Тлеющий Ад 6: Выгорающий Рай. Девочка с красными бантиками.

Гавриил, я жду хоть немного чувств, Чтобы твоя душа погрузилась в океан моего тела. Зефир, лёгкий ветерок, ты врёшь, как ребёнок, И спасаешься бегством, устремляясь всё выше, Как только твои небеса начинают раскалываться. © Najoua Belyzel — Gabrielle.

Не сразу отреагировал Гавриил на оклик настойчивый, распластавшись по земле да траве подле рельсов, но очнулся от удивления тотчас, когда в спину его толкать да пихать активно принялись; кряхтя, поднялся он на ноги с усилием, потирая поясницу ушибленную, да и повернулся к источнику возгласа напряжённо, хмуро. А следом за ним с земли вскочила девчонка некая, возрасту малого — семи али десяти лет от роду, в футболке свободной да белой с рисунком в виде ромашки, в юбчонке цвета кирпичного да в такой же расцветки босоножках махоньких, вскочила так, шмыгая курносым носиком, а затем, взглянув на Гавриила растерянного, возглас вдруг издала радостный да и кинулась вокруг архистратига носиться, поминутно пролезая под крылами да восхищённо ахая. Опешил Гавриил знатно, на месте завертелся, приподняв руки будто опасливо, покуда вокруг него двумя яркими пятнами мелькала пара красных обширных бантиков, сидящих на светлой голове девчонки весёлой, разобрал в восклицаниях этих: «Как здорово! Как здорово! Такие большие, мягкие, как у птицы!» да ощутил, как тягают его за перья любопытные девчачьи ручки. — Дядя! — выскочила девчушка из-под крыла его правого, встала пред Гавриилом растерянным, что прекратил вертеться да уставился на неё сверху вниз с недоумением явственным, опустив руки да так и стоя с распластанными по земле взъерошенными крылами. — Ты зачем под поезд полез? — вопросила с укором девочка, поставив ручки на пояс. Ничего покамест Гавриил не ответил, таращась на неё удивлённо, вместо ответа руки в карманы пальто засунул да крыла поднял, сложил за спиною, перьями зашуршав при этом; девчонка же вновь восхищённо ахнула, воззрившись на крыла огромные эти, белые аки снег, красивые во своём величии, вскинула затем ручки вверх да выдала с истинно детскою непосредственностью: — Тоже хочу такие, тоже! Чтобы летать высоко-о! Как птица! Так здорово! Вот так, у-и-и-и! — с возгласом сим протяжным закружилась она на месте, изображая полёт птичий, побегала так малость под удивлённым взглядом Гавриила, затем остановилась, оправила футболку с достоинством да вновь произнесла с укором, погрозив архистратигу пальчиком: — И чего ты с такими крыльями под поезд полез, дядя? Они же испортились бы! Сломались бы! Разве тебе их не жалко? Ой! — взгляд её пал на чёрные круги под глазами архангела. — А что у тебя с лицом? Ты похож…на панду! Обрёл Гавриил, наконец, дар речи, едва заслышал словеса такие внезапные, таковое определение неожиданное, нахмурился тут же, буркнул: — Чё? Сама ты панда! — Похож, похож! — девчонка аж на месте подпрыгнула радостно, хвостики её, увенчанные бантами красными, задорно вздрогнули следом. — Вылитый мишка панда! Нахмурился Гавриил ещё больше, а потом призадумался отчего-то да и вопросил ровно: — Это плохо? — Ты что! Наоборот! Они же очень милые! А как тебя зовут? Я Маша! — и со словами этими подошла к архистратигу девчонка ближе да протянула руку ему важно. Поднял Гавриил брови, узрев жест сей, хотел было ответить нелестное нечто, да не дала ему Маша и слова молвить, улыбнулась да руку его левую из кармана пальто самостоятельно выхватила, сжала в ручках крохотных да затрясла бодро: — Да чего ты, я не кусаюсь! А ещё в школе учусь хорошо! Вообще-то, мне всё равно, но мама говорит, что это важно и что об этом всем говорить надо! Вот! Так как тебя зовут, дядя? И впрямь панда, весь чёрно-белый! А ты ангел, да? Ангел? Ты живёшь на облаке? Ты оттуда сюда свалился? Или как? Нам в школе рассказывали, что облака это пар просто, значит, на них нельзя жить! А я так и знала, обманывают! Ну, чего ты молчишь? Да только ежели Гавриил и хотел сказать что-либо в ответ, то явно не мог, ибо сквозь сию тираду бодрую да непрерывную словесно было не пробиться явно, а посему стоял архистратиг поначалу молча, глядя растерянно на весёлую девчонку да чувствуя, как содрогается весь от тряски этой бестактной, но затем выхватил руку свою из настырных девчоночьих ручек, засунул в карман обратно. — Как зовут тебя, как зовут? — не унималась Маша, улыбаясь ему дружелюбно. — Гавриил я, — ответил архистратиг хмуро. — Слышь, а ты…ты с чего меня видишь-то? — Как это с чего? — удивилась Маша, раскинула ручками. — Я всех вижу! Всех вижу, но кроме меня почему-то больше никто не видит! Странные! Говорят, я всё выдумываю! Но я уже привыкла, знаешь, я наверное просто особенная! — она приосанилась весело, хихикнула, разглядывая угрюмый лик Гавриила. — Как в книжках пишут! Главный герой всегда особенный и умеет что-то, чего другие не могут! Так и я! Вас тут много всяких, иногда общаюсь с разными, вот гуляю тут сегодня, ну я жучков собираю для своей коллекции! А потом смотрю — а на тебя поезд несётся! Какой же ты глупый! Когда что-то на тебя так грохочет — надо отойти в сторону, а не стоять на пути! — Да угомонись ты, трещотка! — вспылил Гавриил вдруг, но сдержанно, не шибко; такою громкой была девчонка эта, что аж в ушах загудело да зажужжало от её бодрого голоса. — Ой! — спохватилась Маша, всплеснув ручками. — Прости! Наверное, ты не просто так такой сердитый! Наверное, тебе неприятно, что мир вокруг очень громкий! Тогда я буду потише, — и она улыбнулась приветливо, заложив ручки за спину да безо всякой обиды глядя на мрачного архистратига. Нахмурился Гавриил с недоумением, окинув её растерянным взглядом, вздохнул затем как-то странно, с досадою некоей, и так стояли они вдвоём, друг напротив друга, да молчали минут пару — слышно было лишь, как крыла перьями шелестят на ветру да как пошаркивает Маша ножкою по земле плотной. — Хочешь со мной жучков пособирать? — нарушила Маша молчание вдруг, улыбнувшись архангелу дружелюбно. — Жучков? — Гавриил изогнул бровь надменную. — Да делать мне больше нечего! — Ух ты, ты занятой? А чем ты занят таким, что жучков пособирать не хочешь? Смешался Гавриил опосля вопроса этого, отвёл взгляд ненароком, ибо уразумел тотчас, что ничем он, собственно, и не занят-то, да и более того, делать ему нынче и вовсе нечего, а посему взял да и ответил честно: — Ну… Ничем. — Здорово! — обрадовалась Маша тут же. — Значит, теперь ты пособираешь жучков! — Да отвяжись ты со своими жучками!.. — вспылил было архистратиг снова, но в руки ему в тот же миг была впихнута внушительная банка с крышкою; чуть не выронил архангел банку эту, схватил её, поспешно руки из карманов выудив, взглянул удивлённо сверху. — Смотри, какой страшный! — Маша ткнула пальчиком в банку. — Прикольный, да? Поднёс Гавриил банку сию к лицу поближе да и узрел сквозь стекло прозрачное, что ползает там на заботливо положенных листьях одуванчика жук странный с носом, длинным шибко. — Пф, да это долгоносик просто, — скептично отозвался архистратиг на восторги Маши, покрутил в руках банку, разглядывая жучка степенного, да затем опустил обратно, как и держал доселе. — Долгоносик? Ух ты! — выдала девчонка одухотворённо, вопреки скептицизму нового знакомого. — Так необычно и странно! Круто! — Да что необычного-то? — хмыкнул Гавриил. — В мире их сотни, бродят себе в траве да занимаются делами по программе заданной. — Ты дурак, Панда? — нахмурилась удивлённо Маша, раскачиваясь на пятках да глядя на архистратига пристально. — Смотри, какой у него смешной нос! А как блестит его спинка! А как ножками он забавно делает, смотри, смотри! — Да чё мне смотреть на этого жука сраного? Я видел их уже раз миллион, и говорю тебе, он — обычный! — А я вижу впервые! И говорю тебе, что он особенный! — Вот пожила б с моё, тогда бы и для тебя он был обычным. — Ты и правда глупый, Панда! — раскинула ручками Маша удивлённо. — Да хоть сколько лет мне было бы, как это повлияло бы на жука? Он как есть чудо в мои восемь, так и остался бы чудом, если бы мне даже десять тысяч лет стукнуло! Нахмурился Гавриил, глядя на девчонку внимательно, ничего не ответил на это, о своём о чём-то задумался, сжимая в руках банку стеклянную с жуком-долгоносиком внутри, опустил взгляд. Маша же прекратила на пятках раскачиваться, подошла к нему ближе, за руку осторожно тронула. — Ты не обиделся? — вопросила она участливо. — Я? — очнулся от мыслей своих Гавриил, посмотрел на девочку растерянно. — Обычно те, кто так хмурятся, очень обидчивы, — пояснила та дружелюбно. — А как это я хмурюсь? — спросил архистратиг невольно. — Вот так! — и со словами этими сдвинула Маша брови усердно, напыжившись аж да насупив курносый нос, дабы вид принять столь же суровый, что и Гавриил, да затем не выдержала, вновь расцвела в улыбке, засмеялась весело: — Не получается! Это потому что я не обидчивая! — Я тоже не обидчивый, — выдал Гавриил ухмылку косую, ибо позабавили его таковые усердия, вспомнил затем про банку во руках, отдал Маше обратно. — Ну ладно! — Маша не стала настаивать, стиснула банку, ко груди прижав бережно, огляделась затем, окинула любопытным взглядом местность окрест, после сказала бодро: — Пошли, поможешь мне насобирать ещё! — да и направилась куда-то к кустам поблизости. Помедлил Гавриил поначалу, взглядом мрачным проследив за ней молча, на месте потоптался, о чём-то раздумывая, да затем и шагнул за Машей неспешно, потирая с досадою шею да подымая ноги повыше, дабы в шлёпанцы открытые не набились очередные колкие травинки. …- И он меня как дёрнет за косичку! — рассказывала Маша бодро да громко, прижимая ко груди банку заветную да шагая по тротуару городскому вперёд куда-то; Гавриил шёл справа да рядом, наблюдая с интересом сдержанным, как косятся на девчонку прохожие многочисленные, не видящие архистратига напрочь да наблюдающие лишь то, как разговаривает эта странная девочка не пойми с кем, с пустотою, видать, али с воображаемым кем-то. — Ну я его в ответ и ударила портфелем по башке! — продолжала Маша тем временем, поглядывая на архангела дружелюбно, на то, как шелестят на ветру лёгком перья его белых крыл, покачивающихся в такт шагам. — А меня к директору почему-то вызвали… Но он ведь первый начал! Так странно! Странно же? — Угу, — машинально ответил Гавриил, особливо и не вслушиваясь в эту болтовню. — А как, ты сказал, называется бабочка, которую мы нашли? — Лимонница. — А почему? Она ест лимоны? Или это из-за цвета? — Из-за цвета. — Точно! Она такая жёлтая, прямо как солнце! Такая же яркая! Я думаю, у них много общего! — У кого? — У бабочки и солнца! — Что же общего у них, по-твоему? — Наверное, в первую очередь, то…что они оба — чудо! А ещё, оба живые! И ночью спят оба! А просыпаются утром! И оба на цветы садятся, солнышко — лучами, а бабочка — ножками! А ты любишь печенье? — Печенье? — Гавриил поднял брови, глядя на бодрую девчонку задумчиво. — Да! Фу, нет, у нас дома только овсяное, а я его совсем не люблю! Мне больше нравятся конфеты! Ты любишь конфеты? — Честно сказать…они осточертели мне знатно. — Ты их переел? — Ну… Типа