Тлеющий Ад 6: Выгорающий Рай. Девочка с красными бантиками.

Всем людям свойственно грешить. Различие между людьми бывает в степени угрызений совести после греха. ©Витторио Альфиери, итальянский поэт.

В землях неких, богатых своею природой раздольной, растаял недавно снег, зима былая отступала прочь, леса вновь зазеленели многообразием листвы свежей, но покамест всё же прохладно было, особливо по ночам да утрам, а днём разогревало едва, но столь уже, дабы более морозов не наблюдалось. По дороге грунтовой да загородной, в просторах природных, что простёрлись далече от городов, шёл ныне, в вечеру спокойном, монашек некий, отшельник, невеликий ростом, молодой, в рясе обыкновенной, бодро шествовал он по дороге сей, держа за плечом котомку некую, в коей поклажа была собрана в путь дальний; стрижены были власы его русые «под горшок», как это средь монахов принято, брови с глазами светлыми совместно — добрые, чуть-чуть наивные, да, однако же, печальные какие-то, сидит в них что-то, что тоскою да заботой некоей глядит из очей этих на мир вокруг. Шмыгал монашек носом курносым поминутно, будто пыль дорожная туда забилась, да отирал затем лицо кулаком небрежно, глядя вдаль внимательным, серьёзным взором; поначалу-то всерьёз бодро монашек шествовал с привала недавнего, да в итоге подустал явно, тащился с заметной усталостью, мечтая скорее преодолеть дорогу сию длиннющую да набресть, наконец, на хоть какое пристанище, дабы ночь переждать, а утром отправиться далее. Вид горизонта с понемногу укатывающимся за край земли солнцем волновал монаха заметно, ибо поглядывал он туда как-то опасливо, а затем, с той же эмоцией, — на лес вдоль дороги, в коем, верно, множество опасности таилось для одинокого путника, да и не только зверей хищных всяких. Долго ли, коротко ли, но дошёл монашек в итоге до дома деревянного некоего: трёхэтажный, великий да тёмный, высился он впереди да чуть справа, за поворотом дороги просёлочной, но заброшенным был точно, нежилым. О том оповещали путника стёкла разбитые в окнах, кое-где подгнившие доски, да и в целом весь вид говорил о том собою, неуютный, бесхозный посередь неухоженных зарослей травы. Недолго думал монашек уставший, поджал он губы опасливо, приблизившись к косой двери дома этого, да однако протянул руку осторожно, толкнул дверь, приоткрыл малость. Заскрипела дверь деревянная, отворилась послушно, но нехотя, и заглянул монашек осторожно во внутренность дома обширного. Сходу увидел он холл широкий, далее лестница на этаж вышний вела ненадёжная, справа да слева — проходы в иные комнаты. Помедлил монашек малость, помыслив, мало ли что таят в себе эти отринутые человеком недра, да однако вдохнул глубоко и прошёл далее, устремился в комнату слева. В комнате этой интерьер был довольно скуден: хоть и обширным был дом трёхэтажный сей, однако нищим выглядел, бедным; стулья какие-то подле стола у окна, кровать узкая, шкаф косой — да и всё, в общем-то, и всё это — какое-то серое, скупое да хладное. Огляделся монашек тоскливо, однако к нищете ему привыкать было не надобно, посему снял он с плеча котомку, положил её на стол, а сам прилёг тотчас, однако не на кровать вовсе, а на полу прямиком рядом с нею, на жёсткие да неуютные половые доски, лишь покрывало с кровати этой стянув аккуратно да под себя расстелив смиренно. Так и уснул он спустя время некое, но спал недолго, столь мало, что даже солнце не успело окончательно за горизонт укатиться. Проснулся монашек от страшного, хриплого, влажного рыка в лицо. Распахнул он глаза тотчас да и вдохнул резко, узрев в ужасе, что нависло над ним нечто страшное, рогатое, клыкастое, пасть раскрыло оно да рычит тихо, таращась на спавшего глазами змеиными; а стоило монаху завопить дико, как тут же взревело чудище люто, ударило лапами когтистыми да мощными подле лица отшельника, устремилось точно перекусить ему горло сильным захватом клыкастой пасти. Но вывернулся монашек перепуганный из-под зверюги, вскочил кое-как, бросился прочь, — да только вот настигла его тварина, взмахом лапищи обратно к кровати откинула; упал монашек спиною к ложу, на пол грохнулся, еле живой от страха да таращась на монстра в ужасе, и кинулся на него зверь дикий, вот-вот растерзать готовый, рычащий столь жутко да громко, — но выстрел меткий аки гром пронзил воздух, пошатнулось чудовище, не достигло цели, выстрелом сим прыжок ему перебило, да и рухнул зверь где-то слева, а монашек замер у кровати, не в силах пошевелиться от страха, и воззрился на человека высокого, что встал во дверном проёме, руку с пистолетом вскинув, из дула коего дымок шёл струйкою тонкою ввысь. Опешил монашек, завидев, что облачён мужчина нежданный в сутану чёрную да сребром пошитую, накидка дорожная на плечах его мужественных сидит ныне, власы — белые, на носу — очки круглые, на устах — улыбка лукавая да обыкновенно лёгкая. Статен священник этот, в стане его нет страха пред чудищем адским, поднял он голову выше, самоуверенный да улыбающийся, сошли с очков его блики, а глаза светлые даже не взглянули на монаха бедного, на тварь лишь раненую глядели уверенно. Вскочил тем временем монстр снова, развернулся к угрозе с рыком, кинулся, ощерившись страшно, но да тотчас обойму целую в него разрядил седой священник, не сойдя с места и вовсе, и пало чудище к его ногам с грохотом, истекая алою кровью, вздох издало последний да тягостный, да затем и издохло с концами. Засипел монашек поражённо, таращась