонит, последний, а там — там уж решать как-то ситуацию по-иному надобно, пропадает заказ-то… И в третий раз квартирка огласилась трезвоном хилым, а как только отзвонил звонок сей, по счёту третий, — заслышал курьер, что открывают дверь, наконец, обрадовался тут же, повыше руку подняв с пакетом да расплывшись в дежурной улыбке. Раскрылась дверь скрипучая медленно, распахнула её небрежно рука чья-то грубая, и завидел пред собою парень заказчика долгожданного, завидел — да так и застыл со ртом раскрытым да с глазами, вытаращенными от удивления лютого. Конечно, странный предстал пред ним товарищ, это бесспорно: по виду — мужчина лет тридцати, это ежели навскидку прикинуть; неопрятный какой-то, помятый, в футболке чёрной с воротом аж под самое горло, отчего казалось, будто душит она это горло точно; в спортивках чёрных с полосами белыми, в облипку на стройных ногах; власы короткие да растрёпанные — белые аки снег, но несмотря на цвет этот чистый, при взгляде на них о чистоте и не мыслилось как-то; фигурою не атлетичен, ведь, хоть и крепок, однако плотен да в животе полноват, — вместо пресса плоского округлость видна отчётливо; глаза, на курьера взглянувшие, — тёмные, взгляд их тяжел да давит словно, но усталость в них некая, не такая, что будто скорбит, а иная, — такая, что будто ударить хочет; брови — надменные, чёрные, выгнутые, под глазами же — круги отчётливые, вот только черны не по-людски как-то, темны так шибко, что кажется, будто помрёт нынче обладатель их и вовсе. Но не это всё курьера остолбенеть заставило в шоке: за спиною товарища странного пара крыл обширных да белых раскинулась, трепещут перьями с шелестом крыла эти, и, живые, шевелятся да движутся сами. — Твою мать, — выдал престранный товарищ сердито, окинув взором своим тяжёлым застывшего на месте курьера; глас его грубым оказался, низким, резким. И тотчас обомлел курьер ещё более, ибо крыла громадные пропали тут же, будто и не было их никогда. — В-вы… Что… — не в силах произнесть ни слова, кое-как выдавил парень. — Чё? — недовольно вопросил заказчик. — Ты кто такой? Чё таращишься? — Я… Д-да это… неважно… видимо, не выспался, вот и мерещится… — Ты курьер, что ли? — Д-да! — и парень растерянный поднял тотчас руку с пакетом. — Чё так долго, — буркнул престранный товарищ, забирая самовольно из руки его злосчастный пакет. — А в-вы… вы-то чего так долго не открывали? Усмехнулся товарищ странно как-то, мрачно, глядя на курьера бедного глазами своими тёмными, да затем и ответил с насмешкою дерзкой: — Бог троицу любит, верно? Ничего на это курьер не ответил, нахмурился лишь с недоумением, да затем спохватился, обронил нерешительно: — Оплатите, пожалуйста… Смерил его взглядом презрительным товарищ престранный, будто и вовсе сейчас развернётся да и захлопнет дверь пред самым носом, оплаты никакой не отдав, — однако нет же, запустил он руку правую в карман поношенных треников, порылся там малость, хмурясь, затем выудил несколько мятых бумажных денег да пару монет мелких, сжал в кулаке да так и впихнул курьеру в руки, сверкнув круглым перстнем из злата на большом пальце. — С-спасибо за заказ… — произнёс дежурную фразу парень, глядя на заказчика со смятением лютым, ибо вид крыл минувших шибко прочно засел в памяти. — Ага, вали, — бросил ему на прощанье товарищ престранный да и захлопнул дверь тут же; защёлкал замок дверной, закрылся пред курьером навеки. А парень с минуту ещё стоял пред дверью этой, потёртой какой-то да тёмной, грязной, а затем взглянул на чек, что отдать забыл покупателю, ибо вспомнил он вдруг, что на чеках печатаются всенепременно имена заказчиков