того. — Ой, я знаю, каково это! У меня такое было сотню раз! Но просто потом надо подождать день или два — тогда опять понравятся! Хмыкнул Гавриил на это, перевёл взгляд на дорогу, затем огляделся зачем-то, будто с опаскою, а Маша тем временем уже вещала иное, шествуя по тротуару далее да не обращая и вовсе внимания на то, как косится на речь её окрестный люд: — Мне бы хотелось познакомить тебя с мамой! Вообще, она не любит моих друзей, наверное потому что не видит их! Иногда мне кажется, что и меня она тоже не любит! Я её понимаю! Это потому что она думает, что я болею! К доктору меня водит, ну к этому, который психолог! Я ему говорю, вот же, чертёнок стоит перед ним, хвостиком машет да рукою показывает что-то, неприличное наверное, а он только кивает, делает видит, что видит, а сам упорно мимо смотрит! Дурак какой-то! А мы пришли! Дошли они по тротуару сему до многоэтажки некоей, до подъезда определённого во дворе глухом, с дверью серой да неопрятной какой-то. — Ты чего? Пошли! — обернулась Маша к Гавриилу, когда остановился тот на углу участка с клумбами, что подле дома расположился во всю длину. Гавриил поглядел на девчонку растерянно, изогнул бровь, усмехнувшись сдержанно: — Ты меня домой к себе приглашаешь? Вот так просто? Незнамо кого? — А чего? — удивилась Маша, глядя на архистратига мрачного очами своими искренними да светлыми. — Мы же подружились! — Подружились? — поднял брови Гавриил. — Да! Ты что, не в курсе? Какой ты смешной, Панда! Пойдём, не бойся! — Маша махнула ему ручкой с улыбкою да и устремилась до подъезда резво, поминутно оглядываясь на архангела, что постоял ещё малость на углу клумбы, засунув руки в карманы спортивок да размышляя о чём-то неизвестном, да затем и последовал за девчонкою, сам до конца не ведая даже, отчего не плюнет на всё это дело да не удалится восвояси прочь. …- Повесь свою куртку на вешалку! — велела Маша гостю серьёзно, скинула с ножек обувку в прихожей да в комнатку свою поспешила затем, вперёд по коридорчику невеликому. Гавриил прикрыл за собой дверь входную, ухмыльнулся с интересом мрачным на слова девчонки, взглянул на крючки для одёжи во стене слева, да затем и впрямь скинул с себя пальто чёрное, водрузил на один из крючков небрежно. Прижимая крыла свои обширные поближе к телу, дабы ничего ими не задевать особливо, устремился он непринуждённо вслед убежавшей Маше, засунув руки в карманы спортивок да не разувшись и вовсе. Машу нашёл он в невеликой детской комнате, заваленной игрушками мягкими, иными вещами, опрятной да аккуратной в целом; пройдя в комнатку эту, по ковру ворсистому да плотному шаркая шлёпанцами, остановился Гавриил скептичный подле стола письменного, на который поставила Маша банку с насекомыми найденными да за который на стул уселась тут же, огляделся с интересом сдержанным, рисунки всякие на стене над столом сим заприметил: на рисунках этих разглядел архистратиг существ различных, — рогатых, копытных, крылатых, иных, косых малость да не особливо складных, ибо Маша покамест только училась науке рисования, да тем не менее это у неё получалось неплохо, всё-таки. — Красиво? — осведомилась Маша, наблюдая за тем, как разглядывает Гавриил её художества. — Пойдёт, — усмехнулся архистратиг ехидно. — Какой вредный! — засмеялась девчонка, искренно развеселившаяся сей показною вредностью, а отнюдь на неё не оскорбившаяся. — Посиди пока, ладно? А я буду вносить найденных жучков в свою коллекцию! Изогнул Гавриил бровь с интересом сдержанным, огляделся, заприметил креслице позади себя да подле стола, да в него и уселся тут же, глядя на то, как шуршит Маша бумагами некими, на столе разбирает что-то. — И как ты вносить их будешь? — поинтересовался он затем. — Как? Рисовать их буду! — последовал ответ неожиданный. — Рисовать? — с недоумением переспросил архистратиг. — Когда ты про коллекцию обмолвилась, я помыслил, что ты жуков этих — того! — Что? — повернулась к нему Маша. Гавриил ухмыльнулся мрачно да чиркнул большим пальцем себе по шее. — К доске какой-нибудь булавками прихреначишь, — пояснил он затем. — Да ты что! — воскликнула девчонка с укором, покачала головой, положив пред собою тетрадь некую да раскрыв. — Так нельзя делать! Они же живые! — Люд мыслит, что безмозглый жук не чувствует ни черта, — хмыкнул Гавриил, наблюдая за тем, как зарисовывает Маша в тетради раскрытой фломастером ярким бабочку-лимонницу, что пред девчонкою порхает в банке стеклянной над жуками прочими. — Ужасно! — вынесла вердикт Маша, усердно выводя своё художество на листе, разлинованном клеточками. — Они ведь тоже жить хотят! Они такие красивые, зачем портить их красоту? Люди такие глупые! Я вот нарисую их — и отпущу обратно! Отпущу, чтобы жили! Ведь они затем и есть — чтобы жили, чтобы дела свои делали! Зачем им мешать? Хмыкнул Гавриил снова, ухмыльнувшись чуть, ничего на это не ответил, и какое-то время сидели они в тишине, лишь Маша фломастером по листу тетрадному усердно поскрипывала. Гавриил же комнатку разглядывал ненароком, учебники на диванчике слева завидел, одёжу всякую, компьютер на столе письменном рассмотрел пошибче, вспомнив, как и сам не столь давно помышлял о таком да передумал потом как-то, по неизвестной какой-то причине. Поднялся в итоге Гавриил тяжко с креслица мягкого да бродить по комнатке принялся от нечего делать, в ожидании, когда же закончит, наконец, Маша дело своё столь важное, фотографии какие-то во шкафу заприметил, статуэтки, иконки мелкие, прошёлся затем подалее, крыла свои обширные на весу держа да стараясь не задеть ими не шибко высоко висящую люстру, и завидел вдруг уголок иконы размеров средних, из-за шкафа он выглядывал, из-за стенки задней. Заинтересовался Гавриил увиденным, нагнулся, выудил непринуждённо икону сию из щели этой да и поднял брови, замер, ибо лик на образе данном знаком был ему шибко, до боли резанул по сердцу видом своим, помрачнеть заставил да опечалиться. Маша отвлеклась от своего занятия, обернулась на замершего на месте архистратига, увидела, что икону отыскал он некую да в руках пред собой ныне держит, со стула слезла тут же да подошла осторожно к нему. — Ой, — произнесла она, взглянув поначалу на образ, а затем на самого Гавриила. — А я знаю! Это ты! Усмехнулся Гавриил невесело, разглядывая лик свой иконовый мрачно, взглянул на девчонку скептично: — Да прям. Другая ведь рожа. — Мама говорила, что это архангел Гавриил изображён, — ответила на это Маша уверенно. — Значит, это ты! Но не похож, это правда! А почему так? Почему тебя другим изображают? Подумал Гавриил малость, вновь обратив взор понурый на образ святой в руках, помолчал с минуту, а затем усмехнулся невесело: — Рожей, видать, не вышел, — да и вернул икону обратно за шкаф. — А мне кажется, ты очень красивый! — нахмурилась Маша вдруг. Обернулся на неё архистратиг удивлённо, затем смутился отчего-то, выдал косую ухмылку да отшутился небрежно: — Когда кажется — креститься надо. — Не ворчи! Сейчас, подожди, я скоро дорисую! — Маша вернулась за занятие своё поспешно, Гавриил уселся обратно в кресло, думая о своём о чём-то, но думы его девчонка прервала спустя минуту, поведала: — У нас и другие иконы есть, если тебе интересно! Например, такая есть, на которой Богородица! — Ха, блудница эта? — усмехнулся архистратиг презрительно. — Пресвятая… Как только люду мозги ни пудрят. — А ещё есть такая, на которой Михаил изображён! Поднял Гавриил взгляд тотчас, едва заслышал имя заветное это, но помрачнел сразу же, отвернулся да буркнул: — Не интересно, — и заприметил тут же барабан внезапный, детский, то бишь, игрушечный, подле дивана он покоился да к стене ближе, прочно взгляд архистратига приковал к себе, заинтересовал собою изрядно. — Э, — окликнул Гавриил Машу, кивнул в сторону барабана этого. — Твой? — Ага, — ответила та непринуждённо. — Мне нравится, он громкий! Только маму бесит, она говорит каждый раз, чтобы я не шумела, и отнимает, запрещает играть на нём. — Пф! — выдал Гавриил презрительно, утопая во креслице да глядя на Машу участливо, с презрением явным к таковому запрету. — Если нравится тебе, то шуми! Так шуми, чтоб потолок нахрен рухнул. Маша хихикнула весело, покачала головой. — Тогда с потолком вместе на нас баба Света свалится! Соседка наша сверху. Орать будет громче моего барабана. — Хе-хе, — выдал Гавриил с весёлостью мрачной. — А знаешь, чё её перекричит наверняка? — Что? — поглядела на него Маша с интересом. Ухмыльнулся архистратиг, вскинул руку, взмахнул ею уверенно, — и в руке его под восхищённый возглас девчонки труба возникла вдруг настоящая, внушительная, прямая да цветом золотисто-бронзовая. — Ух ты! — выдохнула Маша, отложив фломастер в сторону да во все глаза таращась на инструмент музыкальный этот. — Твоя? Умеешь играть? — Умею, — кивнул Гавриил с ухмылкою. — Покажи! — всплеснула девчонка ручками. Изогнул бровь архистратиг задумчиво, а затем пожал плечами да и внял просьбе, приложил мундштук трубный к губам, развалившись в кресле комфортном да мягком, да и заиграл на радость восторженной Маше, мелодию затрубил некую внушительную, красивую, плавную. Как завороженная слушала Маша игру сию, замерев на стуле да глядя на то, как посверкивает труба старая, древняя, во свете дневном, из окна напротив сквозь тюль пробивающемся, как поблёскивает злато-бронзовым цветом в такт движениям Гавриила уверенного, что играет с глазами закрытыми, чуть напрягая чёрные надменные брови, да и сам услаждается звучанием инструмента сего мощного, к коему не притрагивался уж точно не менее века. Когда закончил Гавриил наигрывать мотив трубный, отвратив мундштук от губ задумчиво, издала Маша тут же очередной восхищённый возглас, со стула слезла да и запрыгнула на колени архистратигу разом; Гавриил же поднял брови, отстранившись чуть от девчонки деловой, руки вскинул слегка, воззрившись на Машу напряжённо да сердито, а та выдала весело, громко: — Круто! Ты настоящий музыкант! Так здорово! Мне понравилось, очень! А где ты играть научился? Смирил Гавриил недовольство своё, на спинку кресла снова откинулся, убрав трубу во всполох световой обратно, да ответил: — На Небесах. — Ва-а! Так я была права! Ты оттуда свалился? Усмехнулся Гавриил мрачно, глядя с насмешкою мирной на бодрую девчонку на коленах своих, покачал головой: — Да упаси Господь. В это время затрещал вдруг замок дверной явственно, из коридора звон ключей донёсся отчётливый, загремели они в замочной скважине, провернулись пару раз. — Это мама! — оживилась Маша, поглядев в коридор, за спинку кресла. — Пойду встречать! Жди здесь, Панда! — вскочила она с колен Гавриила резко, пихнув ручкою ему в живот ради прыжка сего, отчего архангел аж ойкнул невольно, да и поспешила в коридор непринуждённо. Архистратиг остался в кресле, положил он руки на подлокотники задумчиво, слушая звуки да голоса, доносящиеся из коридора позади, затем взмахнул рукою правою легко, явив на свет божий бутылку пива зелёную да полупрозрачную, откупорил зубами крышечку да и приложился самозабвенно, глядя пред собою задумчивым да невидящим