на спасителя своего неожиданного, а отец Энрико — ведь это был именно он — хмыкнул равнодушно, взглянув, наконец, на отшельника спокойно, спрятал пистолет за пояс, что ныне сидел, внушительный, на талии его стройной; помимо пистолета этого, были на поясе том клинки понавешаны, банки, иное какое-то оружие, в кармашках патронов покоилось множество. Ничего не сказал Энрико, развернулся он да направился из дома вон. — Постойте! — обрёл, наконец, дар речи монашек бедный, возопил отчаянно, руку вскинув, кое-как поднялся с пола, не забыв прихватить котомку, кинулся за спасителем следом. Вместе, одномоментно, оказались они на улице в миг следующий, остановился седой священник, не обернулся, куда-то вперёд обратил свой взор, монашек же затормозил поспешно, позади чуть остался, взглянул с тревогой на горизонт: багрянец кровавый разлит был там нынче, почти зашло солнце, сумерки опустились на окрестности глухие эти. И заслышали оба тут же вопли нечеловеческие да страшные, рёв гулкий да жуткий сотряс древесные кроны собою, а из земли прямиком, пред спокойным отцом Энрико, начали вылезать вдруг чудовищные неведомые твари; разрывая землю когтями, выбирались они наружу, корёжась да извиваясь аки бешеные, на трупы без кожи походили наружностью, а лики с людскими напрочь были не схожи, безглазые, с пастью на пол-лица, да головы рогами увенчаны. Захрипел монашек от ужаса лютого, отец Энрико же ухмыльнулся с насмешкой, да и выскочили из рукавов сутаны его клинки серебряные в виде распятий; сжав клинки эти вострые в руках крепких, бросился экзорцист бесстрашный на монстров нечеловеческих, — а те, в свою очередь, на него накинулись тут же; и глядел монашек во страхе да в благоговении некоем, как уверенно да яростно рассекает священник телеса мерзопакостные клинками в руках, иссекает плоть живую невозмутимо да безжалостно, кружась в танце битвы неистовой с рычащими чудищами адскими, будто сам он чудище, сам будто зверь, столь опасным огоньком горят глаза его за очками круглыми нынче. Не в силах боле смотреть на месиво кровавое, страшное, шмыгнул монашек перепуганный обратно в дом необдуманно; битва же жуткая длилась ещё с минуту, а в итоге затихли рыки, ни движения не было боле, лишь тела рассечённые на земле бездыханны валялись; отец Энрико остановился посередь тел этих спокойно, отёр кровь с клинков серебряных белоснежным платочком, взятым из кармана на поясе, а затем обернулся тотчас, ибо крик истошный донёсся из недр дома. Усмехнувшись коротко, бросился преподобный в дом немедля, увидал тут же, как отбивается монашек от очередной чертовщины на лестнице, ведущей на верхний этаж; подоспел экзорцист вовремя, ибо монаха уже повалили на ступени ветхие, — налетел отец Энрико на зверя двуногого да невеликого ростом, схватился руками сильными за голову его рогатую да и рывком мощным тотчас свернул ему шею, бросил труп в сторону сразу, на монаха поглядел с интересом. Тяжко да судорожно дышал монашек бедный, шею зажимал рукою, кровоточащую малость, да смотрел на экзорциста затравленным испуганным взглядом. — Да к-кто вы?.. — выдавил он с трудом. Не ответил Энрико, поднял вдруг голову резко, а отшельник же обмер, затих, ибо оба они заслышали, как что-то зашевелилось в недрах дома сего зловещего, там, на этажах верхних. — М-матерь Божья, да что же это такое… — пролепетал монашек, поспешно подымаясь со ступеней да становясь поближе к священнику бесстрашному, что продолжал глядеть наверх. — Никак, видишь их? — произнёс отец Энрико с улыбкою своей обыкновенной, выудив из-за пояса пистолет да зарядив его по-новой со щелчком внушительным. — Ну д-да… — Прочь поди. — Нет! Там…снаружи тоже, наверное… Ничего более не сказал Энрико, наверх он неспешно отправился, держа пистолет наготове. Монашек тотчас последовал за ним, не отставая ни на шаг да озираясь попутно, прижавший котомку к себе покрепче. Да и принялся отец Энрико зачищать полноценно дом этот от нечисти звероподобной да неразумной, опасной для всякого в поле её зрения: самоуверенный да бесстрашный, ходил он по этажам, то пулею награждая несущуюся на него нечисть, то клинком серебряным, то латынью некоей, а то и вовсе руками бошки отрывая рогатые; монашек же робкий за ним неотступно следовал, поминутно вздрагивал да в ужасе глаза таращил, гладя на то, как пачкает во крови руки экзорцист этот странный, дробя в пальцах да вырывая прочь очередную зубастую челюсть. Засим, вскоре никого из звероподобных чудовищ не осталось в доме этом заброшенном, и вышли в итоге отец Энрико невозмутимый да монашек, дрожащий нервно, наружу, и только теперь заметил отшельник, что у дороги стоит Линкольн чёрный, восьмидесятого года выпуска, — на автомобиле том, видимо, и прибыл сюда экзорцист так удачно. — Э-это… — произнёс монашек сбивчиво, остановившись близ двери скрипучей, окликнул так отца Энрико. Тот внял оклику, остановился тоже, обернулся к отшельнику чинно. — В-вы кто-о? — повторил монашек вопрос свой недавний, во все глаза таращась на спасителя безжалостного да сильного. — А тебе-то какое дело? — вопросил отец Энрико с ухмылкой. — Так это… Так… — монашек развёл руками беспомощно. — Вы тоже, значит, их видите!.. Молю, возьмите меня с собою!.. — А может, я в Пекло настоящее путь держу, — последовало в ответ с насмешкой. — Беспечна просьба твоя, монах. — Да хоть бы и в Пекло, — оробел отшельник после ответа престранного, однако решимости отчего-то преисполнился тотчас. — И