Тлеющий Ад 6: Выгорающий Рай. Девочка с красными бантиками.

Получестный, полусволочь, День не день, и ночь не полночь, Полупьяный, полусытый, Вроде целый, но разбитый. © Пасхальное шествие — Тамагочи.

Да будто и не сбивал на полном ходу поезд скорый Гавриила непутёвого какое-то время назад: недовольный, мрачный, прежний, лежал белокрылый архистратиг на привычном диване во своей невеликой квартирке, не удосужившись даже разуться, положив голову на подушку мятую, сложив на груди руки да распластав подле обширные белые крыла; глядел он в потолок потерянным, злобным, уставшим взглядом, невесть о чём и думал, отчего-то изрядно замёрзший, — балкон, конечно, ныне был открыт, на сквозняке неуловимом чуть покачивался тюль полупрозрачный, кое-где рваный, но быть может, даже и не от сквозняка этого был озноб Гавриила мрачного, ибо более шёл из души откуда-то, нежели извне да с балкона. Ведь что бы ни делал архангел с собою, как бы да сколь бы раз себя он ни убивал, — всё одно, возвращался целым, живым, здоровым, на диван свой потёртый опосля очередной погибели, и ни поезд, ни вскрытые вены, ни падение вниз с этажа десятого, ни иное что-либо никак не влияло, никак не работало, и всякий раз лишь одно да то же случалось: боль нестерпимая, адская мука, затем — тьма, утрата сознания, свет, образы, какая-то канитель и вовсе, ни черта не понять, сколь ни думай, — а затем вновь живой Гавриил, вновь сидит на диване, будто только проснулся, ранее сном забывшийся; но по некоей неизвестной причине, продолжал архистратиг исправно убивать себя раз за разом, будто это стало какой-то традицией али вошло в привычку, как, к примеру, завтрак по утрам с бутербродами у местного люда, как вечерняя прогулка лёгкая, как поход в кино али кафе с товарищами. Смерть… Событие, коего люд издревле так люто страшится. Отчего страшится-то? Иной опасается, будто смерть — то конец истинный, будто нет опосля кончины ничего, а душа в небытие пропадает и вовсе… Но как? Как может сознание, личность, полноценный да живой мир души разумной великой в одночасье вдруг кануть бесследно? Пуф! — и нет души! Пропала, аки снежинка на пальце растаяла! Но ведь и снежинка-то, тая, обращается попросту в воду, — в иное состояние бытия своего переходит, то бишь; так и душа живая да разумная: растаяв телесно, обретает состояние иное, но никуда. Не пропадёт. Бесследно. Так не бывает. Так не работает. Ну невозможно оное. А люд, вишь ли, мыслит, что возможно. О, несведущий, незнающий, глупый люд! Ему не выдали знаний никоих, вот и мыслит в силу возможностей собственных, в силу собственных разумений скудных, а когда сталкивается с чем-то, что не может объяснить али принять из-за странности, — какой только дурости себе ни выдумает, убеждая себя в том, что это просто ему почудилось, что ему просто морочат голову… А меж тем, и врачеватели людские порою с такими историями сталкиваются!.. Это ежели касательно души да смерти. Множество историй больные, пережившие клиническую смерть, им рассказывали. Для кого-то — выдумки, плод умирающих сознания да мозга. А ведь на мозге не сошёлся свет клином. Что мозг? То лишь орган. Но разум — то критерий духовный. Душа живая разумной с изначалу устроена, и память в себе таит, и личность, и прочее. О, множество историй в миру гуляет, и не все из них выдумка, о, нет, не все… Человек, переживший свой, персональный, опыт в чём-либо подобном, сейчас со мной точно согласен в этом. Тот человек, рассказам коего вокруг не веруют. Не веруют, ибо странны они, шибко похожи на выдумку, ибо не бывает того на свете, о чём этот человек рассказывает! А он, внезапно, на самом-то деле не врёт. Врунов тоже куча, бесспорно! Ибо горазд человек на выдумки, таковая уж черта у него имеется. Но и правду умеет молвить. Только вот, столь много вранья вокруг, что очень сложно порой поверить иному в чём-то, уразуметь очень сложно, трындит он али с тобой откровением делится. Тут уж, как говорится, на свой страх и риск. Да в глаза притом глядя. Иной же во смерти неизведанности да неизвестности страшится люто. Не ведает, канет ли душа в ничто али далее куда-то отправится. Думает, есть ли Рай да Ад, кои так подробно в религиях разных прописаны. Коли есть — каковы тогда критерии отбора каждого? Ведь не бывает такого человека, который не грешил ни разу! Ну не бывает и всё тут! Всякий рано иль поздно проступок совершает какой-нибудь, вольно ли, невольно ль, всё одно. Но нет, чушь, вздор, ересь! Ну какой, к чёртовой матери, Ад? Ну какой же, ей-богу, Рай? Да то лишь выдумка прошлых лет, затем придуманная, дабы запугать да управить народом. О, стократ сложнее путь души живой да разумной, нет для неё конца пути и вовсе, а ежели где-то и есть, — то не в котле кипящем, не в вечности, из страданий адовых сотканной. А что касательно вечной благости… Может, вечная благость-то есть, — но не для всех единая, для каждого персональной будет, а каковой — то никто не знает, и не факт, ой не факт, что и она знаменует конец пути для души живой. Нет, по-иному всё в мире устроено, чем мыслит человек несведущий, земной, физический. Путь от Зверя до Святости долог да труден, и скорей всего, не одну жизнь придётся пройти тому, кто за жизнь боле к Зверю был склонен. И не в том тут дело и вовсе, что кто-либо за это накажет, — нет, мы сами себе судии, мы сами себе палачи, и лишь в наших руках наша благость, наш Рай, наш Ад, наш путь духовный. Зверь переродится на земной тверди сотни раз, дабы в каждый из этих раз иметь возможности возрасти над собой-прежним духовно. Не возрастёт если — опять тогда всё по новой! Покамест не допрёт до горемычного, в чём дело да что делать надобно. Но сколь же много тут, пожалуй, оговорок да частностей! Ибо неизбывно сложно устройство Бытия вселенского, устройство жизни разумной да души человеческой. А потому страшится несведущий смерти, что не ведает, чего она из себя такое. Лишь тот не страшится, кто ведает. Вот и Гавриил ведал. Не была для него смерть какою-то тайной, не была и страхом, ибо всю её вдоль да поперёк он изведал, и ежели больно поначалу, то затем, всё одно, отступает боль. А что боль? Люд и её как огня боится. Ну неприятная, верно. И что же? То лишь реакция тела али души на раздражитель какой-либо нежелательный, на то указка, что раздражитель этот надобно стороной обойти и вовсе, дабы не навредил собою всего лишь. Но и боль по итогу стала для Гавриила привычною. А порой, ко стыду, даже нравилась. Опосля неё как-то…полегче было. Ненадолго, конечно, но всё-таки… Открылась внезапно дверь входная, осторожно как-то, будто боясь своим скрипом потревожить и без того недовольного хозяина квартирки скудной; и во прихожую, а затем и в комнату, прошли два архангела неких, шибко разных своею наружностью, которая, в который уж раз, явственно отличалась от привычных люду иконовых ликов. Первым порог переступил ангел росту невысокого шибко, самовольно прошёл, неаккуратно как-то, чуть пошатываясь на высоких каблуках туфлей, шибко женские напоминающих наружностью, бывших модными в века далёкие, давно минувшие, поблёскивающих при шаге каждом квадратными златыми бляшками; крыла — под цвет волос светлых, желтовато-русых, коротких да малость растрёпанных; одет маленький ангел в рубашку с рюшами да с жабо волнистым, на ногах, аки спички тощих, шорты коричневые да гольфы белые, с полосами горизонтальными красными, и одёжа сия нисколь не прикрывает острые, болезненные во своей худобе нагие коленки; на плечах его — обширное бордовое пальто с великим пушистым воротником, что цветом коричневый, но мех воротника сего не пышный да опрятный, а разрозненный какой-то, торчащий в разные стороны, такой же больной, как и худоба сего ангела; по телосложению своему архангел этот — да будто какой подросток, да и ликом молод, хоть и взрослый явственно; в лике — надменная ехидность какая-то, но напряжённая малость, странная, будто чем-то отягощённая точно, на устах — улыбка, слегка курносый нос изредка морщится, будто брезгливо, а глаза, подчёркнутые тёмными кругами усталости — цвету разного: правый — ярко-зелёный, левый — лиловый. И весь во злате сей архангел странный, держит в пальцах тощих, перстнями унизанных, мундштук длинный, поминутно затяжку делает, но и без затяжек кашляет часто, так шибко, будто точно не здоров да сейчас откинется. И имя ему Уриил. За ним следом прошёл степенно да сдержанно ангел совсем иной: высокий, ежели сравнивать — выше Гавриила на голову, но пониже Михаила малость, худой, но уже не болезненно да не шибко, а как-то скупо, сдержанно; власы — чёрные, короткие, опрятно прилизаны, на носу прямом — очки квадратные да чёрные, одет он в костюм классический, также чёрный, а сверху халат белый докторский накинут небрежно; лик — усталый, бровей напряжённость выдаёт жизнь, исполненную чередою забот, и по лику сему образом неведомым вмиг угадывается степень докторская, коей обладает сей спокойный архангел. Очи — светлые, мудрые, печаль в них сидит какая-то, на руке же, как и у товарищей, сидит перстень златой да круглый, на левой, но на пальце среднем; но боле всего в этом ангеле необычны крыла, ибо угольно черны они, аки ночь сама, столь престранно для пернатого племени. И имя ему Рафаил. Гавриил не взглянул на пришедших даже, но по кашлю истошному вмиг догадался, кто почтил его визитом нынче. — И чё явились? — буркнул он недовольно, продолжая пялиться в грязно-белый потолок. — Гавр, душка! — подал голос Уриил с ухмылкой; глас его был мелодичен, высок, но резок малость. — Опять хандришь? — он прошёл далее, стуча каблуками по грязному полу, и казалось, будто ноги его тощие обязательно переломятся при очередном шаге, ибо разве же это возможно — быть столь худющими, слабыми, да на каблуках умудряться держаться как-то? Да обязательно в итоге подвернётся хотя бы один каблук, сломает собой эту спичку, о, будто бы всерьёз каждый раз ожидал Гавриил этого, глядя на то, как шатается маленький болезненный архангел на сих ненадёжных конечностях. — А мы вот пришли…кхы-кхы-кхы!.. тебя проведать! — Уриил опустился в кресло поблизости, сел аки принц какой-то, закинув ногу на ногу да кокетливо облокотившись о подлокотник. — Пошлёшь нас, как и Мишаню? Рафаил присел на край дивана спокойно, засунув руки в карманы халата да глядя на недовольного Гавриила серьёзно, покамест ничего не сказал. — Могу и послать, мне нетрудно, — хмыкнул Гавриил равнодушно. — О, язва! — ухмыльнулся Уриил ехидно, окинув взглядом лукавым лежащего на диване архистратига, поднялся затем с кресла, к дивану сему прошествовал, сел близко к Гавриилу мрачному, ногу на ногу опять закинув, шею тощую изогнул томно, повёл пальцем по поясу чёрных спортивок да предложил коварно: — А не хочешь ли кое-чем заняться, а? Вон, и док подтвердит — для здоровья ой как полезно! Гавриил взглянул на товарища хмуро, ничего не ответил на это, а тот добавил с соблазном во гласе: — Ну? Тр-рахни меня, милый! Как ты умеешь, грубо да яростно! И вновь ничего не ответил Гавриил на это, глядел с минуту на Уриила болезного, на бледность его, на отчаяние едва уловимое во глазах его разноцветных да на скорбный изгиб шеи тонкой, — о, но как же и впрямь тонка эта шея! Да того и гляди, переломится, если чуточку лишь повернуть её шибче! Смотрел так Гавриил безрадостно какое-то время на друга своего несчастного, который всячески пред ним изгалялся, сидя в близи шибкой, — то изогнётся, то губу нижнюю закусит томно, то плечами поведёт пригласительно; да затем и сказал Гавриил тихо, мрачно, странно, взгляда своего тяжёлого да отчего-то печального с архангела не спуская: — Мелкий. Хватит. И разом прекратил Уриил ужимки свои соблазняющие, — смешался, притих, голову опустил чуть, затем и вовсе отвёл от Гавриила взгляд, поднялся с дивана медленно да к окну прошёл, что в стене за изголовьем вело на балкон; у окна сего так Уриил и остался, встал, глядеть молча вдаль принялся, свободную руку в карман пальто засунув, лишь кашлял поминутно истошно, покуривая длинный мундштук. — Выброси эту дрянь, — сказал ему, не оборачиваясь, Гавриил мрачный. Уриил взглянул на дымящийся мундштук во руке своей, затем вновь затянулся да ответил тихо: — Ты же знаешь. Никак. Всякий раз возвращается. Вздохнул Гавриил тяжко, вновь устремивший взор тяжёлый в грязно-белый невысокий потолок, более по этому поводу никак не высказался. Но спустя