взглядом. Мама… Сколь многое во слове этом суще, в этой роли, в призвании этом… Рождает дитя своё в муках адских, дабы, видать, лишь крепче была связь эта меж матерью да чадом, оберегает да взращивает во любви да заботе… Во любви… То в идеале, впрочем. Не всё, увы, так однозначно в мире этом, что в наземном…что в небесном. «Да ты видел глаза его? Видел?» — прозвучал в мыслях Гавриила да из памяти недр нервный глас матери родной да кровной, матери, что любить должна дитя своё таким, какое есть оно, хоть сына, хоть дочерь, во здравии да во хвори, благим да дурным, — любым, любым… Должна. Да, как говаривают в народе человечьем, — не обязана. «Да что тебе глаза всё не дают покою?» — ответил отец печальный, щуплый, стоя подле жены неуверенно как-то да робко, в гостиной комнатке да подле стола. Гавриил маленький из-за угла коридора тайком выглянул, узрел картину эту, пятилетний мальчишка, не разумеющий, в чём дело да отчего вновь неспокойна мать, остался стоять там неприкаянно, держась за стену во дверном проёме да слушая разговор сей молча. «Крыла — белые, чистые! — воскликнула матерь, стройная да строгая жена с волосами длинными да белыми. — Власы — под стать сим крылам! И очи должны быть светлыми, светлыми! А его глаза — о, что Тьма самая! Мне страшно, гадко смотреть во глаза его эти! О, кабы были они иными! Гадкие, гадкие очи!» «Да что глаза-то, милая? — вздохнул отец беспомощно. — То просто цвет, не боле… Душа всего главней. Главней, какого душа будет цвета. А ты на цвет очей так сетуешь…» «О, заткнись, юродивый! Это всё твои поганые гены! Что за жизнь! Ошибка на ошибке!» «Мам! — не выдержал Гавриил маленький молчания долго, из-за угла коридорного выбежал, потрясая белоснежными крылышками да глядя на мать расстроенную встревоженно. — Мам, чего ты?» — подошёл он к матери поспешно, к жене, убитой горем да за столом на табурете сидящей, коснулся робко колена её, дабы хоть как-то утешить; но дёрнулась тотчас мать, отняла ладони от лица, взмахнула рукою резко да наотмашь по лицу сына своего наградила пощёчиной страшною, таковою, что отшатнулся Гавриил маленький со вскриком да на пол упал печально, не устояв на ногах. «Не смотри на меня своими погаными пропастями! — заслышал он сквозь плач собственный издалека будто жестокий, хладный да истеричный глас матери. — Не смотри на меня этой страшною Тьмою! И хныкать не смей! Смеяться, просить, улыбаться, лить слёзы — не смей! Не смей! Не смей!» С изначалу самого, как и все прочие дети, эмоции да чувствования свои проявлявший открыто да без боязни осмеянным быть за них, начал Гавриил маленький постепенно иным становиться, меняться неотвратимо да безвозвратно, все чувства в нутре души глубоко запрятал, уразумевший, что за них лишь удар по лицу получить возможно, но никак не какой-либо добрый отклик, угрюмым стал, сдержанным, впрочем, не шибко сдержанной была одна лишь злоба, что накопилась постепенно в сердце, — видать, ей раны сочились страшные, оставленные на мышце сердечной побоями да упрёками матери; себе на уме стал мальчишка обособленный этот, на матерь не глядел обычно, но страха да малодушия в нём, впрочем, не было, напротив, во глазах этих тёмных сидели и воля, и сила, закалённые таковым одиночеством, да только вот несчастные, хладные, во льдах нелюбви воспитанные да льдами такими же ставшие. А где был отец? Да что отец… Каждодневно сидел в каморке своей персональной да гончарил себе в удовольствие, ото всего на свете там закрывшийся, — видать, и до сих пор сидит там да всё круг этот гончарный крутит, на иное не способный более, не способный даже сказать жестокой жене своей, что нельзя так обращаться с ребёнком, нельзя, иначе вместо здравия во хвори душевной дитя таковое вырастет, со хворью душевной останется… Вот и осталось, впрочем. — Мам, мам! — заслышал Гавриил, очнувшись от мыслей тягостных, обнаружил, что шибко крепко сжал в пальцах горлышко стеклянной бутылки, вот-вот оно треснет, хоть на первый взгляд и невозможно оное. — Отгадай, кто у меня в гостях! Засим вздох матери послышался тут же, но никак это девчонку бодрую не расстроило, никак не опечалило да не задело. — Панда! Иди сюда! — позвал архистратига весёлый девчоночий голос. Хмыкнул Гавриил задумчиво, вновь приложившись к горлышку пивной бутылки, усмехнулся мрачно: — Панда… — да и поднялся с кресла тяжко, засунул руку свободную в карман спортивок да в коридор неспешно направился. Там издалека уж узрел он женщину стройную, с власами длинными тёмными, хмурую малость, сапоги она сымала нынче, а рядом Маша стояла, ко стене прислонившись спиною, отталкивалась от стены этой ручками бодро да образом сим на месте раскачивалась. — Вот он! — заслышав характерное шарканье шлёпанцев, обернулась на архангела Маша радостно, затем на мать посмотрела с улыбкою, указала ручкой в сторону друга. — Ты и его не видишь? Мам! — Ну что? — вздохнула женщина устало, тяжко, выпрямившись наконец, взглянула в коридор, туда, где стоял нынче Гавриил ухмыляющийся с бутылкою пивною в руке, но не узрела его, конечно же, отвела взгляд тотчас да отставила сапоги в сторону. — Видишь? — не унималась Маша. — Нет, — ровно ответила мать, оправляя одёжу на вешалке да напрочь не замечая чёрного потрёпанного пальто. — Очередной друг? — Да! Но этот — лучше всех! Знаешь, кто это? Знаешь? Это Гавриил! Помнишь, он на иконе у нас есть? Только знаешь что? По-настоящему он выглядит совсем не так! — А как? — безучастно спросила мать, пройдя на кухню справа. Маша за нею увязалась тут же, Гавриил же почесал макушку донышком бутылки пивной да и следом пошёл от нечего делать. Там села мать за стол подалее, Маша сбоку на табурете разместилась, а Гавриил занял табурет, ко проёму дверному ближний, напротив чрез стол от уставшей матери. — Он смешной! — возвестила Маша с улыбкою, затем спохватилась, чайник греться на плите поставила. — А ещё он очень вредный и пьёт пиво, но умеет так здорово играть на трубе!.. Взглянул Гавриил на мать хмурую, облокотившись о стол да изогнув надменную бровь ехидно, а крыла его обширные едва и вовсе уместились в пространстве столь узком, всю стену собою заняли, шурша о хладные обои; мать же покачала головой с досадою, произнесла недовольно: — Пьёт пиво? Архангел?.. — Да! — Ох, слышал бы тебя наш преподобный батюшка… — Но это правда! Я бы показала, но ты же не видишь! Вот он, за столом! Мать покосилась невольно туда, куда кивнула Маша, Гавриил же усмехнулся коварно да показал ей язык. — Не вредничай! — засмеялась девчонка, узрев сей жест, мать же поглядела на неё настороженно, да ничего не сказала, вздохнула лишь устало, тяжко. — Я записала тебя к Владлену Николаевичу на сегодня, — проинформировала она ровно, спустя минуту. — На вечер. — Ну ма-ам! — протянула недовольно Маша. — Опять? Он же дурак! — Нельзя так говорить о старших. — Можно! Можно, если они дураки! — Прекрати. — Что ты будешь есть? — Бутерброды. — А ты будешь что-нибудь? — обратилась Маша к Гавриилу насмешливому. Тот пожал плечами равнодушно, поднял брови да ответил: — Можно. — Тоже бутерброды? — Один. — Хорошо! — Ну перестань, — одёрнула дочку мать, уверенная в том, что та либо фантазёрка такая несносная, либо всерьёз больна на голову, ежели видит кого-то несуществующего. — Что? Мне нельзя говорить с другом? — удивилась Маша. — Даже если он хочет бутерброд? — Ладно, сделай, но смотри съешь потом, не переводи продукты. …Вскоре очутилось на столе три аккуратных да белых кружечки с чаем горячим, одну Маша заботливо поставила пред Гавриилом, сказав назидательно, строго: — Лучше чай пей, а не пиво! От пива растёт животик, хотя мне нравится, что ты пухлый! Так ты ещё больше похож на мишку, тоже мягкий, получается! Усмехнулся Гавриил на это, смутившись малость, ничего не ответил, а девчонка деловая уже и бутерброды всем соделала, распределила каждому, матери два, себе да Гавриилу по одному; покосилась мать на бутерброд «лишний», но ничего не сказала, за чай принялась, отведя взгляд; однако, когда опустила она кружку да когда вновь взглянула на бутерброд невольно — не увидела его там и вовсе, ибо секундою ранее взял его Гавриил со стола да и заточил под шумок в два укуса, запив пивом вместо чая душистого. Взглянула мать на дочерь свою, что сидела рядом да попивала чай мирно, своим бутербродом закусывая, нахмурилась, но решила в итоге, что паразитка эта сожрала уже и второй, таковым образом, чтобы впечатление создалось, будто сам он, самостоятельно, исчез куда-то. — Не забудь, — сказала женщина, глядя на беззаботную дочь свою. — В четыре — к Владлену Николаевичу. Я всё равно спрошу у него потом, так что будь добра явиться на сеанс, а не пропустить. — Ладно, — ответила та, булькая чаем в кружечке. — Покажу ему моего нового друга! Мам, а ты же говоришь, что веришь в Бога, значит, в ангелов тоже веришь! — Ну да, а что? — Так, а почему ты мне не веришь про Гавриила? — Потому что не бывает архангелов, пьющих пиво. — А вот и бывают! — Да и что ему у нас тут делать? Он на Небесах быть должен, не на земле. Нахмурился чуть Гавриил, заслышав слова эти, задумался о чём-то печально, потягивая пиво из бутылки стеклянной, Маша же повернулась к нему, спросила участливо да с интересом искренним: — Скажи, а почему ты не на Небесах? Отнял архистратиг горлышко бутылки от губ, взглянул на девчонку растерянно, затем пожал плечами. — Просто… гуляю, — уклончиво ответил он. — Он сказал, что гуляет! — передала Маша бодро ответ сей матери. — Ну понятно, — кивнула та со вздохом. — Вряд ли у настоящего архангела было бы время на такие прогулки. «У настоящего»… Определение такое отчего-то больно резануло по мышце сердечной тотчас, но особливо Гавриил никак обиды своей не выдал, лишь усмехнулся невесело, взглянув на хмурую женщину, затем на чайник заварочный поглядел, на столе пред ним стоящий да с откинутою крышечкой, поднял руку да и хлопнул по крышечке сей резко, так, что захлопнулась она со звонким да громким стуком. Мать вздрогнула тотчас, воззрилась на чайник растерянно, а Маша покачала головой с укором: — Ты его обидела! Зачем ты это сделала? — Кого обидела? — поглядела на неё женщина. — Чайник? — Гавриила! — Маша вздохнула с укоризною, затем на архангела мрачного поглядела приветливо: — Не расстраивайся, Панда! Она не со зла! Она просто устала! Пошли гулять! — и со словами этими вскочила девчонка с табурета да и в коридорчик побежала бодро, в комнатку, махнув рукой Гавриилу, дабы за нею следовал. Взглянул Гавриил на растерянную матерь с косою ухмылкою, затем поднялся с табурета, скрипнув чуть сиденьем его непрочным, развернулся, засунув в карман спортивок свободную руку, да и устремился по коридору за Машей, держа на весу свои обширные крыла, что прошуршали по столу ненароком да задели кружечку с чаем, столь лёгенькую, что повернулась она чуть вкруг оси собственной, не шибко, кратко, но довольно заметно, а мать завидела это тотчас, воззрилась на кружечку дико, перекрестилась невольно, но помыслила в следующий же миг, что это, впрочем, ей всего лишь почудилось, — заработалась да устала, с кем не бывает.