ему уж удивляться не стану! Хмыкнул отец Энрико, смерил монаха нахмурившегося взглядом лукавым, а затем развернулся, устремился к Линкольну неспешно да и обронил по пути: — Поди прочь, родной. Не хватало мне ещё с кем-то нянчиться. Но монашек настырный отступиться не возжелал и вовсе, стиснул в руках он котомку свою покрепче да и поспешил за экзорцистом следом, а как только сел тот на сиденье водительское, — мигом влез отшельник на сиденье подле, захлопнул за собою дверцу, воззрился вперёд, чрез стекло лобовое, с напрочь невозмутимым видом. Поднял отец Энрико брови удивлённо, завидев явление этакое, однако усмехнулся с любопытством странным, не стал прогонять монаха, провернул ключ зажигания, дёрнул за рычаг переключения передач, — да там уж и поехал прочь Линкольн чёрный, не туда, откель пришёл монашек, но и не туда, куда направлялся он, — в иную совсем сторону понёсся автомобиль преподобного по просёлочной грунтовой дороге, ещё далее от жилых деревенских районов. Поначалу ехали молча. Монашек украдкой поглядывал на своего спасителя, прижимая ко груди котомку, да с интересом рассматривал салон. Доселе он на таковых машинах не катался и вовсе, а посему любопытно ему было искренно. Затем, осмелев поболе, обернулся монашек незаметно, косясь на улыбчивого экзорциста опасливо, да глянул на сиденье заднее. Узрел он тотчас внушительную сумку со всевозможным оружием, узрел да обмер малость, окинув взглядом беглым торчащие из неё клинки да огнестрельное. Вернулся отшельник в положение прежнее, затаил почему-то дыхание да в спинку сиденья вжался поболе. — Это… — подал он голос, наконец, скосив глаза в сторону седого священника. — М? — очнулся тот от своих мыслей, взглянул на монаха мельком да вновь обратил взор свой странный на дорогу. — Как зовут вас? Позвольте спросить. Ухмыльнулся преподобный, уверенно ведя Линкольн по дороге грунтовой, ответил: — Энрико. — А как… Как к вам обращаться мне следует? Я, признаться… Не шибко обучен грамоте этакой. — Да преподобным меня зови. — Как скажете! А я… Я Иван… Да просто Ваня! А вы итальянец? — Он самый. — Вот это да!.. — протянул Ваня с любопытством, затем добавил непринуждённо: — Италия — чудесная страна!.. Только я там не бывал ни разу. Усмехнулся отец Энрико, ничего на это не ответил. — А куда вы путь держите? — не унимался монашек, поглядывая на священника с интересом искренним. — Вправду в Пекло? — Как знать, как знать, — уклончиво ответил экзорцист, улыбаясь. — А зачем вы спасли меня?.. — Да и не думал даже. Домик от тварей зачистил всего лишь, дак то лишь моя работа, — и добавил затем отец Энрико, покосившись на монаха задумчиво: — Смелый ты, гляжу. — А чего? — поглядел на него Ваня удивлённо. — В машину сел к незнакомцу без страху, а ежели вдруг я безумец какой? Завезу тебя во лесок да и выпущу вон кишки. — Ну… — монашек замялся, задумался, затем пожал плечами неуверенно: — Да вроде не похожи. — А как, по-твоему, должен выглядеть безумец? — Ну-у… Да я не ведаю… Но вы по виду-то так благородны, вон, причёсаны, опрятны, вежливы… — По-твоему, каждый безумец — нечёсаный грязный грубиян? — Да пёс их знает, отче… Я не видал их ни разу. Помолчал отец Энрико малость, на дорогу глядя как будто с печалью некоей, да затем и произнёс вдруг тихо: — Вот и я не видал их тоже… Ваня посмотрел на него удивлённо да подняв брови, и атмосфера в Линкольне чёрном неловкая воцарилась какая-то; дабы неловкостью сию хоть как-то развеять, принялся монашек салон разглядывать, чтобы словом зацепиться за что-либо, да тотчас и заприметил под зеркальцем сверху игрушку невеликую, болтающуюся на небольшой верёвочке; то козлик был рыжий да круглый, вязаный, покачивался он на подвязке коротко, болтая ножками копытными да тараща глазищи крупные. — Какой забавный! — улыбнулся Ваня, указав на игрушку. — Благодарствую, — ответил Энрико с ухмылкой. — Сам связал. — Вы? — удивился монашек. Экзорцист кивнул утвердительно, улыбаясь тепло да ласково. — То козлёнок мой, — добавил он с нежностью. — Может и не похож. Да однако такой же кругленький. Нахмурился Ваня с недоумением, но вопрошать подробнее отчего-то не решился, отвернулся, озадаченный словами услышанными, в окно глядеть принялся. Вскоре стемнело окончательно, загорелись фары у Линкольна чёрного, отныне путь освещая надёжно, и какое-то время ехал автомобиль по дороге пустынной вперёд, петляя меж полосами леса, а вскоре завернул в закуток некий, за лесок ближний, и увидел Ваня, очнувшись от мыслей тягостных, домишко ветхий какой-то, за лесочком стоял он, косой от времени, невеликий, тёмный. Подле него и затормозил Линкольн в итоге, кивнул отец Энрико монаху, дабы вылезал из машины, и повиновался тот, выбрался, встал подле. — Вы тут живёте? — осведомился он опасливо, взглянув на спокойного священника — тот взял с сиденья заднего чемодан чёрный некий, закрыл машину затем, направился к дому неспешно. — Временно. — Одни? Отец Энрико ухмыльнулся лукаво, взглянув на монаха мельком, ничего не ответил да, раскрыв пред собою дверь ветхую, тотчас исчез в темноте дома. Ваня помедлил малость, но затем, котомку прижав ко груди, за ним неотступно последовал. Очутился он в парадной невеликой, отсель тут же начиналась одна из комнат, — а может, то и вовсе кухня? Пожалуй, действительно, ведь слева стоят две столешницы со шкафчиками ветхими, умывальник да плитка газовая одиночная. Правее же, подле окошка, — стол с зажжённой керосиновой