пару минут о Рафаиле вспомнил, нахмурился чуть, вопросил: — А ты чё молчишь, док? Да будто я не чувствую этой поганой жалости, с которой ты на меня всё это время смотришь. — Да разве слово моё имеет для тебя значение, друг мой? — ответил на это Рафаил серьёзный, и во гласе его мягком да уставшем такая же печаль сидела, как и во светлых умных глазах. — У тебя целый набор расстройств психических, и страшно мне за тебя, всем нам, а ты, как прежде, глух ко сторонним мнениям. Но не насильно же мне вливать тебе в рот те настойки из трав, кои я тебе пить посоветовал? — Да не помогут они нихрена, нет в них толку. — Но и вреда собой они не принесут. — С тем же успехом могу сожрать пыль. Пользы — ноль, но и вреда не будет. — Желудок забить способна, коли съешь её слишком много. — Отвали. — А где хлорофитум, что подарил я тебе не столь давно? — Он сдох. Рафаил вздохнул печально, покачал головой с укором. — Ты его не поливал, что ли? — Вот делать мне больше нечего, как за кустами ухаживать этими. — Ой, кончай ворчать! — подал голос Уриил с раздражением, обернувшись на товарищей да взглянув на Гавриила мрачного. — О нас вообще забыл! Ну, живём мы долго да вечно, ну да, так и что с того? Что-то из всех нас лишь тебе надоело это! — Н-да? — выдал Гавриил ехидно, приподнялся он чуть, опершись на локоть, обернулся на Уриила подле окна, изогнув надменную бровь. — А вы себя-то видели? Нахмурился Уриил слегка, переглянулся с Рафаилом серьёзным да невольно опять закашлялся. — Себя сколько угодно дурить вы можете, — продолжил Гавриил сердитый, то на одного архангела глядя, то на второго. — Особенно, если не смотреться в зеркало. А я ваши рожи со стороны превосходно вижу, и вы затирать мне будете, будто это — рожи тех, кто доволен да счастлив пред вечностью? — Но что же ты хочешь сказать-то? — подал голос печальный Рафаил. — Лечь и умереть, выходит? — Я пробовал, — хмыкнул Гавриил презрительно. — Никакого от этого толку. — А коли смертным бы был? — А был бы сметным — с удовольствием дождался б кончины назначенной да мозги б не е*ал ни себе, ни вам. — Ох, опять сквернословишь… — Рафаил покачал головой с упрёком. — Ну, хотя бы не так, как до нас пред Михаилом, и на том спасибо. — А-а! — взъерепенился вдруг архистратиг, зыркнув на доктора злобно. — Так это он вас послал! Понял я всё, вон чё! Вы там в сговоре! Ясно! — Он наш друг, наш — и твой. Вообще-то. — Мрачно буркнул Уриил, затянувшись смолистым дымом. — Ясно всё! — пропустил мимо ушей слова эти Гавриил озлобленный, встал с дивана он, пальто своё забрав с подушки, на плечи накинул тут же. — Эт ему надо, чтоб снова я жизни возрадовался! А вы — вы до этого где вообще были?! — Мы по-прежнему с Небесами связаны, — ответил ему Рафаил спокойно, поднимаясь следом. — Как и ты, но от тебя в отличие, мы появляемся там исправно да исполняем свои обязанности. — Обязанности! — усмехнулся Гавриил ядовито, исподлобья глядя на доктора. — Чушь! Нет в них нахрен никакого смысла! И во всём! Во всём на свете этом! Нет! Никакого! Смысла! Дай пройти! Но стоял Рафаил нынче прямиком напротив дверного проёма, хоть и была ярость друга страшной да опасной явственно, ни на малость какую под приказом сим не посторонился архангел, глядел лишь на товарища с сочувствием искренним, и сочувствие это ещё более злило пришедшего в ярость архистратига. — Дай пройти, я сказал! — рявкнул Гавриил повторно, прожигая товарища злобным взглядом. — И куда ты пойдёшь опять? — спросил доктор ровно. — Под машину железную снова прыгать? Задыхаться в воде во реке под мостом? Резать вены? Что ещё ты придумаешь, друг мой? Но ничего на это Гавриил не ответил и вовсе, вместо слов рванулся к товарищу он резко, злобою сверкнув во глазах своих тёмных, кулак для удара вскинул, — но мигом ранее закрылся доктор от ярости этой крылом чёрным, и обрушился кулак на оперение плотное, вреда не причинил никоего, а посему схватился Гавриил за оперение резко, отвратил от себя крыло рывком, дабы вновь покуситься на лик сочувственный, — но да тотчас и замерли оба они в какой-то немой растерянности, ибо в пальцах архистратига сжатых чернели перья длинные, вырванные ненарочно из рафаиловых странных крыл. Во молчании гробовом да тягостном уставились Рафаил, Гавриил да Уриил на перья эти, и поднял затем архистратиг взгляд растерянный с перьев чёрных на доктора, доселе спокойного, — да и узрел тотчас ожесточившийся, хладный да страшный взгляд глаз светлых за стёклами квадратных очков. — Не смей… — прошипел Рафаил с угрозою лютой во гласе, — …Не смей касаться моих крыл!. И тотчас набросился он на Гавриила растерянного, вмиг во драке шумной они друг с другом сцепились, Уриил завопил мгновенно, на кресло и вовсе запрыгнул, дабы его не смели катающиеся по грязному полу, воскликнул истерично с досадой да злобой, потрясая мундштуком дымящимся: — Прекратите, кретины! Хватит! Пальто мне похерите — натурой тогда расплатитесь! Но не вняли его восклицанию дерущиеся Гавриил да Рафаил, пихаясь да избивая друг друга яростно, а крыла пернатые шуршали да шелестели перьями в неистовстве этом безумном, следуя за каждым поворотом да выпадом своих обладателей; но то ли сильнее оказался Рафаил из двоих этих, то ли попросту совпало так, не особо удачно для Гавриила злобного, — повалил доктор архистратига в итоге на спину, на лопатки завалил, то бишь, нагрянул сверху да и принялся избивать кулаком его по лицу, столь страшно, что спустя пару попыток вырваться Гавриил и вовсе перестал противиться, ибо помутилось в голове неслабо, потемнело пред глазами да круги там заплясали какие-то. — Да остановись ты! — заслышал Рафаил будто издалека откуда-то становящийся всё отчётливей истошный хриплый вопль Уриила на кресле. — Мы спасти его пришли, а не убивать, придурок! Он вообще наш начальник, чё ты делаешь?! А Гавриил ведь и в самом деле по чину выше над ними значился, — из архангелов всех на Небесах лишь он да Михаил архистратигами звались, полководцами ангельских войск, надстоящими над прочими архангелами да ангелами: Михаил — первый, Гавриил — вторый. Отрезвил сей оклик Рафаила распалившегося, замер он с кулаком, занесённым в воздух, увидал, как захлёбывается кровью собственной Гавриил полудохлый под ним, распластавший по полу испачканные кровавыми каплями крыла, — и оттаял взгляд доктора, доселе жестокий, вновь прежним стал, печальным да чутким: ахнул Рафаил, завидев, что наделал в порыве бесконтрольной ярости, ладонями рот закрыл в ужасе, отшатнулся малость, по-прежнему на коленах стоя. И наблюдали друзья так с минуту в напряжённом молчании, как приходит в себя Гавриил избитый: откашливаясь да сплёвывая вон кровавые красные сгустки, приподнялся архистратиг кое-как, сел, на руку одну опираясь, кулаком отёр кровь с губ разбитых, не глядя на товарищей растерянных, покашлял ещё малость некую, пред собою в никуда уставившись взором мутным, а затем усмехнулся вдруг ядовито, мрачно: — Вот, значит, как… — Гавриил, прости, ради Бога!.. — воскликнул Рафаил отчаянно, глядя на друга печально. — Я…не хотел!.. Ты же знаешь, друг мой!.. — «Друг»… — Гавриил засмеялся хрипло, подняв взор тяжёлый на архангелов, и под взглядом сим обмерли товарищи тотчас, ибо страшной была эта угроза злая, сидящая во глазах, подчёркнутых чернотою усталости. — Вы предатели… — архистратиг поднялся кое-как на ноги, встал, о диван опираясь, вновь закашлялся, снова кровь со рта вытер небрежно. — Да почему?! — всплеснул руками Уриил с недовольством несдержанным. — И я вам друг, и этот… аристократишка… Всё вы попутали нах*й… — О, да что ж тебя в нём так бесит?! Как завидел тогда, так и доселе ни черта не меняется! — Что бесит?.. — Гавриил замер устало, опираясь о подлокотник диванный, вдохнул поглубже, дабы в себя прийти лучше опосля избиения жестокого. — Всё… — прошипел он с угрозою, пред собою, в диван, мрачно глядя. — Абсолютно всё… Будто сами не знаете?..

***

Мы просто мелкая рябь на глади вселенских вод. Мы рабы, наша пища наполнена медленно действенным ядом. Исполняем молча приказы и прихоти высших господ, Словно пешки в глобальной игре, о которой знать нам не надо. © TEN TONN HAMMER — Сколько Ещё

А зачиналась история Гавриила давным-давно, во времена незапамятные, — то и вовсе до нашей эры было, в год неизвестный, однако близко уже к Рождеству Христову, шибко после падения Люцифера с его последователями. В те времена далёкие Господь ещё не таился от глаз людских, не был тайным чем-то да предметом спора несведущих народов, себя проявлял открыто, — не самолично, быть может, ибо даже тогда никто из людей не ведал, как он выглядит да что из себя такое и вовсе, однако в то, что есть он взаправду, все веровали безоговорочно, ибо над градами людскими восточными, над землями обетованными тамошними, Небеса настоящие царили тогда повсеместно, — то корабли космические великие, странные, зависшие на высоте немыслимой, однотонные да железные висели они в высотах, друг от друга отстоя на расстоянии внушительном, и во размерах своих обширных были аки города целые, впрочем, городами и были для племени крылатого, ангельского: каждый корабль — то град отдельный, в коем люд пернатый проживал несметный; внутри всё было будто град человечий, тому времени принадлежный да соответствующий, то бишь, дома каменные да иные, аки в странах южных, улицы подстать, дороги песчаные, но также были тут и скверы с зелёными древами, аллеи всякие, оазисы, то бишь, своеобразные, ежели можно так назвать места эти; по улицам люд крылатый разгуливал да летал над домами, повозки катал, где-то рынки кипели торговлею оживлённой, — торговали разнообразною утварью, предметами интерьера, коврами да мебелью, иные искусство продавали да инструменты музыкальные всякие, да чего там только не было, впрочем; однако торгами-то, по сути, назвать сии рынки было бы шибко неправильным, ибо денег средь племени ангельского не водилось, — то сугубо людскою придумкой было, к тому времени даже совсем и недавней-то, зародившейся где-то в веке седьмом. Не нужны были деньги народу крылатому, не растлённому корыстью да жаждой наживы, — даже бартер тут был не всегда востребован, посему товар подчас отдавался и вовсе даром: и мало того, что просто так, безвозмездно, тратили мастера свои силы на создание предметов, товаром на рынке значащихся, — за предметами сими, бесплатными, задарма отдающимися, не ломились озверевшие толпы, как бы было, к примеру, на рынках людских, ежели б там вдруг всё в одночасье стало таким же доступным; покупатели ангельские не набирали себе кучи вещей ненужных, а приходили за тем лишь, что им в самом деле требовалось, но точно так же все относились с пониманием к тем торговцам, что подчас всё же требовали взамен товара какую-либо услугу иль вещь. Для человечества таковое — утопия, но для племени ангельского то было обыденностью и вовсе, ибо погоня за материальными благами — то удел человеческий, а каждый ангел материальному предпочитал блага духовные, а то бишь, знания, науки, умения в искусстве шибкие, ну и всякое в подобном духе. Большинство городов корабельных да воздушных, верно, населял люд простой — обыкновенные ангелы, не имевшие чина, первоцелью коим назначено было свыше потомство воспитывать в своих союзах, дабы после потомство это силою новой вступало в войска ангельские, пополняло число их собою, и без того великое, а с ними растущее вширь немыслимо; союзы любовные заключать меж собою могли и муж с женою, и муж с мужем, да и жена с женою, впрочем, тоже, ибо всякая любовь на Небесах Божиих считалась благостью, ведь Господом и была дарована, заложена им была да соделана; хоть и были ангелы телесно устроены аки люди, всё же, в ином надпространстве житие их зиждилось, а посему не вынашивали жёны во чревах детей своих, одарены не были таковою тягостью, и ежели возжелала пара выразиться потомством искренно да в согласии парном, — тогда, соитием страстным подкреплённая, зарождалась искра жизни истинной, души будущей, под надзором учёных ангельских в лабораториях специальных небесных, иных, нежели в будущем соделают для себя люди, под иное заточенных. Зарождался огонёк жития таким образом, обретал плоть духовную, и плотным отдавали жаждущей паре ребёнка их истинного, малого, но не младенца, а словно бы трёхлетнего на вид, хоть и лет трёх не прошло тем временем. Но всякая деятельность люда простого