***

Ангел, золотые глаза, Крылья за спиною, Посиди со мною. Жалко, что нельзя рассказать Самое смешное, самое больное. Жалко, что нельзя рассказать… …Мне хотелось бы забыть, но я всё помню… © Серебряная свадьба — Ag

За то время, покамест относили Маша да Гавриил обратно насекомых, в банку стеклянную пойманных, да покамест обратно возвращались до улиц, поднакидался архистратиг слегка, опосля первой бутылки пива крепкого определив в себя ещё парочку, захмелел, то бишь, чуточку, а посему раскрепостился поболе, позволить себе мог смеяться в голос с Машею вместе, истории какие-то рассказывать тоже, повеселеть пошибче, — впрочем, видать, то специально он сделал, дабы обоим пободрее стало как-то, покуражистей; в итоге Маша, смеясь, определила наперёд себя барабан свой, что прежде прихватила с собой из дому, да палочками сучковатыми, на земле найденными, трещать принялась в него бодро, поглядывая на Гавриила задорно, — а тот и вовсе вдруг трубу свою на свет явил, махнул девчонке рукою, дабы за ним шагала, да и затрубил громко, знатно, маршевый некий ритм; и образом сим всерьёз маршировать они по улице затеяли, важно да аки на параде каком-то, — Гавриил впереди шёл, трубил, запрокинув голову, рукою размахивал в такт шагам отрывистым, подымая высоко коленки, а Маша сзади скакала, смеясь весело да барабаня с задором не меньшим, радостная искренно, и смех её звонкий эхом гулким от домов многоэтажных окрест отдавался, а люд косился на девчонку шумную недовольно, да проходил мимо, угрюмый, серый какой-то да пыльный так же, как улицы сего тусклого града. Образом этаким домаршировала сия шумная парочка до невеликого сквера, отдалённого от центральных проспектов, а посему, в рабочее время, пустынного, то бишь, не гулял тут люд основательно покамест, лишь пара человек вдали виднелось где-то, — бабульки какие-то прогуливались неспешно, беседы ведя мирные да тихие. Ворвались во сквер невеликий этот Гавриил да Маша в торжестве своего парада скудного, огласили собою тишину местную, вспугнув с кустов ютящихся там птиц да голубей по пути от себя разгоняя, домаршировали до фонтана светлого некоего, что в центре сквера сего длинного располагался, струями водными устремляясь ввысь да журча водою во своих пределах; навернул парад шумливый вокруг фонтана небольшого этого кругов пару, а затем остановились Гавриил да Маша, передохнуть дабы, засмеялись весело, девчонка водрузила барабан свой на бордюр обширный, архистратиг же пальто с себя снял нескладно, видать, разгорячился от действий активных да жарко стало, бросил одёжу на бордюр с трубою вместе. — Так здорово! — воскликнула Маша, вскинув ручки да на месте прыгая. — Громко, громко! — Ещё б не громко! — усмехнулся Гавриил, перегнувшись чрез не шибко высокий борт фонтана да окунув руки во прохладную журчащую воду. — Громче всего на свете… — добавил он уже тише, задумчиво наблюдая, как искрится бликами свет дневной да солнечный на беспокойной водной глади. Маша примеру его последовала, подпрыгнула, легла на бордюр да так же ручки окунула в воду, и так и лежали они какое-то время, любуясь водою игристою, Маша — ножками болтая в воздухе, Гавриил — чрез борт повиснув да распластав окрест обширные белые крыла. — Так хочется купаться! — выдала Маша вскоре, взглянув на друга своего крылатого с улыбкою радостной. — Летом мы к бабушке в деревню обычно ездим! Там озеро есть, я там люблю плавать! Но мама почему-то больше не разрешает там купаться, после того как я нашла в воде дохлую рыбину! Усмехнулся Гавриил невольно, покачивая руками в воде беспокойной, пальцы раскрыл затем, взглянув на них да на то, как сверкает под водою прозрачной перстень златой на руке правой, в воде сей ещё более яркий, ещё более пронзительный своим златом. — Ну там потом почему-то воды меньше стало, ну в озере, — продолжила беззаботно Маша, активно болтая ножками. — И водоросли все исчезли, а раньше их была куча! Росли высокие, длинные! Мне нравилось в них запутываться, но мама вечно с воплем меня оттуда выдирала, хотя вообще-то это было совсем у берега! Я бы не утонула! Ну вот, а когда воды стало меньше, купаться на это озеро тоже меньше людей ходить стало! А раньше так шумно было, столько разных ребят там плескались, целые толпы! Потом пропали… Не знаю, почему! Знаешь, как мне нравилось? Лечь в воде на спину и смотреть на облака! Они так высоко всегда, летом небо чистое, светлое, и облака там, над озером, как будто вата клочками огромными! А вдруг, когда я так смотрела, ты там был? Хмыкнул Гавриил, покачал головою: — Вряд ли. Над местами сими Небеса не пролетают обычно. — Что? — не поняла Маша, но тотчас сменила тему, будто и не нужен был ответ ей вовсе: — Эх, конечно, сейчас ещё не лето, но сегодня очень тепло! Хочу купаться! Жалко, что в фонтане нельзя! — Отчего ж нельзя-то? — взглянул на неё Гавриил хитро. — Мама не разрешает… — Если хочется, то всё можно! — и со словами этими выпрямился архистратиг вдруг, упёрся руками в бордюр плотный да и подтянулся было, дабы полноценно уж на него залезть и окунуться затем в бассейн невеликий этот всерьёз. Маша возрадовалась, завизжала восторженно, отойдя чуть в сторону, но в тот же момент прозвучало внезапно у них за спинами ровное: — Не дури, юродивый. Осёкся Гавриил, обратно опустился наземь да развернулся поспешно, Маша обернулась тоже, взглянула удивлённо да чуть настороженно, отойдя к фонтану поближе; а в нескольких метрах от них Михаил стоял внезапный, чинный, строгий, крыла обширные за спиною сложивший да руки заложивший за спину. Цыкнул Гавриил презрительно, завидев златоглазого архангела, протянул нагло: — А-а-а, здаров, аристократишка!.. Чё, следил за мной, да? — Столь громко трубил ты, что вряд ли то лишь я услышал нынче, — ответил Михаил сдержанно. — Осторожнее быть надобно, друг мой. Ты в мире наземном, поднебесном. Здесь повсюду Тьма Нечистая бродит, издревле в мечтах своих хранящая жажду взять верх над нами, пленить да себе сделать покорными. — Ну вот и вали на свои Небеса тогда, а я никуда не уйду! — усмехнулся Гавриил ядовито, под удивлённым взглядом Маши уселся на бордюр фонтана разом, запрыгнув да расправив белоснежные великие крыла, изогнулся вдруг весь как-то пошло, закинув руки за голову да колена разведя в стороны пред взором Михаила строгого, выдал с ехидною, нетрезвой насмешкою: — Или поди сюда да силою меня возьми, коль такой деловой! Улыбнулся вдруг Михаил сдержанно на двусмысленность прозвучавшую, наблюдая за Гавриилом бесстыдным да не отводя взгляда, всего так оглядел лукаво, будто и вовсе любуясь тем, как изгаляется пред ним архистратиг насмешливый, выгибаясь да бросая на Михаила взгляды коварные, — и произнёс затем ровно, улыбку эту на устах едва сдерживая: — А ну как возьму и впрямь? Осёкся Гавриил тотчас, в лице изменился, растерявшись от такового ответа, прекратил изгибаться, вытаращившись на златоглазого архангела удивлённо, затем покраснел вдруг, опустил руки да и опешил, завидев, что к нему прямиком шагнул Михаил в миг следующий; в ужасе отпрянул архистратиг от угрозы этой, не удержался на бордюре, грохнулся спиною в воду с оглушительным плеском, забился там, неистово махая крылами, Маша же ахнула, на помощь отважно кинулась, за руку его схватила да на себя потянула с усилием. Михаил остановился почему-то, с улыбкою сдержанной наблюдать принялся, как выбирается из фонтана Гавриил раздосадованный да насквозь промокший, как отфыркивается он от воды злобно, отирая лицо рукою от настырных капелек, струящихся с мокрых волос, вмиг протрезвевший, суровый, мрачный. — Гавриил, — окликнул Михаил товарища мирно. Тот зыркнул на него зло, схватил вещи свои быстро, Маша же едва успела барабан прихватить следом, как дёрнул её за руку архистратиг вымокший да прочь бегом бросился, подальше от златоглазого архангела. — Гавриил! — позвал тот уже настойчивей да громче, глядя вслед убегающей парочке, да, однако же, в погоню устремиться не собираясь; но ничего ему Гавриил злобный не ответил, нёсся вперёд он, вдаль по длинному да невеликому скверу, а Маша, которую тащил он за собой за руку, едва поспевала за бегом сим быстрым, удивлённая да барабан к себе прижимающая бережно. — Панда! — окликнула она друга взволнованно, заплетаясь на бегу ножками да спотыкаясь невольно о дорожные камушки. — Почему ты рассердился? Ты же сам хотел искупаться в фонтане! Ты же из-за этого рассердился? Из-за того, что вымок? Не ответил на это Гавриил разозлённый, не обернулся ни разу ни на девочку, ни на оставшегося далеко позади златоглазого архистратига, бежал всё вперёд куда-то, глядя вдаль злобным, тяжёлым взглядом очей своих тёмных да уставших, но сквозь шуршание ангельских крыл смогла Маша чуткая разобрать в итоге шёпот, шипящий сквозь зубы стиснутые: — Ненавижу, ненавижу, ненавижу!..

***

Ты мой Кай, Я твоя Герда! Твоя Альфа И Омега! Ты мой Фюрер, А я Ева! Злобный мальчик Для битья. © Деформ — Мальчик для битья.

