Глава 7
21 января 2021 г., 02:44
Дорогу осилит идущий, Не тот, кто ждет высшего знака. Бери и стань завтра собой, только лучше Ведь путь в сотни миль начинается с первого шага. © TEN TONN HAMMER — Страх и Боль
Тёплое, дружелюбное солнце светило над бескрайними просторами природными, и под светом солнечным лес шелестел великий, зелёный листвою летней, густой да к небесам стремящийся; птичьи трели да посвисты доносились из чащоб лесных, бередили душу пением сим, красивым несносно, пчёлки да бабочки сновали окрест мирно, ветра дуновение покойное гуляло во траве да кронах, гнало собой облака кучевые да белые, аки вата пушистые, по небосводу голубому да светлому, и тепло было во просторах сих диких, легко, радостно, будто навеки ушло из мира целого всё дурное да тягостное, лишь счастие да благость царить оставив, безо всякой злобы да без опасности страшной. Торчали из кустов во чащобе лесной рожки длинные чьи-то, над листвою чуть заметными высились, а очи прелестные да женские из-за веточек наружу поглядывали, опасливо, но с игривою бесстрашною искоркой; затаив дыхание сидела прелестница, изредка отирая курносый веснушчатый носик да с любопытством разглядывая окрестности, будто ожидала кого-то, кто, ищущий беглянку ныне, вскоре непременно явится. Прижав ушки лисьи к копне волос рыжих, подалась нимфа чуть вперёд осторожно, намереваясь из кустов сих перебраться в иное какое-нибудь убежище, но тут вдруг гаркнуло позади откуда-то весело: — Попалась! И обрушился на кусты эти Теофил внезапный, смеясь радостно, Фэсска же завизжала тут же, захохотала следом, когда сгрёб её козлоногий мужчина в охапку, разворотив все кусты вторжением своим, да когда на руки поднял задорно, глядя на любимицу с искренной лучезарной улыбкой. — Попалась, лиса-рыжая краса! — усмехнулся он в торжестве весёлом, а Фэсска, смеясь прелестно, забрыкалась игриво, отпихнуть возлюбленного от себя устремившись, заголосила сквозь смех: — Нечестно! Нечестно! — Почто ж нечестно? — Ты, верно, не досчитал до ста! За мной тайком подглядел, точно! — Да хоть на край света от меня убеги ты, принцесса, и там отыщу без мухлежа, хоть бороду секи! — опустил Теофил Фэсску весёлую наземь, на ножки нагие да стройные, и засмеялась нимфа игриво, взглянув на мужчину коварно, пихнула в плечо ручкою: — Дурак! — да и кинулась прочь во чащобу ловко, повиливая пушистым хвостиком. Усмехнулся Теофил весело да не стал медлить, за нею тотчас бросился, внемля игривости девичьей, и носились они вдвоём какое-то время по лесу свободному летнему, оборачивалась Фэсска лукаво, бросала на возлюбленного взгляды манящие, а Теофил, всякий взгляд таковой встречая улыбкою, любовался в погоне силуэтом стройным, нагими бёдрами, копной волос рыжих, что аки пламени всполохи неистовые взлетали на бегу в такт, услаждался свободой, любовью, летом, все горести в яви оставивший, в сон желанный с собою не принеся. Выбежали они вскоре во поле просторное, преодолели половину, утопая в высоких колосьях, что на ветру аки волны вились, а затем остановилась Фэсска, обернулась на Теофила лукаво, так, как часто она то делала; затормозил и козлоногий, остановился, запыхавшийся малость, посмотрел на возлюбленную с улыбкою мирной. Красив был стан грациозный девичий, аки колосок во поле этом тоненький, одёжа, неопрятно рваная, наготу прикрывала собою как прежде, но ничуть красоты сей не портила; власы рыжие длинные ниспадали на плечи стройные, ручки изящные вторили изгибу талии тоненькой, губы пухлые улыбались искренно, а в очах карих да жгучих любовь да счастье огоньком горели. Налетел ветер порывом резким, но тёплым да беззлобным как прежде, растрепал дуновением рубаху простую да шорты свободные на ногах козлиных, взъерошил власы короткие да рыжие на голове рогатой, а Теофил всё смотрел на прелестную нимфу напротив, аки природа свободную, дикую аки шумливость рек горных, непокорную аки птицы полёт в небесных высотах, и щемило во