лампой, табурета два, а рядом, — кровать узкая у стены, и застыл монашек, едва лишь только вошёл, ибо узрел он, что на кровати этой, одеялом накрывшись скудным, лежит, отвернувшись к стенке, некто обширный, видать, мужчина какой-то, в летах, судя по лысине, — но лика покамест не видно. — Энрико, ты? — вопросил голос грубый, когда прошёл седой священник ко столу, водрузив на него чемодан спокойно. — Ну, а кто ещё, — ответил ему преподобный, да затем ухмыльнулся лукаво: — Где ж манеры твои, Преосвященный? У нас гость ныне. И обомлел Ваня тотчас да разом, ибо повернулся незнакомец, воззрился на него глазами сердитыми из-под бровей кустистых да чёрных, — да и узнал монашек в товарище этом хмуром непосредственного верховного иерарха католической церкви, Наместника Божия на Земле, смурного да невыспавшегося Папу Римского. Обернувшись на отшельника да по-прежнему на боку лёжа, нахмурился Папа, кутаясь в одеяло скудное, да вопросил неучтиво, в обыкновенной своей манере: — Кто таков-то? Да и тотчас кинулся ко кровати монашек подобострастный, пал пред ним на колени сходу, в поклоне согнулся почтительном, воскликнув с благоговением искренним: — Ох, Господь Всемогущий! Неужто лицезрею я нынче самого понтифика?! Не велите казнить, отче! Я раб покорный Божий, знать, и ваш раб такой же! — Хе-хе, — выдал заинтересованно Папа, оживившись поболе да сев на кровати, наконец. Кутаясь в одеяло тонкое, спустил он ноги с кровати, на удивление, доселе не разувшийся — в одёже лежал и вовсе; поглядел он на скорчившегося в поклоне монаха да усмехнулся с интересом: — А парень-то не промах! Сработаемся! Поднял Ваня взгляд робкий на верховного иерарха, чуть голову приподняв совместно, узрел с любопытством, что в дзимарре изжелта-белой сидит пред ним Папа нынче, только в иной какой-то, ибо без накидки, а вместо туфлей папских на ногах его сапоги грубые, для странствий дальних предназначенные. На груди нет литого вычурного украшения с рубиновым камнем во средине, — лишь крест златой единственный на цепочке металлом поблескивает, но на пальцах рук грубых, всё одно, как и прежде перстни множественные сияют златом богато, ярко. — Как звать-то тебя, гость незваный? — вопросил Папа с усмешкой, запахнув вкруг себя одеяло пошибче, ибо холодно было в доме ветхом. — Ив-ван, — с дрожью в голосе ответствовал монашек, с колен, судя по всему, подыматься и не собираясь даже, ведь о Боже ты мой! Здесь, в местах необжитых, столь далече от земель ватиканских, — Папа Римский! Настоящий, живой, всамделишный! Ровно тот же, каким видал его Ваня пару раз на экране телевизора старенького, чёрно-белого, правда… Но даже чёрно-белым выглядел Папа для него внушительно да велико, пусть и поглядывали на церковь католическую косо православные монахи извечно, да только ведь, всё одно, единому Богу-то молимся! А Папа — наместник аж! Такой важный, представительный, титулованный, аки царь какой-то! Патриархи православные схожи с ним, но по сути совсем иные… Несомненно, и тогда, чёрно-белым, произвёл Папа Римский на монаха впечатление неизгладимое, а ныне — ныне и вовсе цветной он, Папа, во плоти да прямиком напротив, как тут при этом на ногах устоять суметь? — Вы мой кумир!.. — выдохнул Ваня, таращась на верховного иерарха с восторгом, едва сдерживаемым. — Серьёзно? — ухмыльнулся Папа, подняв удивлённо брови. — И что же ты обо мне ведаешь, дабы так отзываться? — Всё ведаю! — серьёзно ответил монашек, приподнявшись чуть да на коленах сев. — Знаю, сколь великодушны вы, ведь жертвуете вы ежемесячно на житие детдомов, храмов, иных нуждающихся мест! Ведь всякого просящего вы привечаете да, покаяние выслушав, грехи отпустить стремитесь! С каким чувством да пылко читаете вы молитвы воскресные пред народом с окна! Как… — Ну полно, полно, — осадил его Папа с улыбкой, переглянувшись с Энрико как-то странно — тот подле стола стоял, в чемодане зачем-то рылся, разбирал, видать, вещи. — Откуда такой взялся? — Да я из скита одинокого, отшельником там службу нёс, но да то не важно, то дело малое, а вот ваше — ваше велико! Скажите, отче, уважьте ответом, что же вы здесь нынче делаете? Изогнул бровь чёрную Папа с подозрением, глядя на монаха пристально, затем поинтересовался: — А ты на кой вопрошаешь? Часом, не засланный, а? Православный. — Простите? — не уразумел Ваня, насторожился. — Да ну, — подал голос отец Энрико, протирая святое оружие некоей тряпочкой; за ним, за оружием каждым, тоже ведь уход был нужен. — По случайности ко мне прибился, бродяга да и всё тут. — Не бродяга, — покачал головой монашек, нахмурившись чуть. — Странник, из далей пришедший, а шёл я в иные дали, по свету белому странствую, ото всех отдельный, да ответы ищу для себя лишь, не для кого иного. Не гневитесь, отче, — обратился он к Папе вежливо. — Я вам зла не желаю никоего. Простите за визит мой столь самовольный, но прочь не гоните, прошу! Я вижу…тварей адовых… Папа хмыкнул, мотнул головой, дескать, продолжай. — А никто, кроме меня, их не видел. Вот и ищу я ответы о том, как бытие устроено… А тут, столь удачно — ведающие! Особенно вы, отец! Я знаю, уверен, вы всё, всё на свете ведаете! И путь праведный, путь святой вы первее всех видите! Я лишь раб Божий, службу ему покорно несущий, до святости мне далеко, ибо я ещё молод, мне у старших учиться надобно! И молю посему, позвольте мне с вами остаться! Куда бы вы путь ни держали — позвольте! Я бед не доставлю многих и пути праведному у