С тех пор всерьёз златоглазый архангел Михаил назначился наставником да учителем сей неразлучной троице, то бишь, Гавриилу мрачному, Уриилу тощему да Рафаилу скромному, а мать гавриилова гордая ходила отныне, свысока поглядывая на подруг своих да вид таковой изображая, что будто принцессой заделалась ангельской, ежели таковые и были вообще, конечно. Уроки обыкновенно по утрам проводились, как то и было принято, ибо утром ранним, как назидал Михаил чинный, разум трезвей да сильнее, нежели к вечеру; учеников своих собирал архангел во дворе своего дома местного, что отсель был далёким не шибко, тоже с окраины стоял где-то, да однако более обширным был во своих габаритах, хоть и такой же аскетичный на вид. Во дворе этом, забором светлым огороженном, цветы росли разнообразные на клумбах, в ряд выстроенных друг подле друга, и много было здесь цветов различных да красоты неописуемой, разноцветных, разномастных, вот только розы той самой, белой, нигде Гавриил так и не заприметил, — видать, пересадил её уже архистратиг в горшок приобретённый да в доме поставил где-то, невесть зачем, ежели можно было вместе с прочими во дворе высадить. Садился Михаил на крыльце обыкновенно, что, каменное да высоты средней, вело ко входу в дом сей обширный; опускался Михаил на ступень, от низа третью, ученики же со свитками электронными вокруг рассредотачивались, на камни садились округлые да крупные, будто специально здесь поставленные для этого. И учил так Михаил воспитанников своих премудростям разным — математике, физике, астрономии, химии, морали, прочему, такому, чего в года те далёкие в мире наземном ещё и придумано-то не было; законы вселенские объяснял Михаил ученикам любезно, устройство бытия человеческого да местного, истины многие предоставлял да расписывал, но подчас Гавриил, вместе с двумя товарищами на камнях сидящий, чуть подалее ото всех, отвлекался от знаний этих да истин, ловя себя на том, что наблюдает невольно, как ниспадает тога да накидка красная волнами живописными с колен да плеч наставника, как сверкают во свету солнечном очи златые при повороте головы али движении собственном, как уста, улыбающиеся чуть, вещают истину очередную, что далёкой да глухой звучит для Гавриила мрачного, созерцающего движение сих элегантных уст. Хмурился тогда Гавриил пуще прежнего, утыкаясь взглядом сердитым во свиток на коленах, а Михаил бросал на него взгляд лукавый исподтишка, улыбался снисходительно да мягко, не прекращая своей речи, да глядел, в свою очередь, как трепещет на ветру слабом белоснежное оперение покамест не шибко великих крыл, как ветерок сей колышет порою власы белые да короткие, как хмурится белокрылый мальчишка, голову подперев рукою да ковыряя пальцем округлый край свитка. Нередко скажет что-либо Михаил в ходе лекции очередной, а Гавриил и начнёт вдруг с ним ехидничать, выскажет какую-либо колкость и ждёт, смотрит с интересом сдержанным, каковая реакция за сим от архистратига последует; Михаил же не сердился на юнца наглого, не ругался, лишь улыбался снисходительно, никак на провокацию сию не реагируя, но ежели лишь пуще расходился тогда Гавриил бесстрашный, дудеть во трубу свою, например, принимался бессовестно, срывая лекцию, — тогда прерывал Михаил свою речь, затихал, глядя на мальчишку строго, да и говорил одно лишь слово: «Гавриил!», громко, твёрдо, в тишине гробовой воцаряющейся. И прекращал тогда Гавриил свои пакости, садился, глядя на учителя ехидно, и во взгляде этом замечал архистратиг огоньки самодовольные некие, будто нравится мальчишке белокрылому, когда повышает на него Михаил голос с угрозою вящей, будто хочет как раз, дабы наказание на него сполна обрушилось. Но никогда не перегибал Михаил с этим палку, хоть и был строг в моменты такие, да однако же никакой более не позволял себе грубости, ни в сторону Гавриила наглого, ни в сторону его двоих товарищей. Засим, минул где-то год. Наступил тот возраст, когда мальчишки начинают интересоваться девочками, — впрочем, малость иные порядки царили в обществе ангельском, то бишь, с малых лет прививалось детям, что любить допустимо не только противоположный пол, что всякая любовь есть благо, ежели искренна она да действительна: то знание от Господа было даровано, и удивлялись те ангелы, что нисходили на твердь земную да узнавали, что там таковой порядок, напротив, отчего-то порочен, ибо по причине некоей отошёл люд от заветов Божиих, заплутал да запутался. Посему, мальчишки начинали интересоваться и девчонками, и друг другом, поглядывали на соседских девочек с интересом да как-то по-особому, а друг с дружкою же на темы любовные шутили больше, нежели говорили всерьёз. — На тебя, вон, златокудрая поглядывает, видал? — подкалывал Гавриила Уриил порою, кивая на девчонку прелестную, что проходила в это время мимо да бросала на мальчишку белокрылого кокетливый да заинтересованный взгляд. — Ну и чего? — вопрошал Гавриил с косою ухмылкою, мельком зыркая на красавицу да вновь опуская взгляд на трубу в руках, которую любил он разглядывать время от времени во лучах солнечных, когда выходили мальчишки погреться на скамью за забор. — Не хочешь, ну, познакомиться? — улыбался Уриил, поводя плечами тощими да глядя на товарища как-то странно, с тайными какими-то мыслями. — Да на кой мне, — хмуро отвечал Гавриил, наблюдая, как искрятся на трубе златые солнечные блики, столь похожие на иные, на те, что наблюдались столь часто во знакомых строгих очах. — Ну, а вдруг у вас получится что-то?.. — Ну коли захочу, то подойду. А покамест… не надо мне. Коли на Небесах порядки жития местного иные были, нежели на земной тверди, — знать, и к соитию отношение иное было тоже. — Люд человечий, — рассказывал Михаил ученикам на одной из лекций вскоре. — Не разумеет в большинстве своём совокупности истинной. Стремится насладиться телесно, забыв о духе, и помысел его — эгоистичен, в помысле этом нет любви истинной, а есть только похоть, причина коей — инстинкт заложенный. Отец наш, Господь Всевышний да Пресвятый, грехом нарёк Блуд пустой, ибо каждое соитие должно быть любви исполнено, а не единственной потребности плотской. Уважение да взаимолюбование должны быть во соитиии любовном, услада сторонней личностью, исполненная лишь светлых, чистых чувств, ибо Господь есть Любовь, Господь даровал нам сию свою суть, дабы во любви всякой становились мы ближними к Господу, дабы духом становились вышними и едиными с возлюбленным да со всею Вселенскою сутью. Плоть к плоти да плоть во плоти — так осуществляется соитие, дабы чрез плоть и души наши становились едиными да цельными друг с другом и со Вселенскою сутью, и увы, человек подчас в соитии остаётся одинок как прежде, ибо телесно он в совокупность вступает, но духом — нет. Есть ли вопросы у вас, ученики мои? — и опосля слов этих взглянул Михаил на Гавриила невольно с улыбкою мирной да и заметил тотчас, как покраснел мальчишка белокрылый от смущения под взглядом сим, — и так ведь троица товарищей сидела смущённой дико, ибо тема лекции нынешней была сокровенной шибко, а Гавиилу и вовсе неуютно было от разговоров этаких, ибо обсуждать чувствования всякие так открыто он не привык да и не хотел, наверное, — ощущал при этом, будто в душу самую лезут без спросу, и больно от этого, некомфортно, гадко. — А что такое… — подал голос Уриил смущённый, сидящий чуть первее Гавриила да рядом с Рафаилом застенчивым, — …любовь? Все книги про неё писаны… На слуху у всех да на устах извечно… Что она такое есть? — Любовь… — Михаил поглядел на ученика с улыбкою сдержанной, затем снова на Гавриила перевёл свой взгляд, — …есть благость наивысшая да наивысшая сила, есть духа величие, есть единство со всем сущим, есть то первоначало, с коим созидал Творец миры да нас, всякую душу, всякое сущее да действительное. Любовь есть то, к чему должна устремиться душа каждая да что должна взрастить в себе неизменно, ибо всё, что без любви есть да существует — то пустое, потому как неистинное и сутью своей ведущее лишь к разрухе. Любовь же ведёт к созиданию, к разумению, к миру, от зверя к святости. Любящий — велик, ненавидящий — презрен. Многий люд мыслит, будто любовь — то лишь инстинкт, побуждающий рождать потомство, и в том он ошибается, за дурными чувствованиями да помыслами подчас утративший из души любовь истинную да за любовь принимающий похоть. Любовь это чувство, мысль, состояние души и духа, и истинная любовь — всеобъемлюща да бескорыстна. — А если от неё лишь боль? — вдруг вопросил Гавриил хмурый, подпирающий кулаком щеку да мрачно смотрящий на учителя в ответ. — Боль возникает в ответ на раздражитель, — склонил голову на бок Михаил снисходительно, и серьги златые в ушах его кратко сверкнули движению этому в такт. — Ибо любовь заставляет живую разумную душу узреть красоту, а красота рождает в сердце боль, и никак иначе. — Почему? — удивился Уриил, подняв брови. — Увы, дети мои, даже мне подвластны не все знания. То лишь Отцу нашему, Господу Всесведущему, известно, как Творцу всего сущего. Но всякая сложность проста, ежели её постичь. Всякая мудрость легка, ежели её уразуметь. Устройство души живой да разумной — то механизм немыслимо сложный, посему столь многие не в силах постичь ни себя, ни истину жития собственного. Но нет непостижного на свете этом. Красота велика, и любовь велика, и быть может, оттого нам больно, что в себе мы уместить их пытаемся, а они лишь вширь раздаются, бередя границы безграничной души нашей своим величием. — Но разве хорошо, что больно? — буркнул Гавриил, наблюдая за покачивающимися златыми серьгами. — Ведь боль — сигнал об опасности. Когда руку, к примеру, ножом полоснёшь ненароком — боль обжигает тут же, а потому обжигает, что предупреждает нас тело об угрозе от ножа да пореза. — Не всякая боль — угроза, — улыбнулся ему Михаил. — Ведь коли болят границы безграничной души нашей, уместить в себе любовь стараясь — знать, и сами становятся шире, в размерах раздаются пуще. Любовь — это великая благость, Гавриил. Но, заключённая в рамки жития общественного, подчас она становится заложником обстоятельств из-за законов, царящих в обществе, а также из-за персональных границ в голове у живой да разумной души. Сие уводит её от истины. Нахмурился Гавриил на это да отвернулся, ничего не ответил. Уриил же поджал губы задумчиво, покосился на него, затем — на Рафаила, что, смущённый, так и не поднял взгляда ни разу; а Михаил поглядел ещё время некое на Гавриила хмурого да и продолжил лекцию дальше, и долго ещё назидал, как вести себя во соитии надобно да каковые тонкости в процессах души да тела имеются, чем лишь смущал юнцов крылатых пуще. …А спустя время некое позвал вдруг Уриил Гавриила к себе в гости. Рафаила попросил снаружи подежурить зачем-то да оповестить быстро, ежели вернутся родители раньше времени. В комнату некую пригласил Уриил бодрый своего товарища, завлёк с улыбкою, потянув за край тоги, и увидал Гавриил, что подле кровати, расстеленной, видать, да покрывалом накрытой поверх, столик поставлен округлый, а на столике этом — стаканы с нектаром цветастым да фрукты, нарезанные дольками да на блюдо выложенные. Комната сия от входа была налево, обширная, светлая, но скудная на интерьер, — лишь пара креслиц да стульев имелась в ней, шкафы, ковёр