под контролем находилась свыше, и рождаемость посему под присмотром находилась непременно, регламентировалась да вносилась в списки для отчётности пред силами правящими. Всякая пара, будь то жена да муж али муж с мужем, али жена с женою, способность имели в потомстве выразиться, ибо иные законы в устройстве надпространств небесных царили, вопреки, к примеру, законам земным, когда жена вынуждена выносить чадо во чреве, обременённая мужем, — земная жизнь к телесно-физическому привязана была неотъемлемо, тогда как телесно-духовная жизнь в надпространствах иных заключала в себя гораздо более духовных да высших энергий, ими управлялась наиболее. Корабли небесные, висящие в высотах над земною твердью, назначены были надзирать за житием наземным, изучать да наблюдать за человеком, развивающим свои цивилизации постепенно да, желательно, без вмешательства сил сторонних. Людом ангельским, простым да не имеющим чина, поставлены были управлять чины непосредственные — в каждом граде непременно ходили Силы, царили Господства и Власти, входящие во второй лик, во вторую триаду чинов. Стоит рассказать подробнее о чинах ангельских да о том, каковы их обязанности и вовсе. Три лика, три триады ангельские сущи на Небесах да Господом созданы: В Третий лик вхожи Начальства (Начала), Архангелы да Ангелы — Начала над градами земными поставлены были надсмотрщиками, архангелы управляли ангелами, следили за житием в городах их, наставничествовали да правили стезями конкретными; ну, а ангелы — то люд обычный был, не имеющий никакого чина. Второй лик — то Силы, Господства и Власти. Господства в городах корабельных начальствовали аки главы городов, Власти под их управлением были, командовали Силами, областями, порядком местным; Силы, в латах с плащами, будто воины особые некие, чуть пониже Властей чином были да выполняли роль стражей порядка местного, управленцев отрядами ангельских войск. Первый лик представляли Серафимы, Херувимы да Офанимы (Престолы), при Господе самом они несли свою службу, правили над миром да управляли вверенными им таинствами, и над херувимами царил Керувиил, над серафимами — Серафиил, а над офанимами-колёсами — Рихбиил. Но сей первый лик не обитал на корабельных небесных твердях, ибо обителью его были не Небеса зримые, а Небеса Небес непосредственные: над земною твердью, над Небесами-кораблями, в высотах немыслимых да незримых, одно над другим располагались Небеса Небес истинные, незримые для человечьего глаза, семь твердей миров иных, невесть где именно и соделанных Господом, — быть может, то и вовсе слои воздушной оболочки земной сферы? А может, то планетарные тверди, вкруг звезды друг подле друга обращающиеся в системе нашей? Или то и вовсе нечто, что покамест уму неподвластно да и могуще лишь наименованием «миры незримые» быть одарено? Даже люд ангельский на вопросы сии вряд ли бы нашёл ответ так сходу, тем более тот люд, что, не имеющий чина, заточён в кораблях небесных аки в резервациях настоящих самых. Семь твердей сих Небесных, над Небесами зримыми надстоящих, названия носили следующие: первая твердь, нижайшая, — Вилон, и правит ей архангел Сидриил; вторая — Ракиа, под началом архангела Баракиила; третья — Шехаким, царит в ней архангел Барадиил, а на тверди сей, в мире Небесном этом, с одной из сторон света Эдем стоит настоящий самый, что перенёс туда Господь с земной тверди опосля того, как изгнал прочь Адама и Еву; четвёртая твердь — Зевул, правит ею архангел Шахакиил; пятая — Маон, под присмотром архангела Шаткиила; шестая — Махон, под началом архангела Родакиила; седьмая — Аравот, и имя архистратигу, что ею правит — Михаил. Каждое из сих Небес обладает воинством собственным, Вилон — то ближнее к земной тверди Небо, по возрастающей идут они прочь, и седьмое — то обитель херувимов, серафимов и офанимов, а также — Господа, что нисходит порою на корабле Небесном да глядит на мир наземный с корабля сего, недоступный для человека, вышний, великий. С Небес сих и выходят все эти корабли Небесные, и в одних — града ангельские мирные, а в иных — воинства крылатые, идущие на битву с силами вражьими, с силами Клипот, демоническими да рогатыми. А над Небесами Небес, над тремя ликами ангельскими, есть Сефирот непосредственный, орден некий да Древо Бытия схематичное; и десять сефир в Сефироте том, архангелов семь ими правит, да Михаил средь них; и те архангелы, что в Сефирот сей вхожи избранниками да приближёнными Господу, чином выше являлись всех чинов иных, подчинялись им и херувимы, и серафимы, и прочие, ибо то была элита надвышняя. …Ежели постараться описать наружность ангельскую словесно, то выходит следующее: ангелы, люд простой да не имеющий чина, ликом аки люд человечий, но пара крыл за их спинами неизменно, а оперение могуще быть цветом разное, но предпочтительней всегда светлое; одёжа простого люда — тоги всяческие, простые кроем, цветов неброских да без накидок вовсе, а поступь сандалии сопровождают лёгкие, деревянные; Архангелы, Начала, Господства, Силы да Власти накидки специальные носить обязаны, дабы сразу понятно было, что чин это, а не простолюдин обычный, — тоги, роскошные поболе, непременно венчались плащами яркими, красными, фиолетовыми, синими, иных да прочих цветов, архистратиги, — полководцы ангельские, — подчас шлемы носили на главах, а пред сражением предстоящим в доспехи облачались прочные; Силы и вовсе неизменно в доспехах ходили с накидками поверх, ибо такова была их обязанность, во времена мирные патрулировать города корабельные да наблюдать за порядком; Господства да Власти венцы на головах носили разные, сии венцы допускалось надевать и архангелам. Херувимы, серафимы да офанимы и вовсе уже иначе выглядели: херувимы четыре крыла за спиною носили, четыре лика имели на Небесах при Господе да очами пристальными исполнены были, что веки смеживали, коли нисходил херувим на твердь земную, единый лик вместо тетрады оставляющий также; серафимы обладали тремя парами крыл, пламенеющих при троне Господнем, а офанимы-престолы и вовсе имели вид обручей крылатых, очей исполненных, но о них, как и о херувимах с серафимаи, впрочем, люд простой ангельский толком ничего и не ведал, ибо были они для не имеющих чина загадкою настоящей, потому как не имел права простолюдин являться на Небеса Небес, ежели только он не воин. На Небесах Небес бывали все чины, все своею работой заняты были, ибо мир целый, единый да слаженный, аки механизм настоящий, надобно было в работе непрерывной поддерживать, править процессами земной природы, следить, дабы ничто в процессах сих не нарушилось, вращать одни рычаги да ослаблять другие, одни механизмы запускать да приглушать иные. У всякого архистратига, что царил на вверенной ему Небесной тверди, дворец был персональный, охраняющийся Стражами, а в городах корабельных также дворцы стояли похожие, но то уже для знати местной, менее великие да стократно менее значимые. Но покамест вернёмся к Небесам корабельным, к обществу простому ангельскому, с коего и начнётся вскоре повествование наше. А порядки в обществе этом были следующие: при рождении всякому ангелёнку имя давалось персональное, и нарекали ребёнка не родители, а назначенные для этого лица; матерь в семье обыкновенно хранительницей очага домашнего значилась, воспитание чада за ней закреплялось обязанностью, как и поддержка уюта в доме; когда подрастал ребёнок пошибче, его учителю отдавали с иными, дабы обучил тот наукам да премудростям разным, — геометрии, арифметике, астрономии, грамоте, законам да порядкам Божиим; всякий отпрыск, и мужеского полу, и женского, лишь только повзрослев, уходил обучаться ремеслу военному, службе в армии ангельской, а после избирал свой путь дальнейший, кем стать выбирал, то бишь: воином, учителем, музыкантом, художником, учёным каким, иным кем-либо — вариантов не счесть! А иные по карьерной лестнице вверх устремлялись и вовсе: ангелёнок всякий врождённо не имел полномочий чина, хоть в какой он семье притом родится да от кого, от обычного ангела али от серафима самого; и кто желал стать чином выше в дальнейшем, — тот устремлялся сего достичь заслугами, ведь не было школ особых, где учат на чин конкретный, своими силами достичь всего было надобно, оказаться чинами замеченным. Впрочем, привилегии у детей чиновников всё-таки были в этом, ибо всякий чиновник мог своего отпрыска отрекомендовать во круги чиновничьи, пособить, так сказать, с продвижением. Дети чинов совместно с родителями считались элитой этакой, и много люду простого бросало на семьи эти взгляды завистливые, ибо чем выше чином ты — знать, тем главнее да к Господу ближе, к его милости, а люд простой — то массовка и вовсе, безликая да простая шибко, чинами уважаемая не слишком, хоть конфликтов особливых и не было. Мужи да жёны равны меж собою были, да боле того, жён мужи и вовсе почитали искренно, как матерей, как хранительниц, главенствующих над очагом домашним, как красоту да женственность истинную; а жёны мужей почитали тоже, как силу да мужественность, как отцов, ибо житие полноценное из двух начал происходит; но разумеется, исключать не следует и иные, частные, случаи, ибо общество ангельское хоть и отличалось от человечьего устоями, однако же было к нему очень близким, а посему всего в нём хватало сполна — и жестокости, и притеснений, и прочих конфликтов межличностных, особливо когда не было поблизости Сил, что аки стража да надзор за порядком на улицах патрулируют местность время от времени, да особливо когда никто не доносил Господствам с Властями, что сидят во главе града каждого. Обширны были города корабельные эти да и удивительны, впрочем, ибо потолка, что обязан был над градом внутри корабля иметься, будто и не было вовсе, — небосвод там был вместо, открытый да такой, как снаружи, но скорее, то волшба была специальная, ибо без словесных заклятий тут обойтись не могло бы точно. А окраины города, те места, где вдруг стена вырастает из чар, оповещая иллюминаторами да дверьми о том, что город сей всё же внутри корабля находится, — окраины эти большинство из народу ангельского и вовсе никогда в глаза не видывало, ибо ходить им до туда резону не было: дабы низойти с Небес на земную твердь, получить нужно было пропуск, что Власти выдавали люду лишь по шибко веским причинам, а то бишь, попасть простолюдину крылатому в мир наружный почти и вовсе не представлялось возможным, то лишь чины имели право нисходить до тверди, а все входа да выходы стражей охранялись без устали, и нарушитель пред законом предстать был обязан да понести наказание по повинности этой. Но сия несвобода вящая особливо народ крылатый и не тревожила, ибо что твердь земная? Да ничем она от городов небесных не отличается, всё одно! Тем более, что меж городами корабельными путешествовать было возможно чрез транспортёры специальные да заклятые, в каждом граде они наблюдались в специально отведённом здании, в Министерстве по перелётам междугородним, и транспортёр таковой каждый представлял из себя платформу невеликую круглую, на которую ежели встанешь да назовёшь имя града нужного, — тотчас тебя унесёт будто вихрем, а появишься в транспортёре града названного. Вот только и тут несвобода сквозила определённая: в Небеса, к Богу ближние, простолюдинам был доступ закрыт, а посему и ходили в народе толки о херувимах да серафимах с глазами по крылам, ибо слыхать-то об этом слыхивали, но не видали, однако, ни разу. …В одной из семей обычных, у четы простых ангелов, родился однажды ребёнок, сын, беловласый мальчишка с глазами тёмными да с оперением пышным по цвету влас. И возрадовались родители цвету этому чистому, ибо белый был в чести у племени ангельского да ценился пуще иных, и не то чтобы редким-то был, — ежели так посчитать, всякий четвёртый рождался с белыми крылами; зато как прекрасен да велик этот цвет святой! Аки облако в высотах небесных! Но вот ежели б ещё и глаза были светлыми… А очи у мальчишки родившегося, напротив, тёмные были, аки две пропасти, что омрачало заметно облик пречистый. В регистратуру местную явилась чета с новорожденным, уполномоченные там ему имя и выдали, церемонию собрав да вручив наименование сие торжественно, аки знамя — Гавриилом нарекли ангелёнка, что означало «Бог есть сила моя» непосредственно: всякое имя ангельское содержало в себе значение да имя Божие, таковые порядки в этом