каждых; взглянул на чек он, развернув его снова, скользнул по буквам да цифрам до самого низу, да опосля того, как узрел искомое имя, стоял пред роковою дверью ещё минут пять точно, смятённый, потерянный да напрочь сбитый с толку, помышляя время от времени, что, быть может, всё это — просто какая-то шутка, ведь имя — обычное, может быть…но крыла с именем вместе — вот это уже как-то странно. «Гавриил» — вот что было начертано в чеке. Закрыв дверь на все имеющиеся замки да задвижки, коих в количестве общем было, наверное, пять, позабыл Гавриил тотчас о курьере недавнем, из прихожей тесной в комнатку невеликую он направился, в который раз цепляя пыль неубранную на носки чёрные, ибо дома ходил без тапок. В комнате этой ждал его бардак привычный, но в целом, не пользовал здесь Гавриил ничего, кроме старого промятого дивана да телевизора массивного напротив, на тумбочке крепкой. На диван-то и уселся он смачно, так, что аж хрустнули внутри пружины, вот только, казалось, не заботило архангела напрочь, что в итоге вылетят пружины эти всерьёз да вопьются в зад ему разом, ибо ежели б заботило это его действительно — поаккуратней бы на диван садился. Сел так Гавриил, откинувшись на спинку дивана устало да пакет подле себя пристроив, выудил из него пару бургеров, затем достал из пакета и прочее, — пять банок с пивом, то бишь; бросил он пустой пакет вон, за диван куда-то, откупорил одну из банок, затем взял пульт, на подушке измятой лежащий, включил телевизор да и опрокинул в себя пиво немедля, уставшим да мрачным взглядом вперившись в экран телевизора. О да, это всерьёз да несомненно был тот самый архангел Гавриил, о коем не раз говорилось во множестве святых писаний, тот самый великий архистрати́г, что удостоился множества икон в свою честь!.. Вот только как-то не шибко был он похож на образ иконовый, ведь с икон обыкновенно глядел мужчина приятной внешности, со взглядом иным совершенно, да и, в общем да целом, напрочь другой наружностью, а, вероятно, и духовной внутренностью совместно тоже. Благородством исполнен был лик на святых иконах, а тот Гавриил, что на диване ныне расселся, держа в руке банку с пивом да переключая каналы злобно, благородством не отличался явно, ибо бранился он поминутно на что-то, что, видать, в телевизоре ему не нравилось; добрым был лик Гавриила иконного, и святость в нём читалась точно, а лик Гавриила этого, что только что уронил на себя кусок огурца из бургера, напротив, злым был каким-то, тяжёлый чертами грубыми. Впрочем, быть может, затем был так мил да приветлив иконовый лик Гавриила, дабы молиться ему хотелось? Ведь кто и вовсе захочет молиться этому страшному взгляду, коим воззрился архангел сейчас на что-то в телевизоре ярком? Кто захочет помощи просить у этих бровей надменных? У этих дерзких, капризных уст? Кто захочет себе во хранители это сердитое нечто в потёртых да чёрных спортивках? Впрочем, не заботило ныне да с давних пор Гавриила, захочет ли кто-то с мольбою к небу обратиться али же не захочет вовсе, — сколь лет назад прекратило его волновать житие наземное? Сколь веков? А может, тысячелетий? Да что и вовсе значит тысячелетие пред страшным, пугающим, тягостным ликом вечности? — Е*учий Дом-2, — выругался Гавриил, в очередной раз переключая канал. — Уроды конченые… Говоря по правде да по истине, ему уже давно смертельно осточертел каждый из имеющихся в этом телевизоре каналов. Точно так же, как смертельно осточертели все эти бургеры да всё это пиво. Всякий сущий канал пересмотрел Гавриил десятки тысяч раз, и даже если шло там нечто, чего он доселе не видел (что, впрочем, случалось довольно