груди мышцу сердечную при виде картины этой, при виде девы с власами пламенными, на ветру извивающими пряди, что поминутно цеплялись за курносый веснушчатый носик, посередь обширного поля с шуршащими на ветру колосьями, прежде горизонта обширного, прежде великого, светлого неба. Повела Фэсска ручкой изящно, убрав с лица беспокойные пряди, шагнула легко к Теофилу, встала рядом, напротив да близко, прямиком во глаза выразительные глядя, огладила руками его крепкие плечи да проговорила тихо, сокровенно да нежно: — Сколь же силён твой стан, аки древо лесное, что к небосводу стремится ростом… Дик да дремуч ты, аки лес непроходный, и затеряться в лесу этом навеки хочется… Улыбнулся Теофил печально как-то, сверху вниз глядя на прелестный девичий лик, поднял руку, огладил бархат нежной женской щёчки, бережно, будто хрусталя касается хрупкого, да сказал так же тихо, чуть хрипло, ласково: — Не силён я в красноречии словесном… Но за тебя, рыжик, готов я хоть с головою в пропасть, хоть на гору вышины немыслимой, ежели только того ты захочешь… — Не надо на гору, — улыбнулась Фэсска нежно, коснувшись руки мужеской. — И в пропасть не надо. Надо, чтоб рядом был да со мною, навсегда-навсегда. — Буду, — кивнул Теофил уверенно, обвил руками стан стройный девичий, прижал к себе крепко, а Фэсска обняла его плечи, голову рогатую на плечо положила ласково, в муке любовной смежив напряжённые веки. — Буду, принцесса, — добавил козлоногий мужчина, глаза закрыв да зарываясь носом в копну волос рыжих чутко. — И в пропасть, и на гору за тебя я уже кидался, права ты… А ныне ты при мне — и мне покойно… День оставшийся провели они в усладе друг другом, в разговорах всяческих, в прогулках по красотам местным, а к вечеру, едва закат увидали багряный, к домишке ветхому вернулись вскоре, к хижинке уютной, невеликой да опрятной на вид. Подле крыльца костерок развёл Теофил немедленно, на пламень его яркий подтянулись из чащи фавны задорные, невесть откуда и взявшиеся, засели в кустах где-то да на флейтах наигрывать принялись, и пустилась тогда Фэсска в пляс свободный вкруг костерка соделанного, улыбалась да вилась аки тростиночка гибкая, ручки вверх вскидывая да кружась будто пёрышко на ветру невесомое. А Теофил сел на ступень крыльца невысокого, облокотился о колена мохнатые да глядеть с улыбкою принялся на танец чудесный этот, на свободу, на красоту, на саму природу, что выражение своё находили в каждом изгибе фигурки стройной, танцующей во свету костерка тёплого на фоне постепенно темнеющего небосвода. …Вскоре совсем стемнело над просторами природными да великими, и настала пора в хижинку возвращаться, дабы из сна в явь отбыть обыкновенно. Легли Теофил да Фэсска на кровать в комнатке, что, невеликая, за кухнею располагалась, за стенкой. — Скорей бы увидеться снова, — прошептала нимфа с печальною ласковостью, лёжа в объятиях возлюбленного да обнимая руку его с усладою в жесте этом. — Дни летят столь быстро прочь… И всякого дня мне мало… — И мне… — вздохнул Теофил устало, на боку лежащий, любуясь Фэсской печально, что, на спине прилёгшая близко, то в потолок невысокий поглядывала, то на любимого взгляд переводила снова. — Порою так хочется там, в яви, и не проснуться вовсе… а с тобою остаться навеки. Вот только…объяснили мне доходчиво, что отчего-то невозможно оное. — А коли обманывают? — взглянула на козлоногого нимфа. — Да пёс знает… Только мыслится мне… Уж лучше не рисковать в занятии этом. Я столь долго к тебе стремился, столь многого пережил, и ежели вновь тебя потеряю — о, вряд ли вынесу снова. Поджала Фэсска губы растерянно как-то, и время некое лежали они в тишине тёмной комнатки молча, да столь долго, что уж начал Теофил засыпать потихоньку, — да вот только дремоту его прервал вдруг голосок тихий девичий: — Милый… Скажи… Тебе хорошо с ним?.. Не уразумел Теофил сонный, о чём речь идёт, глаз не открыл, вопросил лишь невнятно: — С кем?.. Помедлила Фэсска с