обществе установлены были законом да соблюдались свято. И рос Гавриил маленький в семье простой, горя да бед никаких покамест не ведая, — как и у люда, взрослели ангелята по годам, а с раннего возраста их обучали не только ходьбе да речи, но и полётам настоящим самым, лишь только окрепнут крыла: во дворах тренировались полёты сии под руководством родительским чутким, чад от себя родители не отпускали далече да показывали, как махать крылами надобно правильно. Носил Гавриил маленький тогу простую да серую да сандалии плетёные, — сия одёжа, цветов скудных, была присуща обыкновенному люду ангельскому, а те, кто чином был уже выше, помимо тог поверх носили накидки яркие, с крепленьями из злата али иных металлов, чрез плечо обыкновенно сия накидка сидела да видом своим знать от люда простого отсеивала. Когда лет пять Гавриилу исполнилось, отцу в ремесле помогать он начал, — а отец его гончаром местным значился, по дням, для рынков отведённым специально, вместе с сыном ходил он с повозкой, нагруженной горшками да плошками глиняными, за прилавком стояли вдвоём они после да привечали покупателей всяких. Дома матери с уборкой помогал Гавриил время от времени, а обычно дни коротал он во дворах с детьми иными, там играли они в игрушки, из соломы да древ соделанные, на мечах деревянных сражались, догонялками да прятками тешились, — словом, делали то, на что обычно горазды и дети людские. Но своеобразным был Гавриил с детства самого раннего: угрюмым, сердитым каким-то, себе на уме; ежели стукнут его ненароком больно в игре, ежели словом обидят как-то, по иному заденут, — ни разу не лил он при этом слёз, не бежал к матери плакаться, но зато отвечал всегда метко да колотил почём зря обидчиков, демонстрируя, кто же главный здесь в самом-то деле. Коли в драку полез с кулаками, — то и сам получал обязательно, но никак на побои не реагировал окромя удара ответного, не слезами, не стоном, не обидою жалкой, да напротив, подчас и сам провоцировал на агрессию, насмешничая, отпуская колкости всякие да издеваясь над грубиянами местными. Улыбки с детства уже на устах его не наблюдалось открытой да лёгкой, — всё одно, косая какая-то, сдержанная, да и вовсе насчёт того, дабы оказать, что в душе чувствуется, был Гавриил тяжек как-то, всё в себе таил, никому ничего не рассказывал да другом своим никого из детворы местной не звал почему-то, никого к душе своей не подпускал ближе, — и его из-за сварливости характера стороной обходить предпочитали многие, а посему вскоре всех приятелей, объявившихся поначалу, растерял от себя Гавриил, не могли с ним ужиться, всё-таки, неприятно было им с тем общаться, кто хотел вечно, дабы всё было так, как ему лишь того захочется. …Однажды, когда скакал Гавриил маленький по квадратикам, что на земле были палкой начерчены (то игра какая-то) близ дома отчего, близ забора невеликого, для красоты лишь стоящего, ибо не было причин у люда ангельского друг от друга имущество своё заборами огораживать, — заприметил он невдалеке, на дороге, ангелёнка незнакомого некоего, возрасту примерно с ним, Гавриилом, сходного; остановился Гавриил, прекратил скакать по квадратикам, с минуту изучал взглядом пристальным да любопытным ангелёнка этого, да разглядеть ему удалось, что возится мальчишка в песке с какими-то…камушками? Да однако же на камушки и не похоже как будто. Заинтересованный, оставил Гавриил занятие своё прежнее да к ангелёнку незнакомому направился уверенно. Заслышав шаги чьи-то, обернулся ангелёнок, играющий во песке да сидящий на корточках, узрел растерянно подле себя смурного белокрылого мальчишку, — да однако же не оробел вовсе, как прочие дети то делали, когда подходил к ним Гавриил так да глядел на них глазами тёмными; напротив, улыбнулся ему вдруг мальчишка радушно, и увидал Гавриил хмурый с удивлением искренним, что очи у ангелёнка этого тощего разные по своему цвету, правый глаз — ярко-зелёный, а левый — лиловый и вовсе. Меньше Гавриила парнишка этот, одетый в белую тогу, слабее точно, ручки — худющие, сам тоненький, однако болезненности в этом нет покамест никоей, румянец здоровый на щеках алеет да под глазами цветастыми нет ещё теней никаких, никаких кругов, как и у Гавриила, впрочем. — Слышь, мелкий, — вопросил Гавриил не шибко дружелюбно, поправив извечно сползающую лямку тоги серой на левом плече своём. — Ты чего тут делаешь? — Монетки катаю, — ответил ангелёнок с улыбкою доброй. — Кого? — нахмурился Гавриил, не уразумев неизвестного доселе слова. — Да вот! — мальчишка взял с песка нечто руками обеими да затем показал ему ближе, раскрыв ладони, взглянул на Гавриила следом, а тот уставился с недоумением на четыре предмета округлых, странных, на коих со стороны одной лик незнакомый чей-то, с другой же — жена в полный рост, да буквы с обеих сторон этих; ярки кругляшки сии по цвету, металлом златы, и неизвестно Гавриилу хмурому значение их да цель, не видал он такого доселе ни разу. — Это чего такое? — вопросил Гавриил, разглядывая монеты во ладонях парнишки тощего, песком чуть запыленные да испачканные. — Денарии*! — улыбнулся ангелёнок в ответ. — Златые! Ауреусы, то есть! Ведаешь, что это? — Ну просвети уж. — То монеты земные! Прямиком с земной тверди! Ими люд человечий даёт за товары разные! — С земной тверди?.. — Гавриил нахмурился пуще, взглянул на мальчишку растерянно. — Чего?.. С земной тверди? — То отцу моему подарил друг его, а другу — иной друг какой-то, там цепочка длинная, но в том дело, что это доступ имевшие на твердь земную нисходили недавно, вот нам подарочек прислали, сувенир из людского мира! — Из людского… — Гавриил отошёл на шаг, вновь поправил свалившуюся лямку, с раздражением дёрнул наверх, а затем вопросил: — Так всерьёз существуют люди? Улыбнулся ангелёнок на это, покивал в подтверждение бодро. — И правду молвят, что крыл у них нет? — спросил Гавриил в очередной раз. — Правду! Это ж нам запрет на то, чтоб нисходить до земли-то — а знать уполномоченная на то имеет право! Возвращаются — и сказывают! — Имеет право… — Гавриил скрести на груди руки задумчиво, продолжая глядеть на то, как снова принялся мальчишка тщедушный катать по песку денарии округлые да сверкучие. — А ты денарии эти умыкнул у батьки? — спросил он в итоге, ухмыльнувшись с насмешкой. — Не, ты что! — ответил на это ангелёнок с улыбкой, засыпая монеты песком да со звоном друг с другом их сталкивая. — Мне их отдали играться! То ж для бескрылого люда ценность, а для нас — безделушка забавная! Да и люди забавны, впрочем… Видишь, как выдумали? Наделили ценностью кусок металла отлитого, придумали, как будто он есть царь да господин истинный, а придумав, гибнут за него тысячами, в попытке себе заграбастать побольше таких безделушек. То игра какая-то, наверное… Тоже играются. Глядел Гавриил задумчиво, как взмывают ввысь денарии сверкучие круглые, подброшенные легко рукою тощей, как друг о дружку в полёте стукаются да как со звоном во грязь земную падают, — и переливается лик незнакомый во свете солнечном на одной из сторон монетки каждой, сверкает бликом со стороны иной жена стройная, а затем, отсверкав своё в полёте этом недолгом, во песок да пыль обрушиваются с высоты прежней, и боле не переливается лик незнакомый этот, более не сверкает красотою жена, — в песке сухом да грязном испачканы ныне, лежат, отныне тусклые, бесполезные, тщетные. — Хочешь со мной поиграть? — обернулся вдруг к Гавриилу мальчишка приветливый, перебирая монетки в песке. Растерялся белокрылый парнишка тотчас, поглядев на дружелюбного ангелёнка, да затем будто и рассердился вовсе, буркнул: «Сам с собой играй» да и пошёл обратно, прочь, на ходу поправляя лямку дурацкую да под ноги себе угрюмо глядя. Но шёл так недолго, ибо замедлил затем шаг, заслышав голоса незнакомые, возню позади какую-то, — остановился Гавриил и вовсе, обернулся затем назад: и узрел он тут же с удивлением, что подошли к ангелёнку тощему мальчишки незнакомые некие, свысока на него глядят, ухмыляясь да говоря ему что-то, всё ближе норовят подойти, обступая вокруг, — да в итоге толкнули парнишку в плечо, уронили, жалобного, на песок пыльный, потягали за крыла малость, а один из малолеток этих вдруг нагнулся да поднял с земли монетки сверкучие, засмеялся надменно да в карман своей тоги спрятал. И стоял Гавриил поначалу, на картину сию молча да хмуро глядя, но вот стоило только мальчишке последнему на денарии ангелёнка покуситься посметь, как сорвался вдруг Гавриил с места тотчас, сам не сразу даже и уразумев-то порыв свой, кинулся к компании этой угрозою молчаливой да быстрой, нагрянул на малолетку наглого, повалил, за карман схватился, дабы вырвать из недр его монетки сверкучие, — но под жалобный да испуганный оклик ангелёнка тощего навалились на Гавриила сверху мальчишки прочие, и скутилась брань сия в ком единый да злобный, во пыли дорожной катаясь да вопя изъяснения бранные; но однако же быстро одолели Гавриила мальчишки злые, ибо силы его неравны были с силами пятерых да возрастом старших, — избитого, наземь его в итоге бросили, в пыль дорожную подле ангелёнка тощего, что, заплаканный, тотчас к несчастному кинулся, на колени пред ним припал, на обидчиков взглянул зло да жалобно. — Ничего себе, ну и дерзкая нынче чернь! — заслышал Гавриил над собою смех надменный; пошевелившись, приподнялся он чуть, сел с трудом, опираясь на руки дрожащие, поднял взгляд угрюмый на стоящих пред ним пятерых. Прежде прочих стоял некий парень с пёстрыми крылами, с волосами светлыми да длинными под серебряным ободом, и на нём, как и на остальных из компании этой, помимо тоги накидка была на плечах тёмно-красная, металлом пошитая да украшенная. — Ты сдурел?.. — шепнул Гавриилу скорбный тщедушный мальчишка, рядом с ним на коленах сидя. — Ты хоть знаешь, на кого бросился?.. Накидки-то!.. Не увидел?.. Это знать!.. Чинов дети!.. — Как имя твоё, болезный? — вопросил с усмешкою прежде всех стоящий, глядя свысока на Гавриила избитого. Кашлянул Гавриил невольно, нисколь в лице да в духе не изменившийся опосля того, как узнал о том, что знать пред ним ныне, да ответил хрипло, глядя на надменного мрачно: — «Бог есть сила моя», Гавриил. А ты, шавка, ни именем, ни чином мне не интересен напрочь, ибо шавка, что с породой, что без, всё одно — просто шавка, раз как бешеная на всех кидается. Рассвирепел тотчас мальчишка длинноволосый, услыхав ответ столь дерзкий от простолюдина, подскочил к Гавриилу тут же да ногой по лицу ему двинул; сим ударом опрокинуло белокрылого ангелёнка наземь, пал лицом он в дорожную пыль, о локти опёрся слабо, а над ним прозвучало тем временем: — Верно, нечего имя моё великое марать слухом поганой черни! Пожри пыли, дерьмо, да впредь так дерзко не вякай! Ты ничтожество, и дружок твой тоже, а монеты — монеты мои теперь! Пошли, парни, слишком много времени уделено этой грязи! Приподнялся Гавриил тем временем, едва звон в ушах опосля удара улёгся хоть малость, взглянул вслед наглецам уходящим, а в мыслях нечётких мелькнуло тут же: «Монеты! Забрать монеты обратно!..» — Стоять!.. — заслышал надменный мальчишка в накидке красной, нахмурился, остановился да обернулся растерянно совместно с дружками своими — и завидели они Гавриила, что поднялся с земли кое-как да глядел на них тяжёлым, уверенным взглядом, опираясь руками о колени дрожащие. — Верни мелкому его игрушки, — произнёс Гавриил с угрозою страшной во гласе, отерев плечом кровь со рта. — Не надо!.. — воскликнул жалобно ангелёнок тощий, закрыл глаза руками испуганно. Усмехнулся парень в накидке надменно да с удивлением искренним, глядя на стойкость сию непонятную, ничего не сказал, лишь кивнул дружкам своим на спесивца небрежно, а сам направился прочь, куда и шёл до этого; нагрянули на Гавриила дружки со смехом презрительным, ударами кулаков крепких повалили наземь, ногами затем добили да и удалились непринуждённо за своим лидером, не обернувшись, как и он, ни разу, а мальчишка белокрылый на земле покамест так и остался, лицом в песке да раскинув запылённые крыла, закрывая руками голову. Отдышавшись, отнял от головы он руки слабо, положил пред собою бессильно, глядя в никуда потерянным да тяжёлым взглядом, и хотелось встать ему тотчас, нагнать хотелось мразей сих возомнившихся, дабы вернуть украденное да отнятое, дабы в клочья изорвать эту противную тёмно-красную накидку, что всё маячила