редко), — он знал наперёд, чем всё закончится; всякий гамбургер из всякой доставки попробовал он раз количество не меньшее, и с пойлом баночным ситуация была ровно та же. Поедая несчастный кусок огурца, уроненный на футболку доселе, едва ли сдерживался архангел сердитый, дабы тотчас извергнуть наружу всё съеденное, — то бишь, блевануть, говоря языком попроще, ибо вкус этот, знакомый до тошноты, давно уже и вовсе не приносящий услады, от себя отвращал по причине этой, но всякий раз на иной исход Гавриил надеялся, и тягость сердечную страшную забить едою стремился, ведь не зря, не зря люд человечий в культ целый возвёл пищу всякую, греху обжорства покорный да верный! Оттого возвёл ведь, что счастие дарует пища собою, усладу дарит, приятная не только чреву, но и всякой мышце сердечной… Но грех — не грех, то не важно ныне, ибо всё одно — ни черта уже боле не радует. Бросил Гавриил сердито бургера кусок недоеденный куда-то прочь, продолжил далее сидеть с банкой пива в руке да в телевизор глядеть бездумно, — а тем временем скрипнула дверь вдруг входная, вроде и запертая прежде, а ныне, образом неизвестным неким, гостя сквозь себя до квартиры пустившая; и прошёл в комнату неопрятную мужчина внезапный высокий, неспешно прошёл, чинно, серьёзный да важный; за ним следом крылья обширные перьями прошуршали тотчас, ибо ангел то был ещё один, впрочем, не просто ангел — архангел да архистратиг такой же, но не вторый, а первый средь архангелов Божиих, главный среди полководцев да тоже в Сефироте состоящий Небесном. Остановился архангел где-то подле проёма дверного, руки в карманы пальто засунув, воззрился на безучастного Гавриила строго. Степенен был вид гостя нежданного этого, да хоть и мужественны черты его лика, однако аристократичны да утончённы всё равно, и вот от этого лика благородство уже точно чувствуется; власы тёмно-рыжие длинные назад куда-то уложены, ободом златым перехвачены, волнами ниспадают на спину; кафтан — в тонах тех же, то ли коричневый, то ли рыжий, пальто стильное да вычурное вяще, со златым шитьём по вороту, плечам да пуговицам; жабо оранжевое да волнистое на груди покоится, брюки прямы да строги, туфли мужские — под цвет прочего. Крыла же за спиною не белы отнюдь, — быть может, то цвет песочный, али охристый, впрочем, много там таковых оттенков, и не разберёшь так сходу. И вежлив в манерах архангел этот, и гордой осанку держит, нет во словах его брани, и в целом, он даже похож на портрет свой иконовый, вот только столь редка на устах его улыбка искренная, а глаза цвета злата выглядят страшно, глядя из-под строгих бровей, тенями очерчены вкруг, будто нарочно, не от природы, накрашены; и взгляд этих глаз — твёрдый, жестокий, жуткий, тяжесть сидит в нём, нет там лёгкости взгляда иконовых ликов, и сила некая от архангела сего исходит, коей не покоришься ежели — быть может, всерьёз пожалеешь. И имя ему Михаил. Гавриилу же, впрочем, плевать было на силу эту, на иное да прочее, — как сидел он до этого, так и продолжил сидеть, в телевизор пялясь, гостя этого важного никак не поприветствовал, не взглянул на него даже. — Гавриил, — подал, наконец, голос Михаил строгий, глядя на товарища твёрдо. Прикрыл глаза мрачный архангел на мгновение некое, да затем снова в экран телевизора взглянул лишь, не на гостя. — Не притворяйся, будто меня не слышишь, — сказал Михаил ровно. Глас его был так же твёрд, как и взор, благороден, как и лик, мелодичен, глубок да низок. Гавриил проигнорировал и это. Тогда поднял Михаил голову лишь с пущей строгостью, и будто жесту сему повинуясь, затих вдруг телевизор шумливый, погас разом, будто