вас, отче, смогу поучиться! Впрочем, хоть и признался Ваня, что всерьёз ответы о бытие этом ищет, видеть могущий рогатых да незримых людскому глазу, — об иных причинах, стократно, пожалуй, важных, он покамест решил умолчать, ибо даже с собою об этом молчать предпочитал он, не то что со сторонним кем-то, пусть даже этот сторонний — сам Папа Римский. — Ну, коли так, — Папа пожал плечами беспечно. — Мне-то что! Оставайся. Только еды у нас на лишний рот не захвачено. — Да у меня эта…у меня своя, — как-то сбивчиво ответил Ваня, а затем тотчас расцвёл в улыбке радостной: — Можно остаться?! О, спасибо! Спасибо! Дай вам Боже здоровья да счастия! — Ну полно, полно, — отмахнулся Папа, а затем добавил с усмешкою странной: — Только не пожалей потом. Дружочек. — Да как же могу я пожалеть? — удивился Ваня, глядя на обожаемого кумира во все глаза. — Ну… Вот бывает, по малолетству, протянут тебе конфетку, дескать, угощайся, друг разлюбезный… И красива собою обёртка, блестит во лучах солнечных, всё в угощении этом прелестно да одну лишь благость сулит. Ты открываешь конфетку эту невероятную — а там дерьмо собачье заместо. Кушай на здоровье. Вот так порою шутит жизнь. Ваня растерялся, призадумался, хмурясь, потом спросил с недоумением да робко: — Так шутили с вами? Папа усмехнулся, лёг обратно на бок, лицом к стене, одеялом пошибче накрылся да и ответил глухо: — Так я́ шутил. Отец Энрико тем временем закрыл чемодан свой, сложив в него разобранное, взял в руку, развернулся да пошёл в иную комнатку, на ходу чуть тронув растерявшегося Ваню за плечо, дабы с ним вместе шёл да оставил верховного иерарха в покое. Опомнился монашек, доселе всё ещё смотревший на загадочного Папу во все глаза, понять силясь, что же он имел в виду словами столь странными, — а затем поднялся Ваня поспешно, котомку ко груди прижимая, да поторопился за седым священником следом. Вместе вышли они во проём дверной справа да чуть подалее от кровати, в той же стене, к коей кровать эта была приставлена боком; там оказалось невеликое помещение, то ли коридорчик короткий, то ли какая-то иная прихожая, справа пространства поменее, слева же тройка метров до окна, в углах вещи некие свалены. А напрямик от двери прежней — дверь другая. Раскрыл отец Энрико дверь эту, Ваня за ним тотчас последовал, и оказались они в невеликой спаленке, точно так же по наружности скудной, однако кровать, что стояла здесь, была двуспальной, шире, то бишь, чем та, на коей ныне расположился Папа Римский, — и удивительно было для сведущего, что верховный иерарх для себя выбрал именно то узкое ложе, а не это обширное, впрочем, он так и сказал с изначалу самого, как только окинул помещения взглядом беглым: «Ну я ныне…это…на той лучше. На мелкой». На вопрос, прозвучавший из уст Энрико, Папа же буркнул хмурое: «Захотелось мне так, чего привязался?» да ничего боле по поводу этому не сказал. В общем, кровать эта стояла в направлении том же, что и та, на кухне, — изголовьем к окнам. Правда, данное ложе не у стенки было, а более к центру комнаты, но близ окон. Справа же дверь оказалась иная, и вела она в небольшую комнатку ванную, что ныне была закрытой. Остановился Ваня подле проёма дверного, воззрился с удивлением на кровать эту, — нынче она была расстеленной, и оба они, и монашек, и отец Энрико, тут же увидели, что одеяло сие как-то неестественно малость, то бишь, лежит некто тощий под ним да и мыслит, будто его стороннему взору не видно. Прошёл отец Энрико ко кровати спокойно, остановился там да и откинул одеяло прочь невозмутимо. Взору его предстал взлохмаченный, пьяный да наглый отец Закария, лежал он на спине, бутыль полупустую ко груди прижимая, да глядел на священника мутным от хмеля, ехидным, коварным взглядом. — А-а! Нашёл! На-ик! -шёл! — выдал падший серафим нетрезво да и невесть с какой эмоций, то ли радостно, то ли с досадою. — А я мыслил…что разденешься…ляжешь…а тут и я — оп-па!.. — Ежели б лёг, не заметив, — ответил отец Энрико с улыбкой привычной, глядя на помятого экзорциста сверху вниз. — Раздавил бы тебя да и всё. Закусил Закария губу нижнюю томно, выгнувшись как-то странно да глядя на священника в ответ, выдавил: — А может, я и хочу… того…быть тобою раздавленным… — Всё, поди прочь, — со словами этими взял отец Энрико серафима за ворот сутаны непринуждённо, стащил с кровати без усилий и вовсе, всё так же за шкирку пронёс мимо удивлённого Вани, выставил из комнаты вон да закрыл дверь следом. — Я тебе это ещё припомню!.. — донеслось из-за двери оскорблённо, а затем грубый окрик Папы Римского последовал тотчас: — Да захлопнись ты, юродивый! Дай поспать! — А…кто это был?.. — вопросил осторожно монашек, косясь на дверь с опаскою. — Третий да последний из похода нашего, — ответил с улыбкой Энрико. — Нас всего тут трое. — Из похода… Позвольте же спросить… Седой священник повёл рукою в сторону кровати, монашек же помялся малость, да затем сел с ним вместе на край, посмотрел на экзорциста выжидательно. — Куда путь-то свой вы держите, всё-таки? — вопросил он, глядя робко как-то на вежливого, статного отца Энрико, что сидел с ним рядом, прямо да гордо держа спину, сложив пред собою руки на колени чинно да с интересом изучая взглядом отшельника, чуть склонив при этом голову да приподняв чёрную бровь. — Пеклом меня вы стращали… Но… коли с вами я теперь, уважьте ответом да не утаите… Помолчал отец Энрико с минуту, глядя прямиком во глаза монаху робкому, и не по себе