пред глазами Гавриила из памяти, пятном кровавым развеваясь по ветру за своим обладателем, — но не было более сил в детском теле, неокрепшем покамест, лишь набирающем силу взросления, и от разумения, что так и останутся побрякивать во кармане вражеской тоги злосчастные сверкучие денарии, так гадко да тошно на душе было ныне, что впору уж и пролить одну-другую слезинку по такой трагедии, — но не было слёз ни во глазах этих тёмных, ни на щеках, перепачканных кровью, но лучше б были они, эти слёзы, лучше б боль из души выходила чрез них наружу, чем копилась извечно там без выхода всякого, с каждым разом лишь пуще терзая сердце. — Гавриил!.. — заслышал мальчишка спустя минуту горестный оклик сверху — а то ангелёнок тщедушный прильнул к нему скорбно да с беспокойством искренним, за плечи потряс несмело, убоявшийся, что убили Гавриила и вовсе. — Ты живой?.. Живой ты?.. — вопрошал ангелёнок бедный, чуть потрясывая да похлопывая угрюмого мальчишку руками тощими. — Ты… — подал голос Гавриил в итоге, и мальчишка тогда лишь пуще к нему наклонился, на коленях подле него стоя. — Как звать-то…тебя? — выдавил Гавриил хрипло, прикрыв глаза на мгновенье да затем поглядев на парнишку с трудом. — М-меня?.. — растерялся тот отчего-то, да улыбнулся затем едва и ответил мирно: — «Бог есть Свет», Уриил. Засим, помог Гавриилу Уриил подняться с земли пыльной, хотя в руках его тощих сила едва ли была и вовсе; и кое-как, придерживая белокрылого мальчишку под руку, повёл его ангелёнок тщедушный домой к себе, объяснив, что родителей ныне там нет, ибо по делам они удалились неким, а, верно, ежели заметит избитым Гавриила мать его, то из этого ничего ладного и не выйдет, — скандал, быть может, да лишь ненужные аханья. — Откуда… ты знаешь…как мать бранит меня за драки?.. — вопросил Гавриил растерянно, покамест шли они до дому нужного. — Слышал! — улыбнулся неловко Уриил, чуть кряхтя от натуги, ибо был для него Гавриил тяжёлым изрядно. — Порою гулял вблизи, так на всю улицу брань твоей матери было слыхать! А она у тебя, того, строгая!.. Разве ей тебя…ну…не жалко прежде?.. — Да чёрт её знает… — Ты что! — Что? — Не поминай нечестивого! — А… Мне мамка тоже твердит это… Коли брань с моей стороны какая — по заду палкою крепкой так шибко греет… Да вскоре и дошли они до дому Уриила, не слишком далече располагался он по улице этой, всего-то чрез несколько домов отсель; дома народу простого ангельского были шибко сходны друг с другом, каменные, невеликие, скупые какие-то, впрочем, скорее, аскетичные более, со дворами, огороженными забором; в домах сих обыкновенно было вещей да мебели не особливо много, — кровати, столы, предметы да материалы для занятий искусством всевозможным, — а созиданием занимались все ангелы безоговорочно; шкафы-библиотеки, но книги — то не рукописные да бумажные фолианты, а странные свитки, которые ежели развернуть, — не бумага отнюдь представала взгляду, а экран настоящий самый, прозрачный таким образом, что изображение на нём было видно сзади аки спереди. И в сих электронных свитках хранились целые библиотеки разнообразных знаний, выданных, как говаривали, самим Господом. Под потолками висели приспособления-светильники, напоминающие люстры, однако будто на магии работающие, хотя, впрочем, то для люда было бы магией, а для народу ангельского то лишь наука местная; зеркала на стенах имелись, гардеробы, да даже посуда, хоть и не было нужды в пище у народа ангельского, — но иные всерьёз выращивали во дворах своих помимо цветов да растений, приятных душе да глазу, разнообразные фрукты да овощи, дабы порою усладиться вкусом плода всякого, сотворённого Господом; также из плодов сих создавались напитки, коими обыкновенно привечали хозяева гостей, но что касательно алкоголя да хмеля, — на Небеса таковому путь был закрыт, казалось, навеки. Усадил Уриил Гавриила на кухне, сам в шкафы над столом полез зачем-то, на табурет деревянный встав ненадёжно (ибо для взмаха крыл тут было слишком тесно), достал оттуда тюбик некий, слез на пол, подошёл к Гавриилу угрюмому да побои его мазью сей мазать принялся, невзирая на протесты белокрылого мальчишки. — Да ладно тебе… — улыбнулся он дружелюбно, растирая по фингалу под левым глазом Гавриила неизвестную мазь эту, применяющуюся повсеместно у народа ангельского при каких-либо порезах да ушибах сильных. — Средство простое, но вроде действует. За медициной, стократно лучшей, тебе к докторам да лекарям надо, а у нас тут… как у всех. — Как у всех, да не у всех, — сказал на это Гавриил мрачный как-то странно, терпеливо ожидая, когда процедура сия неприятная уже закончится. — О чём ты? — Чины да знать… — протянул хмурый мальчишка задумчиво под растерянным взглядом Уриила. — Да у них, небось, и для лечения ран таких, всё одно, иные, лучшие, средства обычно. Уриил прекратил мазать синяки его, отложил тюбик на стол, отойдя на шаг, опёрся о столешницу неловко как-то, робко, затем произнёс со смущённой улыбкою: — Спасибо тебе. Гавриил нахмурился, взглянул на ангелёнка растерянно, спросил: — Да за что? Монеты твои у этой шавки остались, всё равно. — Да пёс с ними, с монетами! — покачал головой Уриил, улыбаясь да глядя на мальчишку приветливо. — Безделушки же! Ты защитил меня. А мог уйти. Все как-то, знаешь, тебя чураются… Как будто ты какой-то плохой. А ты…хороший. Ещё более смутился Гавриил опосля таких словес в свой адрес, отвернулся и вовсе, буркнул: — Я верну тебе твои монеты. Он вор и взял чужое. Не дело…когда так происходит. Когда мыслит кто-то, что может взять чужое без спросу, хоть безделушку какую, хоть саму честь. Я верну тебе твои монеты… Обещаю. Усмехнулся Уриил как-то ласково, подошёл к отвернувшемуся Гавриилу близко да и обнял его вдруг без лишних слов. Оробел Гавриил, ощутив таковую близость, смутился, растерялся, рассердился, воспротивился да рявкнул: — Ну хватит! Отшатнулся от него Уриил тут же испуганно малость, да однако затем улыбнулся снова, уразумев, что это была не враждебность вовсе, да кивнул: — Хорошо. Будь по-твоему. Тогда…пошли! — и со словами этими схватил он вдруг раздосадованного Гавриила за руку да и увлёк за собою из дома; не воспротивился белокрылый мальчишка в этот раз, повиновался, да выбежали вдвоём они во двор, а там и к сараю опрятному подвёл Уриил товарища своего, раскрыл пред ним двери, толкнул легко внутрь: и узрел Гавриил мастерскую некую, замер он ближе к центру сего помещения, разглядывая удивлённо обстановку местную, — а на стенах, на каждой, инструментов музыкальных покоилось количество несметное, и все разные были: и арфы, и трубы, и лиры, и лютни, и бубны, иные да прочие, что мальчишке белокрылому доселе и неизвестны-то были… — Мастерская моих отцов, — пояснил Уриил, стоя рядом да глядя на Гаврила с любопытством во глазах разноцветных. — Они — мастера-музыканты, и меня хотят тоже к сему приобщить… Ну, а я покамест даже не знаю. Мне танцевать да петь, если честно, по нраву более. Так я чего тебя сюда привёл-то! Выбирай. — Что? — не понял Гавриил, поглядел на Уриила с недоумением искренним. — Ну подарок! — улыбнулся тот мирно. — За спасение! Что по нраву тебе тут придётся, инструмент какой — его и бери себе в дар! — М-мне?.. — опешил Гавриил знатно, вновь поглядел на инструменты на стенах, нахмурился чуть, растерянный, ибо доселе никто ему подарков не дарил так радушно. — Ну тебе конечно! Ну? Что понравилось? Приглянулось уж что-то? Рассматривал Гавриил множество это великое на стенах, и столь несметное количество тут было инструментов этих, что, как говорится, аж глаза разбегались, и не уразуметь-то сразу, чего тут более тебе по нраву, а посему и стоял Гавриил пред выбором сим время продолжительное, уразуметь стараясь, к какому из инструментов сих лежит душа да звучания коего требует сердце, — но затем выцепил вдруг взглядом из прочего многообразия, нахмурился заинтересованно, ибо что-то кольнуло в грудине при виде златого иль медного блеска сего инструмента; приблизился Гавриил осторожно к стене напротив да и снял с крепежа трубу некую, прямую, настоящую да с раструбом внушительным, отошёл обратно, держа пред собой аки святыню некую да глядя на трубу затаив дыхание, а затем взглянул на Уриила радушного. — Вот эту, — сдержанно сказал белокрылый мальчишка, кивнув на трубу в руках. — Дарю! — развёл руками Уриил с улыбкою. — Спасибо… — выдохнул Гавриил, как завороженный воззрившись на инструмент духовой во руках своих, на подарок настоящий да искренний; взялся затем он за трубу эту по-иному, поднёс мундштук ко рту да и дунул изо всех имеющихся сил, сдвинув брови с усердием, а труба столь внушительный звук издала при этом, что ойкнул Уриил от неожиданности, засмеялся затем, в ладоши захлопал даже, на месте крутанувшись радостно, воскликнул: — Громко! Мне нравится! Вот выучишься — станцую, ей-богу, станцую! — и закружился вдруг в пируэтах неких, подымая ввысь коленки тощие да руками выводя грациозно. Опустил Гавриил трубу, глядя на танец весёлый этот, да вдруг и улыбнулся по-доброму, так, как никогда ещё доселе не улыбался и вовсе. — Гавриил! — донеслось вдруг снаружи откуда-то, оклик женский прервал бодрую пляску Уриила, остановился ангелёнок, обернулся, Гавриил же нахмурился снова, вздохнул. — Мамка, — сказал он кратко на вопросительный взгляд Уриила. — Тебе пора? — вопросил мальчишка тщедушный огорчённо. — Ну да, видать… — А когда ты гулять сможешь выйти? Когда за тобою зайти? Ёкнуло нечто в груди Гавриила опосля сего вопроса искреннего, взглянул он на товарища своего нового, на друга, обретённого ныне воистину, и укол болезненный этот постепенно чем-то тёплым сменился вдруг, хоть и ныл до сих пор неприятно, но совсем уже по-иному точно. — Я сам за тобой зайду. Мелкий. — Ухмыльнулся Гавриил в ответ, хлопнул Уриила по плечу тощему да и вышел из сарайчика вон, прижимая трубу ко груди. Прислонился Уриил ко стене во дверном проёме, заложив за спину руки кротко, да глядеть принялся, как подходит понурый белокрылый мальчишка к своей матери, что стоит ныне за забором у входа, скрестив на груди руки сердито, да смотрит на сына строго, — дождалась мать, когда приблизится к ней её сын непутёвый, на трубу во руках вопросительно кивнула, а, ответ скупой выслушав, за плечо Гавриила схватила да и прочь повела как-то грубо. Обернулся Гавриил на ходу, взглянул на Уриила подле дверей сарайчика да и махнул ему на прощанье рукою, ухмыльнувшись бесстрашно, бодро. Встрепенулся Уриил тогда, расцвёл в улыбке тотчас да махать ему принялся тоже, улыбаясь радостно да уже ожидая с нетерпением следующей встречи с новым да единственным другом. …С тех пор везде они таскались парочкой, то бишь, вместе, Гавриил заходил нередко к Уриилу в гости, где радушные родители, двое мужчин, молодых ликом, привечали хмурого мальчишку улыбками да учили щедро игре на трубе, Гавриилом выбранной, и в занятии этом преуспевал ангелёнок точно, ибо упорства ему, что называется, было не занимать. И крепко сдружились друг с другом мальчишки крылатые эти, нередко вместе провоцировали на драки местных, после чего Гавриил непременно во брань с кулаками ввязывался, а Уриил убегал, издалека покрывая обидчиков ехидною руганью. А однажды, когда лишь вышел Гавриил из дома утром, во двор вломился Уриил запыхавшийся, влетел, взмахнувший крылами, опустился наземь перед другом да воскликнул, всплеснув руками: — Там опять! Эти! Опять там эти! Нахмурился Гавриил, уразумев слова товарища, вместе кинулись они прочь со двора в тот же миг, да не бегом, а в воздух взмыли, дабы к месту добраться быстрее; а опустились чрез пару улочек, у забора какого-то дома. И завидел Гавриил уже знакомых им отпрысков знати: светловолосый мальчишка в накидке красной стоял чуть поодаль, смеясь да глядя на то, как дружки его над парнем измываются неким, коего повалили они подле забора да нещадно тягают за крыла. А крыла — чёрные, аки смоль али уголь, как и волосы несчастного парня, да, пожалуй, как раз вот это и послужило поводом для такой агрессии. Да только диво ещё было в том, что кроме знатных детишек вокруг толпятся и дети простолюдинов, то бишь, местные, и будто бы с чинами они заодно, кричат что-то бранное, кулаками машут, глядя на чернокрылого парня с презрением. И вмиг ожесточился взгляд гаврииловых тёмных глаз, шагнул Гавриил к сей жестокости, не обратив на цвет крыл несчастного никакого