на полу, да вот и кровать со столиком, стоящая в углу, изголовьем к стене с окном, а боком — ко стене с ковром каким-то, с вышивкой, изображающей наземный густой лес. Шторы на окнах задёрнуты были, кстати, что, впрочем, не мешало яркому дневному свету пробиваться сквозь. — Смотри, чего я такое соделал! — Уриил подвёл Гавриила ко столику, улыбаясь, повёл рукою в сторону яств. — Красиво? Да ты садись, садись! Он пихнул слегка товарища в бок, а тот, непонимающе хмурясь, присел на кровать спокойно, глядя на то, как прошествовал мимо Уриил, взвинченный какой-то явно, взволнованный, заметил это Гавриил отчётливо, ибо когда сел мальчишка тощий рядом с ним, справа, да когда протянул ему стакан с ярким соком — рука его худющая чуть подрагивала. — Это я для тебя приготовил… — возвестил Уриил, глядя на друга странно как-то, чуть туманным взором разноцветных глаз. — Попробуй! Поглядел на него Гавриил внимательно, во глаза его прямиком взглянул хмуро, затем принял стакан, но не отпил, так в руке и оставил; Уриил же свой стакан со стола взял тут же, глотнул поспешно, закашлялся, поперхнувшись, и Гавриил по спине его похлопал участливо, изогнув надменную бровь да всё размышляя, что же за таинство такое происходит тут нынче, — ведь даже приоделся Уриил покрасивше! Тогу иную какую-то напялил, цве́та персика, причесался даже, никак! — П-прости… — выдавил Уриил сквозь кашель, отставив стакан обратно. — Я просто… — он прекратил кашлять, отдышался, взглянул на Гавриила взором прежним, на уста его надменные поглядел зачем-то, на снова свалившуюся с плеча лямку тоги. — Я волнуюсь… — Я заметил, — хмыкнул Гавриил, глядя на него в ответ с насмешкою мирной. — Понять бы, с чего. — Я…х-хочу… — Уриил опустил взгляд, вдохнул поглубже, теребя лямку тоги собственной. — Нет, не так… — он поднялся неловко, встал затем прямиком напротив друга сдержанного, выгнулся как-то, губы поджав, приспустил чуть лямку одёжи с плеча своего тощего да и вопросил тихо: — Ты меня…хочешь?.. Опешил Гавриил, воззрившись на товарища удивлённо, рот даже раскрыл чуть, а Уриил же забрал у него из рук стакан с соком, отставил прочь на столик, вновь обратил взор свой на мальчишку белокрылого да растерянного, проговорил слабо, поводя руками по плечам своим да оголяясь всё более: — Я… Ведаю, как ублажать надобно… Ты…не волнуйся… — Откуда это ты такое ведаешь?.. — вопросил Гавриил поражённый, наблюдая, как раскрываются пред ним одежды волнистые, обнажая тощую мальчишескую грудь да болезненно выпирающие рёбра. — В библиотеке родителей…нашёл знания нужные… — Мелкий, ты чё?.. Мы же…того…друзья!.. — Потому я свой первый раз с тобою испытать так жажду… — Уриил подошёл плавно ближе, огладил Гавриила растерянного по волосам неловко, по плечам полунагим да крепким, нагнулся затем и вовсе да и поцеловал его осторожно в шею, нежно, трепетно, вожделенно; вдохнул Гавриил судорожно, ощутив таковое касание, интимное шибко да сокровенное, а сердце в груди забилось лишь пуще, более встревоженное, нежели какое-либо иное. — Я… — выдавил Гавриил во смятении лютом, чувствуя, как гладит его Уриил по плечам руками дрожащими. — Я не хочу…отношений… — Не про отношения и речь, дурак, — улыбнулся тощий мальчишка несмело. — Помнишь, что нам Михаил рассказывал? Хочу воспеть тебя и во любви с тобой усладиться вместе… — опустился он вдруг на колена на пол да между ног настороженного товарища, огладил его по коленам плавно, ведя пальцы тощие далее; стиснул Гавриил руками дрогнувшими край кровати, глядя на друга сверху вниз поражённо, ни уйти не решался отчего-то, ни остановить эти руки, ни иное соделать что-либо. И тут приоткрылась вдруг дверь комнаты за Уриилом со скрипом настойчивым. Испугался мальчишка тощий, обернулся, Гавриил же поднял взгляд тут же, и узрели они вдвоём Михаила внезапного во дверном проёме, встал он там, чинный, спокойный, опёрся плечом о стену да руки сложил на поясе, глядя на бесстыдников с улыбкою своей снисходительной. За ним в коридорчике мелькнул настороженный лик Рафаила, да исчез тут же, ретировался прочь, ибо совестно мальчишке стало, что не смог удержать учителя да предупредить друзей о его приходе. — Ты?.. — вырвалось у Гавриила невольно, во все глаза глядел он на наставника, сидя на кровати да с Уриилом полуголым у своих ног, да ощутил тут же, как неистово, страшно, гулко заколотилась мышца сердечная, в жар отчего-то бросило, румянец проступил на щеках. — Не помешаю, коли здесь постою? — осведомился Михаил с улыбкою сдержанной, чуть склонив голову на бок. — Ч…чего? Уриил же взглянул на Гавриила растерянного, затем снова поглядел на учителя, вопросил тихо: — Постоите?.. — Погляжу да помогу советом, — улыбались уста лукавые невозмутимо. — Юнцы ведь ещё, не разумеете в делах любовных. Поджал Уриил губы, дыша часто да тяжко, снова повернулся к Гавриилу ликом, а тот, во смятении диком глядевший на Михаила прежде, на друга взгляд перевёл напряжённый. — Ты не волнуйся, пожалуйста… — с придыханием выдал Уриил, улыбнувшись чуть, да и запустил вдруг руку тощую да пытливую Гавриилу под подол не шибко длинной тоги. Покраснел белокрылый мальчишка лишь пуще, напрягся весь, чуть отодвинулся да так и замер, вжав голову в плечи дрожащие да глядя во глаза разноцветные бесстыжие, ощутил затем касание постыдное, выдохнул судорожно, смирить стремясь дыхание неровное да тревожное, затем опомнился будто, поднял голову резко, воззрился на стоящего во дверном проёме Михаила. А тот смотрел на него, на него именно, с улыбкою на устах лукавых, нисколь не стесняясь, уверенный стоял, чинный, статный, и в жар лишь пуще бросило Гавриила при его виде, голова вдруг закружилась слегка, отяжелело внизу живота да под касаниями Уриила бесстыдного, дыхание участилось шибче, будто в одночасье воздуху мало стало в комнатке этой обширной. — Вот…так… — прошептал Уриил смущённый, завидев, что старания его успешны наверняка да действенны. — Т-теперь… — он опустил взгляд на миг, затем посмотрел на покрасневшего от стыда Гавриила снова. — Возьми…ну…м-меня… Взглянул Гавриил на друга мутно, узрел вдруг хрупкость его, беззащитность какую-то, с коей глядел он снизу глазами своими искренними, жертвенность некую увидел в этой хрупкости субтильной, и так в одночасье возжелалось мальчишке белокрылому хрупкости этой всерьёз, воцариться над беззащитностью этой так шибко захотелось ныне да от всего мира её охранить, что схватил он грубо Уриила за тогу, рывком завалил на кровать, на спину, сверху навис, забравшись следом, дыша тяжело да огладив податливую тощую шею, от касания его вожделенно дрогнувшую тотчас, — изогнулся под ним Уриил, смущённый да скорбный какой-то, помог одёжу стянуть с себя, за тогу хватаясь серую да стремясь и её сорвать; выпрямился чуть Гавриил разгорячённый, снял с себя одёжу чрез голову, откинув прочь, покрывалом накрылся сверху да неумело покамест, неопытно, целовать да гладить Уриила тщедушного принялся, всякий раз распаляясь лишь пуще, когда стон смущённый, неловкий, срывался с уст мальчишки тощего под поцелуями сими жаркими; но более всего не стоны эти заставляли кружиться голову Гавриила, не стоны принуждали сердце колотиться аки бешеное, а лишь взгляд пристальных да златых очей Михаила, взгляд, не ослабевающий ни на секунду, внимательный, лукавый, сдержанный; знал Гавриил, чувствовал, что стоит Михаил по-прежнему во дверном проёме, никуда не ушёл он, молчит да смотрит на него, на Гавриила, наблюдает за движением каждым, но почему, почему не уходит он? Зачем и вовсе пришёл? Зачем стоит да смотрит, по какой причине, с какою целью?.. — Пора бы уже и единство установить, Гавриил, — окликнул мальчишку вдруг Михаил с улыбкою снисходительной, намекая, что затянул ученик с прелюдией. Гавриил взглянул на него мельком растерянно, но не возразил покамест, не огрызнулся, внял указу сему, уместным его сочтя, подхватил Уриила смущённого под бедро рукою правой, вперёд подался осторожно, аккуратно да медленно, Уриил же в плечи его вцепился руками дрожащими, зажмурившись да поскуливая тихо, но вдруг, когда чуть резче надавил белокрылый мальчишка, — вскрикнул Уриил резко, сжался, чем испугал Гавриила знатно: замер тот, вытаращился на друга с тревогою лютой во взгляде, а затем смешался да и вовсе отстраниться попытался в испуге, но стиснул плечи его Уриил лишь пуще, не позволил, взглянул на товарища поспешно да проговорил слабо: — Нет, всё нормально!.. Пожалуйста, не прекращай… — улыбнулся он затем мирно, глядя на Гавриила напряжённого с нежностью, да добавил как-то странно: — Ты такой красивый… Ничего Гавриил не ответил на это, едва ли в себя пришедший, ибо не мог допустить никоей боли своему тщедушному да беззащитному другу; помедлив поначалу, возобновил напор он постепенно, вновь Уриилом обласканный, да вскоре и удалось единство воцарить кое-как, занялось соитие неловкое это полноценно отныне: осторожно, бережно двигался Гавриил, дыша тяжело да глядя на Уриила стонущего, что выгнулся под ним аки колосок на ветру сильном, столь же тощий, столь же хрупкий, с румянцем на щеках стройных да с мукой услады на лике. — Резче, — повелел вдруг глас Михаила слева, со стороны проёма дверного; вспомнил Гавриил об учителе, доселе сбитый с толку тревогою за товарища, взглянул на него да огрызнулся злобно: — Сам решу, как делать! Михаил улыбнулся ему мирно, чуть сощурив глаза златые в улыбке этой, Гавриил же отвернулся снова, вновь на Уриила воззрился с беспокойством сдержанным, но постепенно сменилось беспокойство сие усладою от соития тесного, да и впрямь резче Гавриил начал двигаться, быстрей да грубее, сильнее давил, распалившийся знатно, а Уриил во плечи его напряжённые вцеплялся руками ослабшими, стонал в истоме, то закрывая глаза скорбно, то на Гавриила поглядывая смущённо да робко, услаждаясь разгорячённым видом его да покровительством его во соитии жарком. …Спустя время некое закончил Гавриил, завершился, зубы стиснув да прекратив свой напор, Уриил же закусил губу нижнюю томно, в него отчаянно вжался, и так и остались они покамест, тяжело дыша да в себя приходя получше; а затем опомнился Гавриил, взглянул на Михаила устало, но внимательно да напряжённо одномоментно, покамест прятался Уриил в шею его лицом, обвивая руками плечи; улыбнулся Михаил лукаво да сдержанно, так и не отвёдший взгляда своего за всё то время ни единожды, а после прекратил опираться о стену, развернулся да и удалился в коридор спокойно да чинно, так и не сказав более ни слова. Ёкнуло почему-то в сердце Гавриила опосля сего как-то болезненно, странно, будто иного чего-то ожидал он от архистратига, но чего — и сам не разумел толком; выпрямился он, отстранившись от Уриила, что на подушку пал без сил да смущённо; перевёл Гавриил дух затем, пред собою глядя взором невидящим, а потом вдруг рассердился и вовсе, смутился, расстроился, всё это разом, напялил одёжу свою, с кровати спрыгнув, сандалии на ходу надел да и выбежал вон из комнатки, оставил Уриила в одиночестве столь невежливо да неучтиво; лёг на бок мальчишка тощий, проследив за другом взглядом усталым, свернулся затем калачиком, не расстроенный отнюдь, отнёсшийся к таковому поступку с пониманием да без обиды, улыбнулся чуть да и принялся глядеть на стаканы с ярким соком, что