в доме электричество вырубили. — Может, так ты меня услышишь, — добавил строгий архангел засим. Гавриил же в ответ на это глотнул пива из банки, опустил руку после, помолчал малость, пред собой задумчиво да сердито глядя, а после и сказал: — На*уй иди. Поморщился Михаил малость, ибо брань всякая знатно терзала слух его извечно, но не оскорбился, всё таким же серьёзным остался, сказал на это: — Брань — удел рогатых. Они во грязи — и язык их грязен, а ты — ты крылатый, так пари над грязью, а не мажь ею свои крыла. — Ой, вот не надо этих нотаций снова, — хмыкнул Гавриил с косою ухмылкой. — Иным е*и мозги, не мне. Мне ты кто? Не батя, не мамка…не друг. — Не друг? — вопросил Михаил спокойно. — А мне казалось иначе. — Когда кажется — креститься надо. Вздохнул Михаил едва заметно, окинул взором строгим комнату захламленную страшно, произнёс: — Посмотри на себя, Гавриил. На себя, на то, что вокруг ты устроил. Мухи летают по комнате, будто у Вельзевула в чертогах. — Забавные, правда? — усмехнулся белокрылый архангел, поведя указательным пальцем вслед за малою мошкой, пролетающей мимо лица его. — Летают угарно, серьёзные, прям как ты. Нахмурился златоглазый архистратиг малость, но продолжил: — А крыса, что, вон, в углу во хламе роется? — Я назвал её Люська. — А носки на косой люстре? — О! А я как раз их искал. Благодарочка!  — Как вообще они туда угодили? — Чудесами земля наша полнится! — О, не ёрничай, юродивый… Делом бы тебе заняться. — Осточертели дела все. — Ну, а где же Людмила? Людмила — дама сердца Гавриила недавняя, впрочем, «дама сердца» — то название-то громкое шибко… — Я её выгнал. — За что же? — Как ты, мозги мне е*ала. — А Наталья? — Чавкала слишком громко. — А Джессика? — Хотела, чтобы я больше не носил спортивки. — А Дмитрий? — Сказал, что хочет у стенки спать, а не с краю. Вздохнул Михаил ещё раз, уразумел, что ежели дальше продолжить вспоминать всех кандидатов в партнёры товарища, — ответы последуют примерно одинаковые, ибо разрывал Гавриил отношения любые свои по причинам, кои даже и причинами назвать язык не повернётся. — Сходи хоть прогуляться, — пристальный взгляд златых глаз не сходил с насмешливого Гавриила ни на миг. — Вон, как солнечно снаружи ныне. — Не впёрлось мне твоё солнце, — последовал сердитый ответ. — Я видел его сотни миллионов раз, и в каждый из таковых раз оно было ровно таким же, всегда одинаковым, и сегодня прежнее — на*уй оно мне сдалось тогда? — Так говорить про Светило Великое… — Михаил покачал головой со вздохом. — Ежели б не знал я тебя, помыслил бы, что ты спятил. — Хе! — Гавриил усмехнулся, глотнул снова пива из банки, взглянул, наконец, на товарища, и узрел тот взгляд сей уставший, смертельно, смертельно замученный, тяжкий взор, злобу в себе затаивший на эту усталость да на весь мир затем. — Мы все по итогу сойдём с ума. Чокнемся. Спятим. Ё*немся. Поедем крышкою точно. Мы слишком долго живём, златоглазка. И коли участвовать в житие этом — по ходу дела, с течением лет, обязательно будет что-то, что всякий раз нас ломает. А психика не железная. Да и железо-то коррозии подвластно…нет ничего вечного в мире этом. Окромя жития нашего, но оно — ещё та ловушка. Такое чудесное всё вокруг, такое оно распрекрасное… Первое время. Сотни лет, тысячи… А после — такая чушь. Хмыкнул Михаил на это высокомерно как-то, с неодобрением, Гавриил же отвернулся снова, вытащил из кармана пачку сигарет да зажигалку совместно, закурил одну сигарету, выдохнул носом дым сероватый, глядя пред собой задумчиво да с косою усмешкой, да пояснил слова свои мрачно в гробовой тишине невеликой квартиры: — Все книги мира