внимания и вовсе, гаркнул злобно: — Чё, шакалы, вернулись?! Обернулась толпа на него тотчас, светловласый же хмыкнул презрительно, узрев знакомый лик, повелел своим прихвостням: — Опять вякает! Убрать с глаз долой! Да и воцарилась жестокая драка в который уж раз, вот только ныне держался Гавриил уже гораздо дольше, ибо малость натренировался за минувшие месяцы, поболее во драке уже был искусен; но всё одно, повалили б количеством, когда б не Силы, патруль невеликий, проходящий по улице мимо. Заприметили все патруль этот, разбежались кто куда, даже знатные, лишь Гавриил, опять избитый до полусмерти, на траве подле забора с чернокрылым остался, да Уриил подоспел, доселе наблюдавший за бранью из-за угла ближайшего дома. Поглядел патруль издалека на мальчишек странных, Уриил же махнул им рукой, дескать, в порядке всё, никаких проблем, — да и ушли Силы далее, равнодушные, впрочем, к тому, что стряслось у простого крылатого люда. Откашлялся Гавриил, подымаясь с травы на колени, отёрся кулаком небрежно, уселся спиной к забору. Уриил поджал губы, неравнодушный к избитому другу, и вдвоём они поглядели на чернокрылого парня, возрастом старшего, но не на шибко и много; лежал он поначалу на траве, закрываясь руками, да затем отошёл немного от страха, отнял руки от лица, на коленах сев, да поглядел на своих спасителей глазами печальными, светлыми, добрыми. Крыла потрёпанные шелестнули оперением следом, за спиною сложились, помятые да со встопорщенными, кое-где изломанными чёрными перьями. — С-спасибо вам… — пролепетал парень, оправляя тёмно-коричневую тогу неловко. — Угу, — буркнул Гавриил неучтиво, затем взглянул на Уриила мельком, — а тот замер как-то странно, таращась на чёрные крыла спасённого, после переместился поближе ко другу, потянул его за край тоги настойчиво. — Чего? — отозвался белокрылый мальчишка, нахмурившись, а чернокрылый при этом отвернулся скорбно, сел, подтянув к себе колени, вздохнул как-то горько. — Так это ж Дьяволово Крыло… — прошептал Уриил настороженно, кивнув на крылья спасённого парня. — Чего? — не понял Гавриил откровенно, ибо доселе о таком никогда не слыхивал. — Болезнь такая, — подал голос чернокрылый в ответ вместо Уриила горестно. Вздохнул Гавриил с досадою, да затем и повелел, махнув рукою: — Ну объясняйте! — У нас крыла светлые, — немедля откликнулся на это Уриил настороженный. — У большинства. Но порою… Порою случается, родятся с крылами тёмными. То хворь такая, «Крыло Дьявола» или «Дьяволово крыло», потому что…перья тёмные, как будто обгоревшие от падения с Небес. Лечить пытаются, но…оно не лечится. Задумался Гавриил над рассказом услышанным, глядел с минуту на несчастного чернокрылого парня, а затем спросил ровно: — Слыш, болезный… И впрямь хворь-то? Тот повернулся к нему непонимающе, поднял брови робко: — Что ты имеешь в виду? — Ну, знать, болит у тебя нечто, свербит чего-нибудь, — пояснил Гавриил серьёзно. — Раз то болезнь. Болит? Свербит? — Да это… — чернокрылый растерялся как-то, пожал плечами. — Да не болит, не свербит… — А может, грешить желанье испытываешь шибкое? — Да нет, не испытываю… — Ну иль против Господа идти есть порывы душевные? — Да Боже упаси!.. — Так, значит, здоров ты на самочувствие? — Ну, получается, да… — Ну значит, не болезнь, — вынес вердикт Гавриил вдруг, отвернувшись да запрокинув голову к забору устало. — А предрассудок дерьмовый. Чернокрылый парень опешил, услышав такое, Уриил же шмыгнул носом зачем-то, поглядел на него сначала, затем на Гавриила уверенного, а после плечами пожал равнодушно да и кивнул в подтверждение, дескать, логично, согласен, пусть будет так! — Как звать-то тебя? — добавил Гавриил тем временем. Помедлил спасённый с ответом, да затем склонил робко голову, произнёс: — «Исцеление Божье», Рафаил. — Ты на кой чинам-то понадобился? А местным и вовсе? — Меня за крыла презирают страшно… Житья мне нет, с таким проклятьем… Хмыкнул Гавриил задумчиво, затем опять поглядел на Рафаила скорбного да ухмыльнулся вдруг мрачно, уверенно: — Ну, а теперь ты со мною будешь. С нами. Одному же… Ну, не всем в одиночку можется. Знать, помочь таким надобно, чтоб смоглось в итоге. Раскрыл Рафаил удивлённо рот, во все глаза на мальчишку смурного таращась, а спустя пару попыток выдать речь связную вдохнул глубоко да и сказал поражённо: — Ты, верно, мой ангел-хранитель!.. Усмехнулся Гавриил на это, косую ухмылку выдав, да и ответил спокойно, серьёзно: — Да просто не люблю несправедливость. Пошевелился он малость, поморщился от боли в ушибах, отерев кровь со рта кулаком, Рафаил же поджал губы, глядя на увечья эти виновато как-то, затем вопросил тихо: — И всерьёз тебе безразличен цвет моих крыл?.. — Ну чёрные и чёрные, тоже мне, невидаль! Это просто цвет. — Да меня за этот цвет… — Рафаил опустил голову горько под внимательным взглядом товарищей. — …со свету все вокруг сживают нещадно. — И родители, что ль? — Да… — последовал ответ неожиданный. — В отличие от меня, у них крыла светлые. Мой недуг им репутацию портит, а они — врачи местные, да меня всё стараются вылечить. — Пусть себя сначала вылечат, — хмыкнул Гавриил с насмешкой. — От дурномыслия да безволия пред сторонним мненьем. Улыбнулся Рафаил неловко, робко, да затем погрустнел снова, сжался весь как-то, выдавил горестно: — Ненавижу этот цвет… Ненавижу мои крыла… Уродство… Они… Это уродство… — Хватит скулить, — осадил его Гавриил хмуро, раздражённо малость, но беззлобно, участливо и вовсе, внимательно глядя на чернокрылого парня да снова отирая кровь со рта. — Ни разу это не уродство. Таких крыл ни у кого нет. Значит, особенные. Как и ты. Затаил дыхание Рафаил после слов этих, поднял голову, поглядел на угрюмого парня растерянно, но с надеждою некоей, с некоей немою мольбою во взгляде этом, а тот добавил тем временем, пред собою глядя как-то задумчиво, странно: — А этих шакалов не слушай. Что чинов, что простых, что родителей. Чернота крыл им не мила, что за дурость… Выдумали дерьмо какое-то и уверовали. Выше этого будь. Ты такой, какой ты есть, и в этом твоя сила. — Сила?.. — прошептал Рафаил, будто завороженный глядя на задумчивого товарища. — Угу, — ответил Гавриил сурово. — Собой будь, а не тем, кем тебя хотят видеть. То, чё они там хотят — это их проблемы, а ты своей живи жизнью. И твои крыла — прекрасны. Запомни это навсегда. Улыбнулся Рафаил едва заметно да и кивнул уверенно, с благодарностью да доверием глядя на хмурого, перепачканного кровью Гавриила. Тот взглянул на него мельком, ухмыльнулся, отвернулся вновь, устремив взгляд вперёд куда-то, да затем нахмурился, шикнул: — Чёрт! Уриил да Рафаил, по сторонам от него сидящие, ахнули вместе да разом, отшатнувшись чуть да в ужасе глядя на товарища, произнёсшего брань запретную, — а тот закатил глаза с досадою, цыкнув, да кивнул вперёд куда-то. Повернули Рафаил да Уриил головы в сторону кивка да и узрели, что идёт к ним толпа негодяев прежних, и во главе её — всё тот же светловласый надменный мальчишка в накидке красной. Поднялись Гавриил, Уриил да Рафаил с земли на ноги, встали в ряд, устремив на ворога серьёзные, мрачные взгляды, а толпа подошла ближе, остановилась от них в нескольких метрах, по ту сторону дороги песчаной, и возвестил мальчишка надменный, глядя на троицу помятую с презрением да с ухмылкою: — Гавриил, сын горшочника… — он фыркнул, и тотчас раздались в поддержку смешки отовсель из толпы позади. — Самому не смешно? Гонору, будто какой серафим! Иди, пожалуйся папке, что тебя обижают чины — что он сделает? Продолжит катать горшочки? Вот умора, а! Смех да и только! — А твой батя — кто? — вопросил Гавриил с угрозою страшной во гласе, в упор на обидчика глядя. — Мой — Власть, — усмехнулся спесивец надменно. — И в его полномочиях есть влиянье на житие человечье! А у твоего бати — что есть? Горшки для цветов да грязи? Засмеялась толпа вражья вместе с мальчишкой в накидке красной, Гавриил же помрачнел ещё пуще, глядя на ненавистные гадкие лики, и обидою лютой кольнуло мышцу сердечную, засаднило там да заболело страшно. — Гавр, не слушай его, — шепнул Уриил другу мрачно. — Он дерьмо собачье да и всё. — Это правда, друг мой, — подал голос Рафаил печальный слева. — Его родители не научили манерам явственно, он глупец, не разумеющий жизнь и вовсе. — Пусть дерьмо да глупец, — процедил сквозь зубы Гавриил со злобою, поправив с раздражением лямку тоги, снова сползшую вниз. — За слова свои отвечать всегда надобно да следить, что с языка вслух в итоге срывается. И кинулся засим он на мальчишку в накидке красной, в одиночку, один, под смех да гвалт толпы прислужек чиновничьих — а Рафаил с Уриилом переглянулись с досадою да и за ним устремились следом, не отступив нынче да в одиночестве пред опасностью не оставив друга. …Засим, минуло ещё несколько лет. Гавриилу девять, Уриилу — осемь, Рафаилу и вовсе одиннадцать. Уже вовсю обсуждались планы на жизнь дальнейшую, хотя покамест планировать, быть может, было ещё далече, ведь мальчишки пока что даже основ наук разнообразных получить не успели, — в ближайшее время родители учителей для них подыскать планировали, только всё ещё никак не сподобились. Однажды днём сия неразлучная троица до рынка удалилась бодро, — Гавриилу поручили горшки продавать, а Уриил с Рафаилом за компанию с ним увязались, вопрошая, отчего их товарищ, такой своевольный, столь покорно соглашается участвовать в делах отцовских. — Помогать отцу надобно, — ответил Гавриил на это, везя пред собою тележку с горшками да крынками мрачно. — Его мамка изводит нотациями, а он не может ей толком отпор оказать, сидит во своей мастерской да гончарит себе в удовольствие, лишь это для него отрада… По итогу добрались до рынка, за прилавком одним обосновались, расставили горшки эти вместе да уселись на лавку сзади, за прилавком, ждать покупателей принялись. Постепенно народу прибавилось, а к полудню и вовсе образовались толпы, оживлённые, галдящие, пёстрые, — люд крылатый порой приходил на рынки и вовсе развлечения ради, поглазеть на товары, пообщаться друг с другом да с продавцами, ибо на рынки такие слетались со всех концов города всевозможные личности, в том числе те, что в арсенале своём обладали историями разными, что путешествовали до земной тверди, с собой на Небеса прихватывая вещички всякие, которых не найдёшь на Небесах и вовсе. И таковые уж вряд ли отдавались совсем бесплатно — за услуги обыкновенно да за иные вещи. Солнце нынче пекло как-то шибко, царило над небесною твердью, припекало своим теплом, что поначалу казалось приятным, но ежели сидеть под палящим солнцем часы напролёт, как ныне делали это трое друзей за прилавком, даром что в тени да под тентом, — при таком раскладе становилось не шибко комфортно, окунуться в фонтаны хотелось местные, дабы хлад воды чистой окутал с головы до ног, охладил да одарил приятной свежестью; заскучали изрядно товарищи за прилавком торговым, лишь Уриил порой шутил да начинал болтать о всякой ерунде неизвестной, поминутно норовя надеть какой-нибудь из горшков себе на голову али же и вовсе на голову Гавриилу хмурому, — тот затею сию, естественно, одобрить никак не мог, а посему периодически начинали товарищи пихаться в шутку, что Рафаил усмирить пытался, не принимающий развлечений столь шумных. Засим разбили один из горшков, что разозлило Гавриила шибко, — он накричал и на Уриила притихшего, и на Рафаила, что отношения к сей неприятности не имел и вовсе, затем надулся да отвернулся от товарищей хмуро, облокотившись о прилавок да положив на руки голову. Но постепенно помирились обратно. К сему прилавку за всё то время подошло от силы покупателей трое. Видать, горшков, ваз да крынок в каждом доме покамест хватало. Наслушавшись вдоволь россказней Уриила шутливых да повествований Рафаила о том, где какая трава растёт да какие свойства имеет лекарственные, отвернулся Гавриил снова, сидящий как прежде, то бишь, с головою на руках, на прилавке сложенных, разглядывать толпы прохожих принялся, изучать скучающим взглядом; люд простой здесь ходил, обычный, знать и вовсе на рынки забредала редко, видать, считала сие уж шибко недостойным для чинов занятием. И глядел так мальчишка на сии толпы пёстрые какое-то время, пока не заприметил средь них мужчину некоего, что привлёк его внимание тотчас: чуть оживился Гавриил, напрягся, нахмурился, приподняв голову да глядя на