тому было под сим странным взглядом, ведь будто два клинка стальных впились в него разом, до души пронзили самой да там и остались, о, сколь и впрямь походили на хлад металла разящего глаза эти серые, стальные, пристальные… Помолчал так отец Энрико, изучая взглядом знакомца нового, а затем улыбнулся мирно, и, наконец, ответил: — Слушок прошёл один… С разных концов света молва донеслась до нас… Будто особая какая-то нечисть себя оказала недавно. Договору согласно, мирных рогатых мы боле не трогаем, но всех тех, кто зверь по сути, опасный для всякого живущего, можем зачищать как прежде. — А… что за особая нечисть?.. — не всё уразумел монашек из слов услышанных, но одно лишь спросить захотел почему-то. Отвернулся отец Энрико с улыбкою, глядя перед собой невесть с какою эмоцией, то ли думая о чём-то, то ли ни о чём и не думая вовсе, а затем и ответил: — Нефилимы*. В миг перехватило дыхание у Вани после слова рокового этого, раскрыл он рот, таращась на седого священника во все глаза, а в груди мышца сердечная забилась пуще, по неизвестной как-то причине; едва заметно отстранился монашек подалее от экзорциста странного, будто опасность какая-то для него образовалась вдруг от этого седого священника, выдавил гласом, чуть севшим: — Так это же… сыны да дочери соитий запретных, ангелов да жён человеческих… Нечисть?.. Они…нечисть? — Мы их покамест не видали ни разу. Да сказывают, будто ростом они велики, под два метра, крыла у них за спиной ангельские, однако лики их — то лики демонов, пасти чёрные, страшные, одна пасть — дабы терзать, вторая — дабы молвить. Плоды соитий запретных, рождаются они чудовищами, не могущими мыслить разумно, и лишь зло от них, как от зверя лютого, ибо чрез суть человека суть ангела корёжит страшно, и, во чрево человеческое пришедший небесным, из чрева выходит сей плод земным, и не могут две сути сих в нём оттого ужиться. Вот и выходит зверь. — Зверь… — пробормотал монашек себе под нос печально как-то, с тоскою некоей. Отец Энрико взглянул на него с любопытством. — Но…вы же сами сказали, что их не видали ни разу… Может, они не такие плохие?.. И если не все…то кто-то из них, хотя бы… — Узнаем, — ответил седой священник с улыбкой. — Узнаем… — кивнул Ваня, нахмурившись решительно под пристальным взглядом преподобного. — Да, узнаем. Удалился тем временем отец Закария наружу из дома, окрест пошёл куролесить, а Папа Римский, побранившись ему вслед, вновь отвернулся да вперился взглядом мрачным во стену, сложив руки на груди сердито. «Я бед не доставлю многих и пути праведному у вас, отче, смогу поучиться!» — прозвучали в голове его недавние слова монаха радостного. Хмыкнул Папа тихо, поёжился малость под одеялом скудным, пробурчал потерянно как-то, задумчиво: — Да кто бы меня ему поучил сначала… В целом, всё было именно так, как и поведал Ване отец Энрико. До недавних пор экзорцисты наведывались с рейдами в места, откель поступала информация о нечисти, третирующей народ, который, в большинстве своём, этой нечисти и не видел-то, видал лишь последствия нападок звериных. Но совсем недавно, аккурат месяц назад, до Ватикана донеслось известие, да и не одно, впрочем, — соглядатаи рассказывали, будто всё чаще удавалось им увидеть не абы-каких чудищ, а монстров, уж больно шибко похожих на тех, о коих в святых писаниях говорится. А перепутать невозможно было: крыла ангельские за спиною с головой выдавали. И порешил Папа Римский, что надобно по души их направиться скоро, однако в дальнейшем странный у него приказ вышел: оповестил верховный иерарх отца Энрико, что отряды с собой брать не надобно, а пойдут они и вовсе втроём, то бишь, он (Папа Римский), отец Энрико да отец Закария. И это было удивительно шибко, ведь сам Папа обыкновенно не присутствовал на таковых вылазках, да и на Зачистках даже его никто не видал доселе, ибо он, Папа, — понтифик непосредственный, и делами государственными ему надлежит заниматься, видимыми, а для всяких теневых проектов есть у него викарий его да друг верный, надёжный отец Энрико, коему нечисть кромсать только в радость. Ну и Закария непутёвый совместно. «А коли заноешь да домой запросишься? — улыбнулся тогда на это преподобный. — Ты ж ко странствиям непривыкший» «Да за кого ты меня принимаешь, а? — обиженно надулся Папа, покачал головой с укором. — Вот-те на! Вот какого мнения обо мне друг мой, оказывается! Я те не девка, изнеженная роскошью, чтоб ныть да канючить! Ну и ну, ничего себе!..» Да вскоре и отправились они втроём во странствие дальнее на Линкольне новеньком чёрном, — заместо Папы во дворце Апостольском посадили они какую-то копию, словесно замаскировали да наказали, чтоб не дурил особо, а не то вернутся да нож под ребро сунут. И разумеется, Папа поехал инкогнито, как зовётся оно на наречии местном, — никому о путешествии своём не сказал, снял с головы митру, облачился в пальто коричневое, ворот подняв пошибче да шляпу напялив на голову, вещи кой-какие подсобрал с собой да сел на сиденье подле водительского, ибо назад ему не забраться было в силу комплекции (у Линкольна всего пара дверей, передние только), — назад Закарию засунули, который если и протестовал, то лишь для виду, пьяный вдрызг; со времён возвращения их троицы из того похода зимнего, как напился Закария однажды, так боле трезвым его никто и не видел, ибо пил он, казалось, ежеминутно да каждодневно, по своим, личным, причинам. Так вот и отправились в путь далёкий, и никому