ответом, не глядя на возлюбленного, а в потолок устремив печальный взор, а затем и ответила: — Со священником…что убил меня. Да и будто молнией настоящей пронзило мышцу сердечную тут же; в жар да хлад разом бросило, горло перехватило странно, болью оглушило сердечной; распахнул Теофил глаза резко, вытаращился на Фэсску взглядом поражённым, отчаянным, диким, вот только не было более Фэсски рядом, и комнатки прежней не было, вместо этого свет утра наставшего воцарился повсеместно, здание заводское предстало пред козлоногим обмершим, что лежал на полу, там же, где и лёг по возвращении от Энрико, в одёжу одетый прежнюю, да таращился в никуда пред собою взглядом остекленевшим, недвижимым, раз за разом слова роковые в голове прокручивая. «Да откель же она…о нём ведает?..» — пронеслось в мыслях невольно. Ведь ни разу Теофил при Фэсске не обмолвился о договоре своём тягостном, не упомянул про Энрико ни разу, так откуда же тогда известно нимфе о тайне этой страшной? Неужто сказал кто? Али сама уразумела как-то? «Со священником…что убил меня… — всё звучало из памяти отчётливо, бередя нещадно мышцу сердечную. — Тебе хорошо с ним?.. Скажи… Скажи… Тебе хорошо с ним?.. Что убил меня… Хорошо?.. Хорошо?..» Закрыл Теофил глаза горько да лицо в ладонях отчаянно спрятал, съежившись на боку да на земле стылой, так лежал какое-то время, в себя приходя да отгоняя прочь боль сердечную немыслимой тягости, а затем уразумел вдруг, ощутил, что обнимает его некто поперёк груди, — отнял Теофил ладони от лица, нахмурился, обернулся да и узрел с удивлением, что лежит непосредственно в объятиях Черносмольного спящего, что так за всю ночь и не отцепился ни разу, так и лежал всё время, прижимаясь к товарищу тесно. Усмехнулся Теофил мирно, отвернулся, взглянул туда, где доселе спал Белиал престранный, и нахмурился снова, ибо место сие пустовало нынче, — неужто покинул их компанию недружелюбный демон? Отринул помощь с участием да удалился по делам в одиночку, воспользовавшись возможностью выдавшейся? Кое-как отцепив от себя Черносмольного, поднялся Теофил с пола на ноги, осмотрелся на всякий случай, а после к выходу из помещения направился немедля, помышляя уже, что надобно отыскать негодника да вернуть на место, — но, выйдя наружу, тотчас и узрел козлоногий с удивлением, что стоит беглец этот подле стены, справа, руки сильные к небесам простирая уверенно да закрыв глаза чувственно при этом, тянет словеса неразборчивые некие да руками поводит аки в ритуальном танце. — Зарядку делаешь? Бодрячком, вестимо? Дело благое! — усмехнулся Теофил весело, встав рядом, слева, да глядя на шамана с любопытством задорным. — Воздаю почесть Светилу Великому, — ответил на это Белиал сдержанный, не открывая глаз да не прекращая действа. — Свету его, что вернулся утром сим да одарил теплом сущее. — Почесть? — Теофил изогнул бровь, засунул руки в карманы шорт да поглядел на солнце задумчиво, сощурившись, ибо свет солнечный бередил собою глаза. — Н-да, без солнца оно того, хреново… — кивнул он согласно. — Ежели б тьма царила одная да хлад единый — вестимо, и на душе темно бы стало в итоге, да так же холодно. А в мире всё устроено складно, из различий соткано, что, друг от друга во всём отличные, друг друга и дополняют сим, единое да цельное вдвоём составляя. Открыл Белиал глаза, посмотрел на рассудившего Теофила спокойно, но ничего не сказал на речь его, продолжил выводить руками узоры незримые. — А я уж помыслил, — добавил тот весело, — Что ты удрал от нас, ведаешь ли! А ведь и впрямь мог. Отчего остался? Помощи решил нашей внемлить? Нахмурился Белиал, заслышав вопрос таковой, прекратил воздавать почесть, опустил руки да вновь на Теофила воззрился, но не ответил и на это, а произнёс иное: — Прежде глупостей этих лучше бы со мною восхвалил Светило, Инкуб. — А на кой? — незамысловато осведомился козлоногий, глядя на архидемона с интересом. — Оно дарует нам свет свой любезно, без