неизвестного ангела, а тот стоял у прилавка напротив да наискосок, смотрел на предметы искусства спокойно, покамест внимания ко своей персоне не заметил никоего, не почувствовал на себе столь заинтересованного взгляда; и статен был стан его, горд, крыла — цвета злато-песочного, осанку держал он прямою, власы длинные да коричневато-рыжие закинуты были назад да заколоты златым ободом, в ушах златые серьги поблёскивали во свету дневном да солнечном, а лик — благороден, красив, гармоничен чертами своими, нос — прямой, брови — строгие, губы тонкие — тёмные какие-то, будто хной накрашены точно. Заподозрил мужчина вдруг нечто, повернулся да взглянул на Гавриила застывшего, — и обмер тот, увидав глаза эти странные, цвета злата, пронзительные, пристальные. Ёкнуло сердце в груди белокрылого мальчишки, забилось часто да гулко отчего-то, прихватили его чувства неведомые, таковые, что аж в горле онемело дыханье; да однако же тотчас нахмурился Гавриил, совладав с оцепенением непонятным, ибо помимо тоги белой на плечах неизвестного ангела накидка тёмно-красная сидела наискось. — Ты куда уставился? — вопросил Уриил товарища растерянно, увидав, что тот глядит в толпу куда-то. А златоглазый ангел тем временем отошёл от палатки с искусством да прямиком ко прилавку с горшками направился чинно, чуть придерживая накидку рукою, и покамест шёл он — не спускал взгляда с Гавриила хмурого, что глядел на него напряжённо в ответ, встав со скамьи да чуть придерживаясь за край прилавка руками обеими. А люд крылатый бросал на ангела этого взгляды разные — любопытные, благоговейные, уважением да почитанием исполненные, да расступался пред ним непременно, кланялся подобострастно, оборачиваясь да перешёптываясь меж собою тихо. — Добрый день, — произнёс ангел, остановившись совсем подле прилавка, да улыбнулся спокойно при этом, склонив голову да взирая на Гавриила с любопытством сдержанным. Уриил да Рафаил же опешили, едва завидев, кто пред прилавком стоит тут нынче, а Гавриил угрюмый никак не ответил на приветствие это, но произнёс в итоге иное, прожигая незнакомца сердитым взглядом: — Ты кто такой? — Ты что-о?! — засипел Уриил шокированно, тягать товарища за край тоги настойчиво принялся. — Да ты накидку-то видишь?! Видишь?! Да это… — «Кто как Бог», — ответил на вопрос белокрылого мальчишки незнакомец странный спокойно да ровно, улыбаясь снисходительно при этом. — Михаил. — Архистратиг это над нашим воинством! — продолжил Уриил тем временем под встревоженным взглядом Рафаила. — Сефирот! Князь седьмого Неба да правая рука Господа! Архангел, да не слышал ты, что ли?! — Архангел, значит, — произнёс Гавриил сурово, отмахнувшись от тощих рук Уриила да вернув сбившуюся с плеча лямку тоги серой обратно наверх. — Чин, видать. Вот накидка и красная. — Верно, — улыбнулся ему Михаил сдержанно. — А как же вас зовут, юноша? Уважьте ответом, не утаите откровения этого. — «Бог есть сила моя», Гавриил, — ответил парень белокрылый да мрачный спустя минуту колебания да промедленья. Вообще-то, к чинам высшим в обществе ангельском заведено было обращаться уважительно, поклониться надлежало при встрече да уж явно не стоило глядеть столь неприязненным взглядом, — но Гавриила не волновали манеры да этикета тонкости, ведь пред глазами его кровавым неприятным цветом багровела накидка роковая красная, как знак надменности, как знак неравенства, несправедливости поганое знамя. А тут ещё и в груди сердце бьётся так яростно, не из-за злобы-то даже, сжимается судорожно да как-то странно при взгляде на лик сей красивый да гордый, на благородный, прекрасный, великий стан, аки бешеное о рёбра колотится, перешибает биеньем дыхание напрочь; а посему вдохнул Гавриил поглубже, дабы сердце, с ума сошедшее, усмирить хоть так попытаться как-то, да отвести взгляда с глаз роковых этих себе не позволил ни разу, продолжал глядеть в ответ взором хмурым, хоть и казалось, что так лишь пуще уплывает земля из-под ослабевших отчего-то ног. — Гавриил, значит, — улыбнулся Михаил, склонив голову. — То воистину прекрасное имя. Вы торговец за этим прилавком? Странно, дико было слышать Гавриилу ныне обращение к нему таковое — на «Вы», так, будто возрасту он с архангелом одинакового, неуютно почему-то от этого было, хотя со стороны Михаила сдержанного то была-то всего лишь вежливость. — Ну я, кто ж ещё-то, — ответил Гавриил напряжённо. — Мне нужна… — улыбнулся Михаил ещё пуще, — …подходящая ваза иль горшок цветочный. Порекомендуете что-либо из товара вашего? — Я… — Гавриил растерялся как-то, смешался, опустил взгляд на горшки на прилавке, оглядел их так, будто только что впервые увидел. — Э-э… Цветочный? — Для моей белой розы, — пояснил Михаил, наблюдая за ним с интересом. — Я хочу пересадить её в обитель, удобную поболе, чем та, что есть. К примеру… — он указал жестом плавным, степенным, на некий сосуд широкий, стоящий на прилавке с краю, — …как насчёт вот сего сосуда? Подойдёт ли для розы капризной, что ухода да бережного отношения к естеству своему неизменно требует? Ведь нежны лепестки белоснежные, — вновь перевёл Михаил свой любопытный взор на Гавриила растерянного, улыбнулся ему лукаво да сдержанно, оперение разглядывая белое да власы цвета того же на голове мальчишки хмурого. — Их касаться аккуратно надобно. Как и дом да обитель подбирать для их цветка, конечно же. — Нормальный горшок. — Ответил на это Гавриил мрачно, подняв взгляд на архистратига благородного под немыми да смятёнными взорами друзей позади. — Пойдёт для твоего сорняка. Уриил ахнул тихо, закрыл рот руками испуганно, Рафаил же отвёл взгляд и вовсе, а Михаил улыбнулся ласково да ответил на это спокойно: — Для кого-то — сорняк, бесспорно. Ведь не каждому дано красоту увидеть в том, кто шипы на весь мир отрастил в своём стебле. Что ж, прошу посему у вас я в дар сей сосуд, не для праздности, но для дела, уважая ваш труд да труд мастера, его изваявшего, из рук ваших во мои руки прошу мне его передать. Не ответил Гавриил поначалу, всё стоял да смотрел на архангела угрюмо да напряжённо как-то, а затем вдруг сказал сурово: — Нет. Закрылся Уриил руками тотчас, так, будто гнев самого Господа сейчас на прилавок сей обрушится непременно, Рафаил так и не поднял взгляда, отвернувшись да локоть потирая от робости, но Михаил, как и Бог, не разгневался, усмехнулся лишь сдержанно да вопросил: — Отчего же? — Не отдам, пока взамен мне не дашь чего-то, — выдал Гавриил бесстрашный. — Что ж, воля ваша, — кивнул архангел согласно. — Что же хотите вы? — Хочу… — белокрылый мальчишка задумался малость, не спуская с мужчины сурового взгляда, да затем ухмыльнулся дерзко, сказал: — А хочу, чтоб станцевал ты предо мной за эту вазу! — О, что же делаешь ты, безумец… — прошептал Рафаил едва слышно, а Уриил и вовсе на пол осел, за прилавком таким образом спрятался. Михаил же ответил не сразу. Поначалу стоял он молча, накидку на плечах рукою придерживая да глядя на Гавриила спокойно, будто думал, как ответить надобно — но затем улыбнулся вдруг, отошёл чуть назад, вскинул руки да и закружился в танце плавном да медленном на глазах у всего рынка ангельского. Застыл да обмер Гавриил за прилавком, рот раскрыл, во все глаза на сие таращась, голоса, что звучали повсюду, тотчас смолкли, шумы всякие затихли да пропали куда-то, — все глядели на танцующего архангела молча, удивлённо, растерянно и вовсе, а тот без стеснения да стыда всякого обращался вкруг себя, выводя пируэты руками сильными, шелестя оперением крыл да поглядывая на Гавриила замершего, — и так под взглядами этими было тому неуютно, будто он это танцует на виду у всех нынче, а вовсе не архистратиг великий этот; тотчас стыд какой-то странный испытал Гавриил за содеянное, всю спесь просьбы своей уразумел да сполна за неё вину прочувствовал, но отчего-то всё не мог оторваться от созерцания танца сего благородного, стоял да смотрел, как изгибается мужеский стан во лучах полуденного яркого солнца под волнами складок тоги, да так и не сдвинулся с места до тех самых пор, пока не закончил Михаил улыбающийся да гордый танцевать перед ним, обернувшись на люд растерянный да поклонившись ему чинно при этом. Когда разошлись толпы ангельские, ещё долго удивлённо обсуждающие увиденное, повернулся Михаил к Гавриилу смятённому, улыбнулся снисходительно, голову склонив чуть на бок, да вопросил спокойно: — Теперь могу ли я принять от вас дар, мною выбранный? Поглядел на него Гавриил рассеянно, под лукавым взглядом златых очей поправил вновь лямку тоги, на плечо водрузив обратно, а затем взял горшок злосчастный да протянул Михаилу угрюмо, опустив да отведя хмурый взгляд. — Благодарю за сим, — услыхал он ответ вежливый, а руки сильные, красивые да изящные своею мужескостью, приняли горшок желанный из его подростковых рук. — До новых встреч, Гавриил-«Бог есть сила моя», — улыбнулись уста лукавые. — До новых встреч, белокрылый спесивец. …С тех пор минула всего пара дней. Прошли дни эти за обычными занятиями и вовсе, лишь Уриил отчего-то дулся на Гавриила малость опосля того случая на рынке, — как оказалось, на то он обиделся, что не первым станцевал Гавриилу, а что архангел златоглазый опередил его в этом; но Гавриил заверил его с досадою, что под музыку трубную он, Уриил, станцует непременно да точно первым, и отпустил тогда мальчишка тощий обиду, вновь в улыбке расцвёл весёлой. На день второй, ближе к вечеру, вернулся Гавриил от друзей домой, прошёл во дворик задумчиво, там по дорожке прошёлся до крыльца невеликого, пиная дорожные мелкие камушки, затем и в дом вошёл неспешно, чуть скрипнув плотной деревянною дверью. — А вот и сын мой! — заслышал он из кухоньки бодрый голос матери да нахмурился чуть: никак, гости у ней нынче, что ли? Да познакомиться хотят, по возгласу судя? — Гавриил, ты? — последовало засим от матери. Помедлил мальчишка с минуту, в прихожей остановившись да думая, оказывать аль нет своего присутствия, ибо гостей он не особливо-то и любил, особенно тех, кто внимание повышенное к его персоне испытывал, — порою прежде приходили подруги матери некие, и всякая из них норовила потискать Гавриила за щёки пухлые, чего он, конечно же, люто терпеть не мог, порой высказывая сим радостным дамочкам нечто бранное в ответ на «А чего же столь хмур такой прелестный карапуз?», — засим обязательно получал нагоняй от матери да удивлённые аханья от её подружек, дескать, как так, «такой чудесный малыш и так на язык грязен! Ты что, бранишься при нём? Аль научил кто из дурных компаний?» Подумал Гавриил малость, но затем вздохнул, откликнулся хмуро: — Я. — Поди сюда, родной, — потребовал глас матери настойчиво. — Познакомься с учителем твоим теперешним. Хмыкнул Гавриил настороженно, услыхав сию неожиданную новость, затем направился по коридорчику невеликому вперёд, развернулся вправо да встал во дверном проёме тесной кухоньки, взглянув исподлобья на персонажа нежданного. А взглянув — обомлел, опешил, обмер, ибо там, за столом деревянным, попивая сок фруктовый, для гостя специально соделанный, сидел спокойно да чинно Михаил златоглазый, ровно тот же, что повстречался Гавриилу на рынке. — Гляди, родной, кто учителем тебе да друзьям твоим быть вызвался! — с восторгом подала голос мать, что стояла подле стола, никак не решаясь сесть да к груди прижимая руки. — О, что за честь! Да о подобном лишь мечтать позволялось! — Здравствуй, Гавриил, — улыбнулся поражённому мальчишке Михаил благородный, чуть склонив голову. Златые серьги его на цепочках в такт движению блеснули чуть во свете из окна напротив, покачнулись кратко, едва ли слышно звякнув при этом поклоне. — Ты!.. — вырвалось у Гавриила мрачно, отчаянно. — Гавриил! — одёрнула его мать возмущённо, тотчас к архистратигу повернулась, дабы извиниться за грубость сына, а Гавриил же более ничего не сказал, с трудом оторвал он от Михаила великого взгляд свой шокированный да прочь мгновенно бросился, в свою комнату, что была по коридорчику далее; влетел он в комнату, захлопнул дверь, на ложе скудное да жёсткое рухнул, что у стены стояло тесно, подушкой тонкою накрылся горестно да так и лежал долго, свернувшись комочком скорбным, ощущал, зажмурившись, как часто-часто да гулко бьётся сердце в грудной клетке, да повторял раз за разом горячим, отчаянным шёпотом, стиснув в пальцах дрожащих грубую ткань подушки: — Ненавижу!.. Ненавижу!.. Ненавижу!..