Папа не раскрыл причин своих, по коим в путь этот он действительно вызвался, — товарищам сообщил, что приключений хочется, мысля же об ином напрочь при этом. А о чём мыслил-то? Он и сам, пожалуй, не разумел до конца… Но неспокойно было мышце сердечной жестокой, тяжко она во груди билась, смущённая множеством слов, сказанных прелестною лесною нимфой, стройной красавицей Огнешкой. А тут ещё эта любовь… Лежал Папа Римский под одеялом скудным, глядя в тёмную стену пред собою, да думал думы многие, тяжкие, покоя всё не дающие. Вспомнилось ему вот и вовсе детство собственное, точнее, обрывки какие-то отдельные: «Мам! — звучал из памяти его собственный голос, неокрепший ещё, не огрубевший да детский. — Мам, почитай мне книгу!» «Да некогда мне! — отвечал глас матери равнодушный, удаляющийся куда-то мимо, прочь. — Няньку проси» «Пап! Пап! — звучит снова просьба, к отцу уже направленная в иной день. — Покатай меня на своей машине!» «Иди уроки делай, — отвечает грубый глас отца. — Мне некогда» «Мам! Мама-а!» «Ну чего тебе?» «Сходим в кино? Вместе!» «Мне некогда» «Пап! Смотри, какую лягушку нашёл во дворе!» «Мне некогда» «Мам!.. Мам!.. Иди сюда на минуту?..» «Мне некогда» «Пап, а что такое…» «Мне некогда» «Мам?.. Пап?..» «Некогда» «Пап. Мам!.. Вы меня любите?..» «Некогда!» Нахмурился Папа Римский, лишь пуще скучковался как-то под одеялом ветхим, глядя во глубину памяти взором мрачным. А где теперь его родители? У отца ведь бизнес был некий, вместе с матерью он им занимался… Порой говорили они маленькому Марко, что с его гонором в бизнесе этом ему самое место, вот вырастет — отец его туда и определит. Вот только Марко оно, что называется, не впёрлось вовсе. А где теперь этот бизнес? Да в небытие канул, наверное. А родителей своих Папа Римский в дом престарелых отправил в итоге. Там и почили. Старость встретив, повинуясь годам преклонным, хотели отец да мать внимания от своего сына порою, бизнесом боле заниматься было не надобно, и засим на сына своего они переключились резко, будто вспомнили, что он у них есть в самом деле, — вот только Папе боле не было дела до их хотений, и, покамест коротала дни свои чета сия в учреждении этом безрадостном, ни разу не навестил их Папа, ни разу с визитом к ним не пришёл, и не только по той причине, что шибко занят на должности своей был верховный иерарх католической церкви, — а более потому, что получили они, выходит, то, чего и добивались всю жизнь нечаянно. «Главное в жизни этой… — звучит уже вдруг в мыслях иной совсем голос, глас батюшки местного той церковки невеликой, куда Марко бегал просвещаться по делам религиозным. — Благое деяние» «Благое деяние?» — вопрошает маленький Марко, сидя на скамье пред священником да попутно шмыгая разбитым до крови носом. «Именно. Каждый человек несёт собою деяние в мир, и бывает оно либо безвредным, либо дурным, либо благим. Безвредное — действие, не несущее зла, но и добра, по итогу, тоже. Дурное — лишь вред да зло плодящее, горе приносящее люду вокруг и тому, кто его совершает. Благое же деяние — поступок, собою несущий добро, созидание, а не разрушение, как в случае с деянием дурным; Благое Деяние жизнь изменяет к лучшему, движет искренность добрых чувств, собою приносит радость, счастье, благость, родство живых душ, дарует собою любовь» «А если… Если вдруг оно, это Благое Деяние, сделано затем, чтобы специально отбелиться? Пред Богом чтобы предстать лучшим?» «Двулика ситуация эта. Благое Деяние, вынесенное в мир, сделало благо. И это — хорошо. Но помысел, свершивший Благое Деяние, был нечистым. Корыстным, алчным, эгоистичным, неискренним. Сим чернота в душе человека произрастает пуще. Лучше не стала та душа, что Благое Деяние совершила с корыстью. С грязью внутри осталась» «А как понять, что ты делаешь Благое Деяние, а не Дурное?» «Благое Деяние — созидание во благо, поступок, влекущий к лучшему. Всегда он нацелен на созидание» «Отче!» «Что такое, Марко?» «Благими намерениями вымощена дорога в ад!» «Увы, ведь не всякий человек, встреченный на пути несущего благость, воспользуется ей во благо также. И порою, если даже мыслим мы, что хотим благого и действуем лишь во благо — наша мысль заблуждением оказаться может, и деянием своим ничего мы, кроме разрушения, не добьёмся. А разрушение — это Дурное Деяние» «А как понять, что твоё Благое Деяние — всерьёз Благое?» «Нужно знать, что такое благо» «А что такое благо?» «Благо — это польза и добро» «Но как понять, что твоё добро — это добро истинное, для всех добрым являющееся?» «Марко… Беги домой, тебя, верно, мать уже обыскалась» Да, не ответил тогда католический батюшка, не внял пытливому уму молодому, — и ум молодой от недомолвок сих лишь пуще запутался. Ведь по итогу, Благое Деяние Папы, алканье искоренить всех рогатых напрочь, — оказалось ошибочным, не благим и вовсе, а дурным воистину. А ведь мыслил, что добро творит. Добро… Чёртова мудрёная пакость, и не понять-то, как его делать надобно… Вздохнул Папа Римский тяжко, затем пошевелился, на спину лёг, шурша одеялом, пошарил рукой под подушкою где-то да выудил оттуда две внезапные огуречные дольки, два кружочка, в пакете целлофановом он под подушкой их прятал. И с напрочь невозмутимым видом определил их Папа себе на глаза закрытые, прямиком на веки, а после сложил руки на груди да продолжил о чём-то раздумывать. А там уж Ваня вышел из спаленки дальней, прошёл обратно, в кухоньку, взглянул на Папу мельком, опешил, узрев