коего житие наше немыслимо попросту. Зависшее в черноте космической, вращается оно волею Тенгри, руками уполномоченных движение своё продолжает, и ежели почесть Светилу воздаёшь ты, совместно благодарность выражаешь и Тенгри, в чьих силах обрушить весь мир сущий одним лишь движением мысли. — Ты мне скажи, любезный… — Теофил вновь зачем-то поглядел на солнце. — А кто такой этот твой Тенгри? Отвернулся от него Белиал, также ко светилу устремил взгляд серьёзный, да и ответил в итоге: — Истинный да Наипервый, Абсолютный да Всесущий, Яхве, Единый Творец и Бог. …Ощутив, что под рукою явственно чего-то не хватает нынче, пошарил Черносмольный сквозь сон по полу пыльному в поисках пропажи, да не нашёл искомого, озаботился, проснулся, узрел, что нет подле него Теофила, да тотчас и пригорюнился заметно; опёршись локтем об пол, приподнялся Черносмольный, на боку лежащий, огляделся да прислушался, и услыхал голоса знакомые, снаружи доносящиеся до слуха. Мигом уразумев, что бес рыжий предпочёл Белиала мрачного в общении дружеском, лёг Черносмольный обратно, скрестил руки на груди сердито да чернотою капюшона рогатого глядеть пред собою понуро принялся, ощущая, как глад извечный снова в груди разрастается, будто змея там жгучая жалит нутро нещадно. О, неравнодушное сердце ревниво воистину! Но то лишь сердце, что предметом своего воздыхания обладать в одиночку хочет; порою — то, что потерять боится, неуверенное во своей правомочности; порою — то жесткое, что главенствовать над обожаемым хочет силою; а порою — то сердце, что в одиночестве века прожило да одиноким остаться страшится и далее. А что в одиночестве плохо? Что дурно в нём, что его великое множество душ страшится столь шибко? Причин сему множество, ведь одна душа слабою себя чувствует да в помощи сторонней нуждается, другая потребность любить жаждет выказать, иной самой возлюбленною быть хочется, и даже самая обособленная личность, коей в одиночку любо наиболее, та личность, что наедине с собою довольна и самодостаточна, порою, всё одно, жаждет единство испытать с иными душами, влекомая разделить свой мир внутренний с миром иным, понятой стать да возлюбить обоюдно. Нет, ошибаются те страшно, кто нарекает выбравшего одиночество несчастным да болезным! Одиночество выбравший, пожалуй, их счастливее да здравей стократ! Ведь означает это, что с самим собою ему мирно да покойно, что не нуждается он во стороннем спасении, а сам могущий обществом себе быть наилучшим и собою для себя его во всём заменить; это ежели в одиночестве становится тяжко да грустно, тогда одиночество несчастьем наречь ошибкою не будет, но в первую очередь не тем таковой человек несчастен, что одинок, — а тем, что недоволен наедине с собою. С тех пор, как порешил Черносмольный сделаться другом для Теофила искренно, времени уж минуло порядочно, да и событий случилось множество, ни минуты покою не было; и сколь же много личностей новых вокруг беса рыжего крутиться стало! Каждого из таковых товарищей привечал Черносмольный незримым, но характерным взором из черноты капюшона рогатого — взором, ревности сердитой исполненным, ибо хотелось Хозяину болот, дабы внимание Теофила лишь на нём сосредоточено было, дабы дружба их крепчала лишь да надёжней становилась раз от разу. Но Теофил со всеми приветлив да улыбчив одинаково, и чёрт разберёт, кто ему друг истинный, а кто лишь приятель да знакомец всего-то. Когда б повнимательней был он к чувствованиям друга своего ревнивого!.. Ибо к иным отчего-то он будто и впрямь с заботою большей относится, а на Черносмольного особливо и не глядит в этом смысле. Мыслит, будто всё у того в порядке? Али иная тут причина какая-то? Но ведь вместе время проводят столь часто, кутят, в ситуациях всяких уже побывать успели… Не разумел Черносмольный, лёжа на боку печально да глядя пред собою задумчиво, в самом ли деле считает рыжий бес его другом али так, вид делает, по неизвестной какой-то причине, и