***

… — Ненавижу!.. — вырвалось у Гавриила, что стоял всё ещё, опираясь о диван руками, да глядел пред собою тяжёлым, потерянным взглядом. — Гавр! — окликнул его Уриил встревоженный, стоящий в кресле чуть согнувшись да продавивший сиденье каблуками своих туфлей. — Да мы помочь хотим! — он взмахнул рукою с мундштуком дымящимся, закашлялся истошно, сотрясая сим кашлем пальто на плечах богатое, Рафаил же, всё ещё сидящий на коленах на полу, усеянном чёрными да белыми перьями, выпавшими в неистовстве драки, взглянул на Гавриила печально да кивнул в подтвержденье поспешно, оправив ворот халата докторского. Повернулся Гавриил, поглядел на друзей зло, растерянно, а затем процедил: — Себе помогите сначала…а потом уже других спасайте. И опосля слов этих отшатнулся он прочь от дивана да и кинулся вон из квартиры, без труда обогнув Рафаила ныне, что не успел среагировать образом должным, — под оклики товарищей встревоженных раскрыл Гавриил дверь да и выбежал прочь, одолел этажи до низу, перепрыгивая чрез несколько ступеней разом, из подъезда вырвался да понёсся прочь, не полетел отчего-то, бегом куда-то направо кинулся, вперёд глядя замученным, злобным взглядом. Уриил да Рафаил же не стали медлить, точно так же из квартиры за ним выбежали, но лишь малость не успели, упустили из виду, остановились, озираясь растерянно, да затем в воздух взмыли, с высоты решив отыскать непутёвого друга. Но Гавриил точно знал, что с воздуху за ним уследить устремятся товарищи, а не как-либо иначе, — он добежал до подъезда иного, из коего столь удачно выходила детвора местная, оттого столь удачно, что дома здесь с домофонами были, не войти постороннему; впрочем, вряд ли домофон какой-то был бы для архистратига проблемой действительной. Шмыгнув ловко мимо ребятишек шумных, скрылся Гавриил в подъезде этом, вбежал на этаж четвёртый, там уселся прямиком на пол, к стене подле окошка низкого привалившись спиною, так переждал время некое, посторонился затем недовольно, когда рядом грохнулся некий алкаш местный, доползший от низу до этажа этого да решивший прикорнуть на лестничной клетке. Бухнулся так алкаш, смердящий хмелем, свернулся на полу калачиком да спиной к Гавриилу хмурому, да затем вдруг уставился пред собой поражённо, будто что-то уразумел резко, обернулся на архистратига да взглядом с ним тотчас встретился. — Ик!.. Здрасьте!.. — выдал мужик растерянно да хрипло. Хмыкнул Гавриил скептично, равнодушно поглядев на него в ответ, бросил ровно: — Проспись, болезный. А то и не такое увидишь. — Д-да… — кивнул алкаш поспешно. — Х-хорошо!.. — он отвернулся, лёг, зажмурился снова, так крепко, будто это помогло бы в чём-то, пробормотал во смятении лютом: — Вначале черти виделись, теперь, вон, ангел… Прогресс… Или наоборот… Хрен поймёшь ведь… Гавриил же запрокинул устало голову, упёрся затылком во стену хладную, размышляя о том, улетели ли уж прочь Уриил с Рафаилом али всё ещё в окрестностях рыщут, посидел так время некое в тишине звенящей да затем заслышал вдруг приглушённый голос алкаша растерянного: — Ты тут ещё?.. Усмехнулся Гавриил невольно, и услыхал смешок сей мужик поддатый, охнул тихо, пошибче на полу скучковался, но затем вопросил: — Ты скажи мне, ангел, если вправду ты настоящий, а не глюки мои после выпивки… Да и глюки если, один хрен, без разницы… В чём смысл жизни человеческой?.. Поднял брови Гавриил сдержанно, взглянув на лежащего на хладной половой плитке с насмешкою, на алкаша грязного, неопрятного, в пальто каком-то измятом, с едва начинающейся лысиной за волосами растрёпанными да тёмными, да вопросил спокойно: — А тебе зачем? — Да вот, это… — алкаш поёжился, будто холодно ему в одночасье стало, поглядел пред собою тоскливым, печальным взором. — Доча у меня есть, да меня не любит… Да и я её, если по правде-то… Жена — мегера, сдуру женился, а развестись не хватает смелости — всё себе отсудит… Работа была дерьмовая, бросил, запил, никуда не берут теперь… Единственная была у меня радость — соседка Танька… Ты не подумай, я того, не изменял с ней мегере… Просто мечтал… А вчера, вон, замуж вдруг вышла… С-сука… — сморщился алкаш жалобно, так, будто заплачет и вовсе, Гавриил же глаза закатил с досадой. — И живу вот… А чё живу?.. Какой в этом смысл?.. Посмотри, — мужик приподнялся, повернулся к архистратигу, выудил из-за шиворота рубашки крестик златой православный на ниточке, показал растерянно. — Я ж крещёный даже!.. Димка, вон, не крещёный — а у него и бээмвэ, и дача, и бизнес свой… А у меня, у крещёного — лишь бутылка водяры на утро… Как тебя зовут, крылатый? — Да Гавриил я, — ответил архистратиг с косою ухмылкой. — Ого… — алкаш шмыгнул носом рассеянно, запрятал крестик обратно. — Эк меня сегодня накрыло… И чего, хорошо там, на небе? — Ну такое, — ответил Гавриил с насмешкою во глазах тёмных, глядя на мужика спокойно. — А Бох… — алкаш пододвинулся к архангелу чуть ближе, понизил голос робко: — Он и правда всё видит?.. Гавриил кивнул непринуждённо. — И…меня?.. Гавриил кивнул ещё раз. — А если видит… — алкаш опустил взгляд, нахмурился. — Так чего это, ему, получается, пофиг?.. — Отчего бы? — осведомился архистратиг с ухмылкою. — Так, если бы было ему не пофиг… Он бы помог хоть как-то… Усмехнулся Гавриил надменно, отвернулся, покачав головой. — Чего? — поднял на него алкаш взгляд рассеянный. — Вы сами в ответе за всё, что происходит с вами, — последовало на это спокойно. — Вам жизнь дана как ваша, а если будет за вас сторонний кто-то всё устраивать да направлять к дороге верной — вот тогда-то всё точно не будет иметь никакого смысла. Нахмурился алкаш, силясь уразуметь услышанное, да так и не удалось ему это, похоже; вздохнул он, сел кое-как, кряхтя да покашливая пьяно, затем и вовсе поднялся на ноги, пошатываясь да за перила держась рукою, взглянул на Гавриила печально, сказал: — Я не понял, пречистый… О чём ты?.. Взглянул на него Гавриил скептически, вздохнул да разъяснил любезно: — Вы сами выбираете себе судьбу. — Да как будто я сам себе выбрал каждодневно бухать да ни в чём не видеть смысла?!.. — едва ли не прорыдал алкаш, пошатываясь. Усмехнулся Гавриил в который раз, удивлённо воззрившись на пьяницу да брови подняв надменные, покачал головой: — Ха! Ничё себе! Конечно ты сам. Что за дурость несёшь, ей-богу. Ничего не ответил на это алкаш неопрятный, постоял он с минуту, о перила опираясь рукою, глядел всё на ангела, на спасителя да охранителя от бед всяческих, на святого да пречистого духом, воспетого иконами да молитвами многими, а затем вздохнул как-то горестно, махнул рукою устало, икнув, произнёс, пригорюнившись кротко: — Ладно… Бывай, пречистый… Пойду я… Сил нет больше…на месте одном топтаться… И со словами этими подошёл он к окну напротив, едва переставляя ноги, раскрыл деревянные рамы, запуская во подъезд прохладный да пыльный свежий воздух с весенней улицы, и под взглядом Гавриила на полу да сбоку влез в окно это, чуток помедлил, да затем взял и выпрыгнул вон. Хмыкнул Гавриил равнодушно да задумчиво как-то, заслышав, как завизжали снаружи люди, когда алкаш несчастный рухнул наземь да расшибся о твердь тротуара насмерть; посидел архистратиг ещё минут пару, раздумывая о чём-то неизвестном, да затем поднялся, засунул руки в карманы пальто да и спустился до низу, вышел из подъезда вон, не взглянул даже на распростёртое во крови бездыханное тело, вокруг которого уже собрались зеваки, кто испуганно ахая, кто снимая исподтишка на телефон; вздёрнул Гавриил ворот пальто своего пошибче, ёжась будто от ветра хладного, да пошёл прочь куда-то задумчиво, быстро, так добрёл до окраины града, поначалу шагающий шибко, но затем постепенно замедливший ход. Там погулял он малость бесцельно, дошёл до путей железнодорожных — не до вокзала, а до иной местности, кустистой, полевой уж поболе, чем городской, ну да окраина же; невдалеке здания невеликие да одиночные неприкаянно темнели квадратами окон, заборы какие-то каменные высились кое-где вереницей, вокруг трава да сорняки зеленели, но как-то тускло, будто осень на дворе нынче, а не весна. А меж заборов да дерев с домами редкими, захолустными, рельсы железные тянулись вдаль куда-то, чуть возвышаясь на каменных шпалах посередь травы да кустиков, темнели двумя параллелями, тоску своим видом наводили какую-то. К сим рельсам и направился Гавриил угрюмый, перешагивая чрез ухабы да кустики да поминутно недовольно вытряхивая из шлёпанца забившуюся туда очередную сухую травинку. Дойдя до рельсов, ступил на них Гавриил задумчивый да идти по одной принялся, без труда на ней равновесие удерживая да держа руки в карманах пальто, слушал, под ноги глядя, как шаркают шлёпанцы по металлу хладному, покамест ещё не прогретому солнцем, а крыла белые да обширные, за спиною сложенные, чуть шелестели оперением на лёгком весеннем ветру. Спокойно было на окраине сей пустынной, да оттого как-то тоскливо да тягостно, люда тут не наблюдалось и вовсе, ежели только совсем вдали где-то, тишь стояла обширная, нарушаемая лишь лёгким шелестом травы на ветру, да, ей вдогонку, и оперением ангельских крыл. Вздохнул Гавриил тяжко, бредя по рельсе вперёд куда-то неприкаянно, шпалы считать зачем-то принялся, угрюмо взирая на них сверху вниз да подмечая насекомых разных, что меж травинками да камушками ползали, жили своею, персональной, жизнью, — быть может, не настоль разумной, сколь человеческая, демоническая да ангельская, но тем не менее имеющей цель да смысл, крохотной, но столь великой для мира во своём значении, во всеобщем круге жития вселенского, где всё повязано друг с другом да аки нити переплетено взаимодействием. Заслышал вскоре Гавриил впереди, невдалеке, стук колёс литых по шпалам тёмным, поднял взгляд, завидел, что несётся к нему издали поезд скорый, не видит архангела, незримого человечьему глазу, да оттого не гудит с тревогою, оповещая, что отойти с путей сих надобно быстрее. Хмыкнул Гавриил равнодушно, глядя на приближающийся издали поезд, остановился затем, вынул из карманов руки, закрыл глаза скорбно, запрокинув голову горько, да руки с крылами раскинул в стороны, с трагедией немой да актёрской красивостью в этом жесте да в ожидании очередной погибели. Но загудел вдруг поезд по причине неизвестной некоей, да шибко близким гудок уже был к архистратигу, вот-вот собьёт его поезд скорый — и возглас внезапный, девичий, раздался вдруг справа откуда-то: — Дядя! Назад! И в тот же миг схватили ручки чьи-то Гавриила за крыло правое да рванули со всех имеющихся сил на себя — раскрыл глаза архистратиг удивлённо, когда с гудком неистовым да оглушительным пронёсся поезд мимо, слегка лишь задев крыло левое, уразумел, что летит не на Небеса отнюдь, а куда-то от поезда в сторону; да в итоге наземь рухнул Гавриил вниз спиною, растянулся там, с недоумением воззрившись на свод небесный, да ощутил вдруг под собою живое нечто, — а сие живое забилось настойчиво да пискнуло приглушённо, сердито: — Ты дурак, дядя?! Слезь с меня, слезь!