этого знаю я наизусть. Все фильмы да сериалы посмотрел я по нескольку раз. В каждом творчестве себя попробовал, в ремесле да науке каждой. Во всяком граде земном побывал я уже не единожды, улицу всякую во всяком граде досконально помню. Я созидал, как Творец, разрушал, как Дьявол. Был промеж двух стезей этих, наблюдая всего лишь сторонним. Я учил и учился, был прав да ошибался также. Я пытался отношения строить, наверно, раз тысячи, расставался не менее раз. Плотью во плоти я усладу испытывал столько, что надоело мне в итоге и это. Я видел рассвет и упадок множества людских цивилизаций, я видел, как менялась земная твердь, я знаю множество тайн, о которых знания человек ныне утратил. На каждом свидании знаю я, что говорить надобно, что сказано будет мне в ответ да к чему всё приведёт в итоге. Я знаю, чем закончится новый отснятый фильм. Знаю, какой на вкус будет новый бургер. Знаю, как каждая птица щебечет, в каковые фигуры облака под дуновением ветра сложатся, как шумит дождь о серый асфальт городской, каковым будет время года грядущее. Каждое чувство, на которое душа да тело заточены, знаю я досконально, ощущение всякое, радость, печаль и боль, их чувствовал я миллионы раз и ведаю их наизусть, совместно с причинами. Но страшно-то даже не это. Михаил помолчал с минуту, ожидая продолжения этой гнетущий речи, но затем спросил ровно: — А что же? Помедлил Гавриил с ответом, затянувшись сигаретою крепкой, да затем и ответил: — Не то страшно, что всё я на свете знаю. Страшно то, что ничего этого больше я знать не хочу. Нахмурился Михаил в который раз, но покамест ничего не сказал. — Страшно то, что более мне ничего и не нужно, — продолжил белокрылый архистратиг, глядя пред собою замученным мрачным взором. — Что не хочу я ничего больше. Блаженны смертные, ибо смерть познают. А у нас… не жизнь, одна лишь неволя. — Какая же тут неволя… — подал голос строгий Михаил, — …коли крыла твои — то дарованная Отцом нашим свобода? — Свобода… — протянул Гавриил с насмешкою, покручивая в пальцах сигарету. — Ты, походу, так ни*уя и не понял. А как понять, что ты подневолен? Это когда просыпаешься утром — а тебе назад, в сон, хочется. Да так, чтоб не проснуться. Когда утро взывает к тебе жизнью дня нового…а ты жить-то и не хочешь вовсе. И что-то душит, душит вечно, будто на шее удавка какая, хоть и нет её там, на первый взгляд… О, а она есть. Это неволя твоя вокруг шеи захлёстом. Ничего на это Михаил не ответил, взгляд опустил лишь, подле проёма дверного стоя да руки держа в карманах пальто. — Поэтому вали на*уй из моей квартиры, — добавил Гавриил, на него не глядя. — Я знаю всё, что ты мне далее скажешь. Знаю — и знать не хочу вообще. — Быть может, поспать тебе сотню-другую лет? — посоветовал строгий архангел, проигнорировав очередной посыл. — Это должно помогать. — Ни*уя оно уже не помогает. — Но ведь должно. — Должно, да не обязано. — Послушай… — Всё, зае*ал, — со словами этими поднялся вдруг Гавриил с дивана, взял со стула вблизи пальто потрёпанное да чёрное, надел на ходу, да прямиком сквозь крыла, ибо габариты ангельских крыл под одёжу земную заточены не были, а посему всякая такая одежда была заклята, а во ткани на спине для крыл разрезы проделаны специальные. Прошёл Гавриил мимо Михаила мрачно, нараспашку пальто оставив да ворот не опустив, в прихожей под взглядом архангела строгого напялил на ноги шлёпанцы чёрные и вовсе, — не кроссовки, не кеды, не ботинки какие, а простые резиновые сланцы; и со словами «ты идти на*уй не хошь, тогда я пойду вместо» вышел Гавриил из квартиры прочь, оставив Михаила серьёзного в одиночестве гордом смотреть ему вслед.