печалило его это люто, глад распаляло извечный, ненужным да неуместным себя заставляло чувствовать. «Может, поведаешь, что ты за чудо за такое?» — раздалось вдруг в голове да из памяти; то Теофил вопросил у Хозяина болот некогда, ещё в начале самом путешествия их совместного по души экзорцистов поганых; поежился Черносмольный печально, невольно слушая разговор, снаружи ведущийся, да нечаянно за вопрос сей, внезапно вспомнившийся, зацепился мысленно, ибо ведь хотелось для друга лучшего знаниями обладать несметными, дабы, ежели что вопросит, ответ конкретный да полный иметь для него в запасе. Но как же ответить на вопрос этот товарищу, ежели и сам Черносмольный того о себе не ведает? А ведь столь давно это было, несметное количество веков минуло… Весна то была? Лето? Осень? Какой год, какой век? Черносмольный не знал ни вёсен, ни лет, ни годичного хода, когда в одночасье возник попросту в поле лесном посередь высоких сухих колосьев, образовался да будто из ниоткуда, такой, каким и остался навеки — высокий, тощий, в одёже своей неопрятной, что, видать, одномоментно и телом была его истинным; возвысился он над колосками да травами, узрел пред собою день пасмурный, прохладный да небосводом серый, обернулся, огляделся затем, ничего ещё на свете этом не ведающий, ничего ещё покамест не чувствующий да не мыслящий, и лишь единственное чувство в тот же миг во груди возникло — глад жгучий, неуютный, упорный, будто ядом его разлил там кто-то, специально да нарочно. Тишь стояла в землях неизвестных этих, лесных, природных, невдалеке — впереди да по сторонам малость — лесные чащобы темнели елями, в колосьях ветер гулял да шуршал травинками, и не было более звуков жития иного на первый взгляд, о коем тоже Черносмольный совсем не ведал, не разумеющий даже имени собственного. Постоял так дух безымянный этот посередь сухих колосьев шумливых, разглядывая окрестности взором незримым из черноты капюшона рогатого, а затем и пошёл вперёд неспешно, медленно, цепляя подолом мантии за травинки да камушки сокрытые, двинулся силуэт его чёрный к тёмной громаде свободного леса, ибо не ведал Черносмольный и направления верного, того, в коем двигаться по жизни ему надобно, а влёк его глад жуткий, раздирающий нутро собою, жгучестью настырной утолить себя побуждал, аки глад зверя дикого, что, живущий инстинктами, ему покорен навеки безропотно, не помышляя даже себе подчинить эту жажду. Шёл Черносмольный бесцельно по лесу густому да дикому, покамест не вышли к нему обитатели местные некие: рогатые, копытные, хвостатые, завидели они незнакомца загадочного, гостя нового в обжитых чертогах, да уразуметь захотели, что он из себя такое, привечать с миром, ежели другом окажется, да отпор оказать, коли враждебный кто. Остановился Черносмольный, узрев нечисть, к нему вышедшую, воззрился молча, речи не ведающий, и стоял так, покамест от пятерых этих не вышел к нему меньшой, мальчишка некий с козлиными рожками, — вышел, глядя на пришельца с опаскою, но улыбнулся робко да руку протянул к нему осторожно, так, будто коснуться хочет. Глядел Черносмольный поначалу на руку, к нему опасливо тянущуюся, а затем вдруг и ощетинился весь разом угрозою лютой: по тверди земной смола вокруг потекла чёрная, щупальца вязкие из-под подола взвились аки змеи, пал капюшон назад, обнажив пасть великую, и глаз единственный посередь её на компанию дико вытаращился. Завопили рогатые, в рассыпную бросились, а меньшой следом кинулся, в панике устремившись за товарищами прочь, вот только схватили его вязкие щупальца, скрутили, бежать не дали, и канул несчастный в раскрытой звериной пасти, криком исходясь истошным. А Черносмольный за беглецами бросился, скользнул вперёд, смоляной чёрный след за собой оставляя на траве лесной, завились щупальца, нацелились, аки стрелы кинулись, — и всех переловил Черносмольный вскоре, а те рогатые, что, сторонние, узрели сию охоту страшную, по норкам да древам