так и стояли до сих пор на круглом столе напротив. Вынесся Гавриил из дома наружу, напугал собою присевшего там на камушке Рафаила, но не остановился, когда тот окликнул его встревоженно, унёсся далее, спотыкаясь о дорожные камни да глядя вперёд злобным, тяжёлым взглядом; не увидел нигде он Михаила чинного, что не столь давно-то и вышел из дома сего, чтоб успеть уйти далече, — но и не искал его Гавриил раздосадованный отнюдь, вместо этого домой прибежал вскоре, там в комнату свою ввалился да и закрылся ото всего мира, дверь захлопнул да на защёлку закрыл, то бишь, а затем прислонился спиною ко двери этой деревянной устало, дыша тяжело да сердито, съехал бессильно на пол, сел там, колена к себе подтянув да обхватив руками, да лбом уткнулся в них горестно, разложив вкруг себя белоснежные пернатые крыла. …Несколько дней опосля сего случая не выходил Гавриил из дому и вовсе, не открывал никому, ни с кем не хотел видеться, хоть и пытались позвать его Уриил да Рафаил настойчиво, но всё тщетно, не выходил Гавриил к ним хоть убей, лежащий на ложе своём скудном подле стены да невесть что и чувствующий-то даже, — не разобраться было в тонкостях этих всех молодому разуму, но одно чувствование хотя бы ощущалось превосходно да точно, понятным было да знакомым: боль лютая, сдавившая да стиснувшая мышцу сердечную будто тисками жестокими. А отчего боль? Почему? Не знал Гавриил бедный, не ведал, стремился во всём разобраться, но разве же разберёшься в своих чувствованиях, ежели притом отрицаешь изрядную их долю? Таковым образом, минуло где-то дня три али четыре. На последний из этих дней Гавриил соизволил раскрыть дверь комнатки, а к вечеру и вовсе из дому вышел, во дворе бродить принялся да в итоге нашёл себе занятие: сорняки из грядок выдирать усердно затеял, столь отчаянно да злобно тягая их из почвы, что казалось, будто боль надоевшую на растениях вымещает этих, выбрасывая совместно с сорняками вон. А спустя время некое окликнул его некто из-за забора, шикнул с насмешкою, отвлёкся Гавриил тогда от занятия своего злобного, заслышав сей оклик, обернулся да и нахмурился тут же лишь пуще, ибо чрез забор да калитку дети чинов заглядывали во главе со знакомым светловласым мальчишкой в накидке красной. — Поди сюда, — усмехнулся спесивец, завидев, что обратил Гавриил на него своё внимание, мотнул головой, за собою приглашая, да отошёл куда-то в сторону, направился прочь. Помедлил Гавриил поначалу, глядя на ненавистные лики угрюмо, а затем бросил сжатый в кулаке сорняк вон да и впрямь к калитке устремился мрачно, ожидая очередной беды, но нисколь её притом не страшась. …Бросили Гавриила избитого к забору деревянному да плотному, так, что ударился о доски эти спиною белокрылый мальчишка с размаху да и пал наземь без сил, окровавленный, едва живой и вовсе. Обступили его со всех сторон дети чиновничьи, да вышел вперёд светловласый, взглянул на кашляющего Гавриила с насмешкою высокомерной да прошипел ядовито, надменно: — Ха! Что за ересь! Да с чего же ты внимание самого Михаила сумел привлечь? Хотя, знаю, знаю! Слушок-то давно гуляет, что питает он слабость ко цвету белому, к таковому цвету крыл али волос, а уж ежели всё вместе да разом — то вообще для него аки дерьмо для мухи! Праздник, то бишь! Заржали вокруг дети чиновничьи, едва заслышали про дерьмо, засмеялся и светловласый, затем продолжил: — Ты не боись, с дружками твоими мы уж побеседовали тоже! Так что, не избранный ты да не особенный, а вместе с ними получаешь по заслугам своим всего лишь! Пф, н-да! Жалкое зрелище! Пусть увидит Михаил, кого опекает, какую падаль! Гавриил, сын горшочника! Умора! Что, батя так и сидит всё во своей каморке? Сколь горшков уж изваял? — нагнулся светловласый спесивец к Гавриилу избитому да едва живому, прошипел насмешливо, сморщив нос: — Запомни, гнусь! Ты ничто! Ты бесполезен, как и твой папаша! Ты сор под ногами чинов, под ногами моими да нашими! Так что пусть не зазнаётся твоя мамка, нос пусть не задирает так шибко! Она — пустое место, лёгшее под ваятеля горшков для грязи! И ты, чухня, пустое место! Так и передай своему Михаилу, падаль! Выпрямился светловласый парень, сплюнул в Гавриила надменно, примеру его и остальные последовали тотчас угодливо, а белокрылый мальчишка закрылся руками невольно от плевков сих, лёжа лицом во траве да пыли земляной, заслышал вскоре, как удаляются прочь шаги многочисленные, всё тише становясь да исчезнув в итоге вдали; отёрся Гавриил рукою мрачно, глядя пред собою угрюмым, тяжёлым взглядом, какое-то время полежал так под забором сим, в себя приходя опосля избиения страшного да ощущая, как отступает постепенно боль, а затем, кряхтя, поднялся кое-как с травы измятой, отряхнул грязную тогу, опёрся о забор деревянный бессильно, ибо ломило от побоев всё тело, да так, за забор придерживаясь, и пошёл медленно вдоль, к калитке справа, добрался до неё спустя десяток шагов, раскрыл да и прошёл, хромая, во двор да к дому отчему, отирая кровь со рта кулаком небрежно да размышляя о неизвестном о чём-то. А вскоре в проёме двери каморки невеликой появился Гавриил понурый, что располагалась в конце коридора в доме: встал там белокрылый парень, опираясь о стену, да взглянул на отца своего кровного, на щуплого мужчину с усталым ликом, что сидел на табурете посередь комнатки этой тесной за гончарным кругом, за станком деревянным сим, фартук надев поверх рубахи какой-то, да ваял очередную крынку самозабвенно, по локоть в красновато-коричневой глине. Вдоль стен четырёх расставлены были горшки да иная посуда всевозможных размеров да видов, количество несметное, едва ли не до потолка самого изделия эти одно на другом высились. Заслышав шаги глухие, поднял отец взгляд невольно, завидел окровавленного да избитого сына во проёме дверном, вздохнул с жалостью сдержанной да с печалью искренной, опустил взгляд на круг обращающийся вновь, сказал ровно да с неловкой улыбкою: — Здравствуй, сынок. Опять подрался с кем-то? Не ответил на это Гавриил, стоял он с минуту молча, наблюдая за тем, как под руками мужскими натруженными, но сухими да не шибко и сильными, форма круглая из глины крутится, то раздаваясь вширь, то, напротив, сужаясь шибче; глядел так Гавриил на работу сию мрачно, а затем шмыгнул разбитым носом, отёр струйку крови, съехавшую из недр его да затёкшую в рот, и сказал ровно, без сожаления да без вступлений всяких: — Чины говорят, ты ничтожество. Замерли руки натруженные на миг некий над горшком будущим да обращающимся вкруг оси, но затем продолжили работу свою вновь, отец улыбнулся сдержанно, не подымая взгляда, спросил с напускной беззаботностью: — Отчего же? — Оттого, что они влияние имеют на житие человечье, а ты всего лишь горшки для грязи лепишь. Улыбнулся ангел мирно, помолчал какое-то время, вылепливая горшок глиняный с мастерством да без труда всякого, а затем и ответил: — Я не просто горшки леплю. Я созидаю, сынок. А созидание — оно от Творца нашего, богоподобно да праведно. Я созидаю — и мне покойно. Светло на душе да мирно. А что до пользы иным… Управляются чины с житием человеческим, а отойдя от дел своих важных, засим на рынок приходят, дабы, к примеру, для розы своей белоснежной подыскать подходящий горшок. У меня его просят, а получив, благодарность выражают искренно. Значит, пользу принёс да благо. И опять на душе покойно. Нахмурился Гавриил, выслушав ответ сей до конца, постоял ещё время некое, наблюдая, как рождается горшок будущий из-под рук мужских да натруженных, да ничего не сказал более, развернулся, шелестнув белыми крылами, да и вышел вон, прихрамывая и отирая кровь со рта кулаком. …Вышел Гавриил во двор из дома, присел на камень поблизости устало, так посидел с минуту, о чём-то усердно думая, а затем вдохнул вдруг резко, испуганно, вскочив мгновенно да бросившись вон со двора, ибо вспомнил парень слова, сказанные светловласым спесивцем какое-то время назад: «С дружками твоими мы уж побеседовали тоже!..» Сразу уразумел Гавриил, куда именно бежать надобно, — до дому Рафаила принёсся он вскоре, спотыкаясь нещадно, но в воздух почему-то не взмывая, хоть так, скорее всего, удобнее было б да быстрее; перескочив забор без проблем да ко двери входной ломанувшись, забарабанил Гавриил в неё кулаками нещадно да не прекратил сей грохот, покамест не раскрылась пред ним дверь эта со скрипом; на пороге женщина строгая оказалась, рафаилова матерь, увидала Гавриила бешеного, но ничего не успела сказать, ибо ворвался мальчишка в дом, не дожидаясь приглашения никоего, там по комнатам носиться тревожно принялся да и наткнулся на искомых вскоре: в спаленке некоей, не шибко великой, увидал Гавриил, на пороге замерший, Рафаила в кресле, сидел парень там понуро как-то, рука его притом перебинтована была изрядно; заслышав шум, поднял Рафаил голову, оживился тотчас, печальный да тихий, с надеждою взглянул на друга, а тот поглядел на него растерянно да напряжённо, а затем на диван рядом перевёл свой взгляд. А на диване Уриил лежал тощий под одеялом скудным, в синяках весь, шибче Рафаила избитый, да с головою перебинтованной прочно. Приблизился Гавриил к нему в немом ужасе, остановился рядом, а тощий мальчишка открыл глаза, доселе спавший, увидал друга, улыбнулся ему приветливо да печально, прошептал: — Ты пришёл!.. Стоял Гавриил напротив друга избитого, глядел на него молча да слова не мог выдавить, ведь сдавила горло горечь какая-то, а сердце в груди сжалось от боли немыслимой, ибо Господи Боже! Да ежели б не заперся он, Гавриил, дома так малодушно, ежели б не прятался ото всех столько дней, упиваясь печалью да сердечною мукой, — тогда бы ничего этого и не случилось вовсе! Защитил бы, уберёг со всех сил имеющихся, а так, так, выходит, сам, по своей воле, оставил товарищей, на растерзание зверям диким бросил, и вот что случилось, вот!.. — Это они? — вопросил Гавриил мрачно, со злобою страшной во глазах тёмных, и будто сам воздух отяжелел разом от этой злобы, от угрозы лютой, прозвучавшей во гласе белокрылого парня. Помолчали Рафаил да Уриил малость, переглянулись затем да и кивнули разом коротко, слабо. — Юноша! — появилась во дверном проёме матерь строгая, но никак на неё Гавриил не отреагировал, будто не заметил и вовсе, стоял он всё, пред собою глядя мрачным да остекленевшим взглядом, а затем не сказал друзьям более ни слова, развернулся да и вышел вон, оттеснив матерь из проёма дверного собой невольно да не обратив на это никакого внимания. …Невесть откуда взяв полыхающий цветком огненным факел, соделанный из полена на руку скорую, устремился Гавриил уверенно, неотвратимо да злобно до кварталов иных, туда, где, знал он точно, располагаются дома чинов искомых — именно туда удалялись эти мерзкие дети раз за разом, и пусть и не видел Гавриил обыкновенно, в какой дом конкретно кто из них засим заходит, нисколь его это не останавливало, ибо порешил он пожечь всю улицу разом, без жалости, без сострадания к возможным невинным жизням. Вился пламень факела во свете солнца вечернего неистово, плясал да клубился на конце полена обугленного, сжатого во руке крепкой надёжно да верно; не обращая внимания на проходящий мимо ангельский люд, шёл Гавриил всё далее, глядя вперёд с угрозою лютой в очах своих тёмных, покамест не возник