***

Выбрел Гавриил из подъезда хладного наружу, во двор пустынный, со двора же и далее затем отправился бродить по городским улицам; засунув руки в карманы пальто потёртого, что, в общем-то, не шибко смотрелось со штанами спортивными вместе, а уж тем более — со шлёпанцами, шёл архистратиг, глядя вперёд взором мрачным да злобным, да ёжился от дуновений ветра холодного: доселе и впрямь ведь светило солнце, как и сказал Михаил недавно, но казалось, стоило лишь Гавриилу хмурому выйти из подъезда наружу, — тотчас и всё вокруг хмуриться стало так же, солнце ушло за тучи, похолодало вокруг заметно, на то несмотря, что пора зачиналась весенняя. Впрочем, дни покамест действительно были прохладными, ибо лишь недавно растаял снег, и ежели солнце и царило теперь тёплое, то ещё нечасто, более за облаками прячась. Шаркая по асфальту шершавому сланцами да крыла сложив за спиною, сгорбившись чуть, будто грузом десятитонным вес прожитых тысячелетий лежал на плечах его, тащился Гавриил сам не зная куда, мрачный, уставший, злой, глядел он на снующих мимо прохожих с неприязнью тихой, — не сказал архангел многого при товарище во квартирке, лишь часть упомянув того, что столь сильно успело надоесть ему за жизнь минувшую, а часть умолчав, и из умолчанного надоевшего были как раз все эти разномастные людские лики: о, сполна уже он, Гавриил, насмотрелся на все эти рожи, быть может, красивые некогда, ныне же — противные, гадкие, мерзкие. Наружность — ну да, красива, но боле не на неё глядел Гавриил вовсе, ибо ну что наружность? Прелестна, соделанная Богом аки искусство вящее, но душа, им же созданная, искусством являющаяся тоже, — о, сколь же измарана она во грязи… Мужи — юркие алчные дельцы, алкоголики безнадёжные, продажные грязные свиньи, иные, мечтающие лишь о карьерном прибыльном росте да о соседке с ногами длинными, прочие тому подобные; жёны — кухарки серые слезливые, бизнес-леди с документами вместо мозгов, сплетницы да курицы размалёванные дурные, иные да прочие; подростки тупоголовые, ныне — почти что все разодетые в бренды да со всякими приблудами электронными во руках; люд всех возрастов да наружностей — пустой глазами да сердцем, а впрочем, и головой, зашоренный, смущённый с пути благого, внушённое да разрушительное со стороны в себя вобравший на радость внушителям, разрозненный, обособленный, злобный, друг к другу как враг ко врагу относящийся, за исключением редким… Шибко много дурного было во всей картине этой, оттого дурное и в глаза бросалось пуще хорошего, и подчас хорошее собой затмевало, ибо весомее благого оказывалось, насущней да стократно сильнее. И видел всё это Гавриил сердитый, бредя по тротуару вперёд, видел да ненавидел люто, превозносящий себя над всеми да в стороне иным ставящий вечно; зверь, столь немилый Господу, — вот он, людом средь люда повсеместно разгуливает, и коли наказал Бог ненавидеть зверя этого, — значит, человека он наказал ненавидеть, человека всякого!.. Дни свои коротал Гавриил обыкновенно так: ежели не пред телевизором с пивом в руке, — то в заведениях злачных всяческих, будто в насмешку над своею же ненавистью ко зверю скверному, что в местах этих пуще прежнего себя оказывал; без крыл порою заходя в клубы шумливые, напивался Гавриил сердитый да знакомился с кем-нибудь из сброда этого, так, ради куражу ночного разового обыкновенно, и ежели уж опосля как-то да продолжались отношения эти, — всё одно, недолго длились, ибо подле себя не мог Гавриил выносить кого-то дольше десяти минут. Да и его, говоря по правде, терпеть могли по времени примерно столько же, а то и того менее, ведь