огурцы на глазах его, затем выдохнул, перекрестившись поспешно, прошёл ко кровати да расстелил затем на хладных половых досках покрывало скудное, которое до этого из котомки вытащил. Заслышав шорохи эти, взялся Папа пальцами за одну из огуречных долек, приподнял, взглянул на улёгшегося на полу монаха. — А ты чё на полу-то? — заслышал свернувшийся клубочком Ваня, лежащий спиною ко кровати. Обернулся он на верховного иерарха, ответил растерянно: — Ну… Боле тут кроватей нет, однако обыкновенно я на полу сплю и так, поэтому…вот. — А отчего на полу-то? — нахмурился Папа с недоумением. — Ну как же, отче… Вера моя говорит, что в тягостях да лишениях должен я жизнь свою жить, ибо воздержанность от благ земных дух очищает истинно, тогда как блага всяческие дух живой нежат да слабым делают. — Нежат… — хмыкнул Папа задумчиво как-то. — Позвольте спросить… — монашек развернулся к нему поболе, сел. — А зачем вам огурцы на лике? — Дак это ж это… Для того, чтоб рожа была красивой. — Вы беспокоитесь о чём-то? — Да ну! Это так… Просто доктора говорили не раз, что такой цвет лица — эт нездорово как-то. А чего нездорового, ежели, всё одно, не сдохну… Серафимова кровь чудеса творит. — Что?! — опешил монашек тотчас. Папа Римский уразумел тут же, что сболтнул лишнего, замялся с досадой, бросил небрежно: — Не бери в голову. Ты лучше вот что скажи… Как сон на полу-то поможет святость в душе взрастить? — Ну, здесь дело-то не в полу, отче. А в воздержанности. — А-а, знамо, воздержание пресловутое… — буркнул Папа с досадой. — Воздержание — это малость иное, — улыбнулся Ваня по-доброму. — А воздержанность — это ограничение умышленное, когда себя ограждаешь от излишеств мирской жизни. Люд неверующий обыкновенно плюётся на наше учение, мол, ну и живите в нищете, а коли есть блага — значит, ими пользоваться можно да нужно. Я их понимаю. Но… Воздержанность и правда дух держит в тонусе да равновесии. Излишняя роскошь — нежит. В роскоши и достатке человек расслабляется, ведь ему не нужно утруждать себя, а люд — люд утруждаться не любит. Ведь…человек не любит сложности. Лёгкий путь искать предпочитает. Но лёгкий путь — то либо по равнине, либо и вовсе с горы. А трудный путь — дорога в гору. На возвышение, к высотам. Лишения да самоограничения очищают дух, проясняют, он…будто трезвый в таковых условиях. В достатке да роскоши же дух словно пьян да мыслить не может трезво. Но я не пропагандирую, отче, жизнь в нищете. Жить в нищете — это иное. Впрочем, не тот нищ, кто не имеет богатств да удобств, а тот нищ, кто это одно и имеет. Духовно быть нужно богатым. Тогда и блага мирские, материальные, станут уже не нужны. Ведь они — это пустое, отче. Истлеют, канут в прах под натиском времени, никоей не имеют ценности. А богатства души — вот они не истлеют, ни чрез год, ни чрез век, ни чрез вечность. Выслушал Папа задумчиво да сосредоточенно речь эту, чуть хмурясь да глядя пред собою серьёзным взглядом, затем, продолжая раздумывать, снял с лица огуречный кружок да захрустел им невольно, позабыв о том, что он, кружок сей, для иного был предназначен. — Так чего выходит… — подал он голос, наконец. — Нужно бедным быть? — Не обязательно бедным, — покачал головой Ваня с улыбкою, глядя на иерарха верховного. — Можно жить и в достатке, факт достатка — не дурной по сути, но ежели достаток материальный ты смыслом жизни истинным превозносишь — вот это уже дурное. — Так а… — Папа нахмурился с досадой, чуть приподнявшись да уронив вторую огуречную дольку с глаза, посмотрел на монаха растерянно. — Так, а пол-то тут при чём? Засмеялся монашек слегка, развёл рукою над полом: — Отче! Я же только что вам объяснил! Впрочем, может, то и впрямь не понятно сходу… Кабы попробовали вы самолично — может, тогда бы увидели. Подумал Папа малость, поразмышлял о сказанном, а затем вдруг со вздохом сел, в одеяло кутаясь, поднялся с кровати тяжко, — а в следующий миг и опустился на пол подле монаха, лёг на спину под заинтересованным взглядом отшельника, нахмурился недовольно тотчас, растянувшись на половых досках во весь рост да устремив мрачный взор в потолок тёмный. — Жёстко, — буркнул он хмуро. — Какой тогда в этом прок? — Прок в жёсткости этой, — ответил монашек с улыбкой, лёг следом, на спину тоже, взглянул на верховного иерарха исподтишка. — Постель мягкая нежит и тело, и дух, и разум. Твёрдость пола всё это держит в тонусе. И для здоровья полезно. — Ну, раз так… Поглядим тогда, чего со мной утром станется. Со словами этими закрыл глаза Папа Римский, в одеяло запахнувшись пошибче, да вскоре и уснул, ибо с засыпанием у него хоть на кроватях, хоть на полу, проблем не было. А Ваня, напротив, долго ещё не мог уснуть, хоть ко сну на полах давно привыкший, да только причиной бессонницы нынешней послужил настоящий, всамделишный Папа рядом, — глядел на него монашек с любопытством, лёжа подле него на полу холодном, затем на бок повернулся к нему, локоть положив под голову для удобства, продолжил глядеть, как размеренно да глубоко дышит верховный иерарх во сне, чуть приоткрыв рот да расслабив доселе напряжённые чёрные брови; а спустя пару минут созерцания этого, поджал губы монашек робко, да затем и поддался хотению, распиравшему доброе монашье сердце: придвинулся Ваня к спящему Папе вплотную, прижал к себе руку его правую, осторожно обхватив руками обеими, да уткнулся лбом во плечо его, тихонько, дабы не разбудить ненароком, но отчаянно как-то да скорбно.