вдруг на пути его Михаил внезапный да чинный, из-за угла дома поблизости вышел он да преградил собою путь мальчишке уверенно, молча. — Отойди! — рявкнул Гавриил, взмахнув факелом да остановившись невдалеке. — Они все должны подохнуть! Все! — Гавриил, — одёрнул мальчишку Михаил строго, без улыбки нынче. — Убийство — грех. — Грех?! — взъерепенился Гавриил лишь пуще, потрясая факелом да глядя на архистратига в ярости страшной. — То есть, когда б убили они друзей моих наверняка, тогда б то был грех, а покамест избиты они до полусмерти, едва и живы, но живы всё же — то покамест ещё не грех, получается?! — Смири свой гнев, дитя моё, — последовало на это в ответ. — Убьёшь чины — ответишь тогда за содеянное своей головою. — А они, значит, за насилие над душой живою головой отвечать не будут?! С какого дьявола чинам дозволено по-всякому над нами насильничать?! Да чем мы хуже?! В чём виноваты?! Уйди с дороги! — Гавриил, — произнёс Михаил со вздохом сдержанным, в упор на мальчишку глядя сверкучим златом глаз. — Таков Закон. — Тогда закон — дерьмо собачье! — рявкнул Гавриил злобно на глазах у люда вокруг, коего на момент данный сюда подсобралось поболе. — Раз допускает он собою насилие! Мы лишь материал расходный, смотри, смотри, где мы! В резервациях чёртовых! Нам ни черта нельзя, ты сам говорил нам об этом! Мы заперты аки в клетках в городах сих небесных, прислуживаем Господу да угождаем ему как можем, опекаем люд человечий, охраняем да признаём выше нас! И если сдохнем хоть целыми толпами — ни черта не огорчится Господь! А где он, такой всеправедный?! Где он, справедливость наивысшая?! Где этот чёртов Бог, попирающий грех, казалось бы?! Люд мыслит, что Небеса это Рай! Ещё б, с земной-то тверди не видно, что тут в таком же дерьме всё, как там! Такое же наверху всё, что и внизу, а что внизу, то и наверху неизменно! Аханья да роптания осуждающие заслышались со всех сторон из толпы, Михаил же выслушал тираду Гавриила молча, а затем ответил спокойно: — Коли суще что-либо — знать, то Господа замысел истовый. Бог во всём, Гавриил, в тебе, во мне, Он есть Закон наипервый, во всём сущем да действительном лик его издревле да с начала начал, и каковой порядок установил он среди нас — таковой и правилен. — Значит, он такое же дерьмо, как и всё вокруг! — прошипел Гавриил яростно, лишь крепче сжав в руке пылающий факел. Ахнула вся толпа разом. Михаил же помрачнел заметно опосля таковых словес, — видно было, как почернело даже вокруг его златых глаз, сгустились там тени некие, угрозою затемнели страшной. В тот же миг дёрнулось пламя факела во руке Гавриила в последний раз да и затухло вмиг, будто ветром каким погашенное, хотя погода ныне стояла безветренной. Взглянул Гавриил на бесполезную отныне деревяшку, напрягся, отбросил в сторону да воззрился на Михаила мрачно, почувствовав угрозу немую, исходящую от сего благородного лика. — Видно, даром прошли для тебя мои наставления, — произнёс хладный, гулкий, страшный глас в гробовой тишине людной улицы. И в тот же момент оказался Михаил опасный да строгий рядом с Гавриилом прямиком, схватил его за волосы белые, за собою куда-то дёрнул, и воспротивился тотчас парень белокрылый, забился испуганно да злобно, силясь огреть архистратига кулаком куда угодно; да в тот же момент смешались вдруг воедино все краски, унеслись куда-то прочь, промелькнуло всё как-то разом пред глазами Гавриила растерянного, но прояснилось спустя миг, и увидал он поражённо, что в комнате дома некоего стоят вдвоём они нынче, — да тотчас и уразумел Гавриил, что за дом это, ибо увидел на столе подле стены во горшке знакомом белоснежную роскошную розу. Забилось в одночасье сердце во груди часто да гулко до боли, когда взглянул Гавриил напряжённо на Михаила великого, по-прежнему за власы его сжимающего да пред собою держащего к себе лицом; и от взгляда этого страшного, зрящего златом из черноты теней вокруг прямиком да в упор, не по себе стало тут же, в жар да хлад бросило, унеслась будто земля из-под ног да дыхание перехватило разом. — Я учил тебя, Гавриил… — произнесли уста сдержанные в тишине сего дома громко, — …Что Бог есть Закон единый, для всех равноправный, что Отец наш всеправ да всесущ. Почитать я говорил тебе Создателя нашего, без коего тебя бы, спесивец, и вовсе не было. Но гордыня в тебе сидит поганая, грех наипервый, неявно твердящий грешнику, что тот аки Бог велик да всесилен. Но кто как Бог, Гавриил? Кто как Бог? Запомнил ли ты? Вдохнул Гавриил поглубже, дабы усмирить разошедшееся во биении бешеном сердце да глядя прямиком во глаза эти страшные, голову запрокинув под захватом мужеских пальцев, дёрнулся было в попытке освободиться, схватившись за ткань накидки красной, а Михаил строгий вопросил ещё раз: — Кто как Бог? Сглотнул Гавриил невольно, дыша тяжело да судорожно, да так ничего и не ответил, опустил взгляд, цепляясь пальцами дрожащими за накидку архангела ненавистную, и уразумел Михаил, что не получит ответа никоего, а посему рванул он за волосы мальчишку грубо да и опрокинул на кровать широкую, поперёк, что стояла у стены, противоположной окнам. Пал Гавриил лицом в одеяло застеленное, рванулся испуганно тут же, дабы встать, но рука сильная, держащая его за волосы, никуда не пустила, подняться с кровати не позволила; так и забился Гавриил под рукою этой, махая крылами беспомощно, перепугался не на шутку, так, как доселе не боялся ещё никогда да ни перед кем, а в руку Михаила правую тем временем розга длинная да гибкая легла вдруг надёжно, и возвестил архангел строгий, взирая на паникующего ученика своего сверху бесстрастно, серьёзно да мрачно: — Никто как Бог, Гавриил. Никто. Как. Бог. И опосля слов этих задрал он тогу серую мальчишке наверх, обнажив взгляду строгому зад его непосредственный, замахнулся розгою сурово да и огрел ею прямиком по сему зрелищу, безжалостно да со всех сил. Вскрикнул Гавриил перепуганный дико да хрипло тотчас, вытаращившись пред собою бешено, ибо болью его таковой оглушило, которой доселе он никогда и не чувствовал-то даже; задрожал мальчишка бедный под хладным взглядом архистратига великого, вцепившись руками в одеяло под собою, сжался весь скорбно, ощущая всецело, как горит нестерпимо полоса кровавая, оставшаяся от удара розги, что плоть рассекла по воле сильной руки Михаила до крови прямиком. — Люцифер падший говорит в тебе, Гавриил, — заслышал белокрылый парень засим позади. — Гордыня его — навеки позор наш неизбывный. Он восхулил Господа, ибо помыслил, что сам как Бог. Ты хулишь Отца сегодня, треклятый спесивец, значит, завтра падёшь. Я спасаю тебя от падения, искупив вину твою твоею мукой, твоим раскаяньем засим, а посему я спрашиваю тебя, Гавриил: кто. Как. Бог? Стиснул зубы Гавриил, корчась от боли лютой, да и такая обида вдруг захлестнула сердце его измученное, такая горечь от несправедливости этой сдавила тисками горло, что прохрипел он в ответ ядовито: — В чём вина моя, подстилка ты божья?!.. В том, что на грех указал, на несправедливость что посетовал?!.. Если Бог, как ты нам сказывал, от зверя грешного душу всякую ко святости устремить жаждет — значит, узнать должен о звере, сидящем в небесных чертогах!.. — Неверный ответ, Гавриил, — прозвучало непреклонное, непробиваемое во своей уверенности. — Никто. Как. Бог. Свист розги роковой раздался вслед за словами этими тотчас, и захрипел Гавриил бедный под болью невыносимой да жгучей, вжался во кровать отчаянно, да опомниться не успел, как снова оглушило его болью страшной, — раз за разом взлетала вверх рука Михаила сильная да безжалостная, а архистратиг великий глядел на Гавриила бедного строго златом очей своих, и не было во взгляде этом ныне никоей жалости, будто разом подменили того улыбчивого архангела на иного какого-то, фанатичного, бесчувственного да жестокого. …Видать, едва ли не до смерти забил так архангел Михаил Гавриила, ибо в итоге и вовсе звуков никоих не издавал тот более, отключившийся на время некое; остановился тогда архистратиг великий, рывком развернул белокрылого мальчишку на спину, кровью алою без сожаления марая одеяло белое под ним, опёрся о кровать ногою, возвышаясь над учеником угрозою лютой да всесильной; пришёл в себя Гавриил спустя миг, приоткрыл глаза мутные, узрел тотчас Михаила над собою, оробел, захрипел едва слышно, но ничего не сказал, без сил распластавшись на кровати. — Уста твои грязны, Гавриил, — заслышал он голос хладный, что бередил собою сердце нещадно всякий раз, стоило ему зазвучать по новой. — Крестом сим дарую я им прощение. Размахнулся опосля слов этих Михаил жестокий розгою да и хлестанул прямиком по устам Гавриилу обессилившему, два раза, крест-накрест. Вытаращился Гавриил пред собою поражённо, оглушённый очередною болью, крови вкус характерный ощутил во рту тотчас, — да и потекли вдруг из глаз его вытаращенных слёзы настоящие самые, слёзы, коих никто на лике его не видывал, казалось, с рождения самого; вдохнул Гавриил судорожно, перевёл взгляд медленно на Михаила, что по-прежнему над ним, великий, высился, крыла обширные за спиною сложивший да взирающий на воспитанника спокойно, строго; поглядел так Гавриил на лик этот благородный да красивый несносно, во глаза златые, сверкучие, пронзительные, на уста строгие, не улыбающиеся ныне, да и сказал вдруг слабо: — Я читал в одном свитке… Там прорицали всякое, говорили, что непременно случится в будущем… Особливо мне приглянулось одно название… — Какое? — вопросил Михаил сдержанно. — «Мальчик для битья»… — последовал тихий ответ. — При дворе английском существовать будет такое понятие… Это когда принц молодой себя поведёт плохо, проступок какой совершит али неправ окажется…а накажут иного мальчика, для этого специально назначенного… — И что же? — осведомился Михаил, поставив ногу на пол да глядя на едва живого Гавриила сверху. — Кажись… я как раз тот самый мальчик… — прошептал Гавриил из последних сил и вовсе, глядя на архангела великого да истекая кровью из ран. — Бог оступился, ошибся… повёл себя плохо… Но он же Бог… Кто посмеет наказывать Бога?.. Никто… Ибо «никто как Бог»… — он выдал косую усмешку с трудом, поморщился чуть, продолжил: — А посему я нынче заместо него словил розгу на зад… Так и происходит извечно… Чин творит, что захочет, а за деяния его мерзкие…невиновного всякий раз наказывают… Такого, за кого закон не вступится… Такого, кто на сие ответить никак не сможет… Так что мы все здесь…время от времени…мальчики для битья настоящие… Вместо Господа за всё… отдувающиеся… И после слов этих склонилась голова Гавриила бедного на бок бессильно, закрылись глаза уставшие, и ничего более не сказал белокрылый мальчишка, затих, замер, обмякнув на окровавленной кровати, сознание утратил от боли, да впрочем, то не известно ещё, от какой наверняка да точно — от телесной али же от сердечной и вовсе. А Михаил постоял ещё с минуту над ним задумчиво, затем отложил розгу в сторону, прошёл на кухню невеликую неспешно, там сел на табурет у стола, к стене прислонившись спиною, да и принялся глядеть во светлое окно спокойно, никоих терзаний сердечных никак не выдав, хоть и, быть может, просились наружу слёзы невольные по расправе содеянной, точно так же всегда внутри, в сердце, запертые, как и слёзы извечно мрачного Гавриила.