кто захочет молчать в ответ на замечания едкие, произносимые устами надменными? Кто сумеет вынести во свою сторону брань ядовитую, кто сможет с любовью взглянуть во глаза эти злые да тёмные? О, да лишь любящий всерьёз, вестимо… Да вот только не находилось таких средь люда. Ежели не в клубы — в стрипбары Гавриил наведывался, но с крылами уже, а посему — незримым; сидел он там, развалившись развязно на диванчике подле стола дальнего, да глядел, как вьют телесами знойными развратницы у шестов гладких, как танцуют срамные танцы мужи полуголые сильные; глядел, попивая пиво из банки, с собою в стрипбар принесённое, но потерянным был его взгляд каким-то, будто не на наготу пред собою направлен был, а на другую, вглубь души собственной, обнажённой пред чьим-то иным взором, что на всех глядит с высот немыслимых извечно, глядит столь же пристально да с удовольствием, сколь смотрят на танцующих у шестов похотливые взоры посетителей. Ежели не в стрипбары — тогда по городу Гавриил просто шлялся, то в одно заведение забредая, то в другое, ища то, что бы развеяло собою гадкий-прегадкий настрой, по набережным прогуливался нередко он, по мостовым да площадям обширным, но нигде не находил себе места, точно так же, как и на Небесах полководцем ангельским. А к чему и вовсе нынче было легионами пернатых командовать? Войн вроде бы нет никаких, не вмешивается Бог в житие человечье, только вот не так давно, правда, сбирались отряды ангельские, когда один чудак-херувим всех насчёт Конца Света запутал, — но не явился тогда Гавриил, Михаил с прочими туда отправился, так и не сумев убедить белокрылого архистратига, что нужно бы возглавить воинство вместе. Ранее — командовал, и командовать нравилось, ибо получилось это у Гавриила исправно; теперь же, хоть и, как прежде, полководец он, — оставил архистратиг своё воинство, на твердь низошёл земную, дабы никто не мешал ему услаждаться хмелем дурманящим, столь исправно помогающим забыться хоть на часок-другой. На удивление, назад его никто особливо и не требовал…вот только Михаил всё отстать не мог, лишь он время от времени приходил к Гавриилу с нотациями, оповещая исправно, что он, Гавриил, уже не знамо на кого похож, засевший во грязи да ныне более бродягу напоминающий, чем некогда великого полководца. Зачем приходил? Зачем совокуплял мозги? Гавриил об этом не думал. Он вообще. Более. Ни о чём. Не думал. Ибо и это ему уже надоело смертельно. То под ноги себе глядя, то окрест бросая взгляды злобные, добрёл Гавриил мрачный до вокзала некоего, там остановился одиноко на перроне, ныне безлюдном, ибо до поезда времени было покамест вдоволь. Пошлявшись там неприкаянно с минуту-другую, сел Гавриил на корточки на краю платформы самом, закурил сигарету, затянулся, выдохнул дым сизый в прохладный весенний воздух, руки на коленах вытянув, так и сидел время некое, аки гопник какой-то, глядел пред собой да на рельсы взглядом потерянным да хмурым. Заслышал Гавриил вскоре гудок поезда некоего — издалека он заслышался, предупреждающий, дабы отошли все от края платформы, ибо не остановится поезд данный ныне, мимо промчит громадою страшной; поднялся тогда архистратиг в полный рост, выбросил прочь окурок небрежно, и, даже не поглядев в сторону гудка минувшего, засунул руки в карманы спортивок да и шагнул прямиком с платформы, — а в тот же момент и поезд подоспел скорый, и на полном ходу сбил он шагнувшего в воздух архангела, наградил толчком мощным да жутким, так, что аж перья белоснежные разлетелись по воздуху во все стороны, да и унёсся мгновенно прочь, ибо ни перьев, ни кровавого месива никто из людей не заметил.