прячась, быстро молву разнесли меж собою, что дух черносмольный безжалостный поселился в лесу этом отныне, так и имя за ним закрепилось. Вбирающий в себя одну за одной жизни чужие, по чащобам лесным с неделю рыская, уразумел Черносмольный знания их да речь невольно, постигая всё более с каждой душою съеденной, однако сам молчал как и прежде, ни с кем не вёл разговоров почему-то. Спустя время некое нечисть болотная местная, что во страхе за жизнь свою на что угодно пойти была готова, приходить к Черносмольному стала с просьбами в подчинение взять её да на службу верную, только чтобы не пожирал их «господин всемогущий» более, хозяином чтобы над нею назначился. Поглядел Черносмольный на подобострастных молча, высокий пред ними, чёрный, страшный, да и склонил голову согласно, на радость запуганным лесным жителям. С тех пор воцарился он Хозяином болот лесных, откель нечисть покорная к нему повылезла, и ходил по болотам да чащобам в сопровождении толп рогатых да хвостатых слуг, что сновали окрест, пред ним рабами стелились, наводя на путников одиночных, дабы лишь не оказаться в пасти обширной да жуткой самим, и коли жизнь стороннюю для сего загубить заместо надобно, — не беда, не проблема! Что жизнь сторонняя? Не своя, чужая! А чужого не жалко! Вот так мыслило множество. Ведомый лишь гладом жгучим да чувствований иных, благих, не разумеющий, жил Черносмольный много лет во лесах подобно зверю дикому, инстинкту покорному, будто и вовсе не задумываясь ни разу, что ведь можно жить как-то иначе, то бишь, глад утолить иным способом, а ведь он, способ верный да правильный, был да ждал, когда Хозяин болот его уразумеет, когда дойдёт до него мыслью! Но увы, шибко мало и вовсе Черносмольный покамест ведал, и до истин таковых не добраться было тому, кто знанием обладает скудным, ибо сложно уразуметь неведомое, а как и вовсе умудриться о том помыслить, чего и не ведаешь даже? И жил так Черносмольный, покамест не день один, что житие изменил кардинально. А случилось оное, видать, по осени, хотя этот факт до сих пор не особливо точным остался в памяти; шёл Черносмольный по полю свободному, шурша колосьями да ломая их под шагом уверенным, а вокруг нечисть сновала болотная, припадала к траве да пощёлкивала, крылами перепончатыми взмахивала, хвостами крутила да зубы скалила; а вскоре лесок возник на пути некий, тёмный, еловый, частоколом дерев впереди вырос, и едва дошёл Черносмольный до лесочка этого, едва добрался до края поля, — увидал вдруг, что выскочил из сего ельника, из глубин его, чертёнок некий, невысокий мальчишка с ногами козлиными да с поросячьим носом, выскочил — и остановился тут же, замер прямо, воззрившись на Хозяина болот глазищами крупными, тенями подчёркнутыми тёмными, но дёру не дал отчего-то, спокойно встал, без страху и вовсе. Остановился и Черносмольный с нечистью, силуэтом чёрным посередь просторов светлых он высился, глядел на чертёнка невесть с какою эмоцией, ибо никогда не видать было лика его в черноте капюшона рогатого. А чертёнок, поджарый тощий подросток, смотрел на него взглядом серьёзным, таким, будто лет сему взгляду уж точно не менее сотни, и убегать не собирался совсем; чумазый какой-то, с растрёпанными короткими волосами чёрными, с козлиными рожками во лбу, стоял он на ногах копытных, чёрных своею шерстью, а окромя ног сих не шерстистый нигде более, и вздымались плечики его худющие тяжко от бега недавнего, да не было в его облике страха никоего, тяжёл был взгляд, взгляд зверька дикого, привыкшего к опасности всякой. Но далее не стал Черносмольный медлить, рукою махнул повелительно, и кинулась на чертёнка нечисть болотная, устремилась схватить да хозяину своему предоставить; мальчишка же ухмыльнулся мрачно да и бросился обратно в чащобу, взмахнув хвостиком с чёрною кисточкой, и проворно так сиганул-то, что тотчас во траве затерялся высокой. А Черносмольный и сам устремился в погоню, скользнул угрозою лютой, ни одну из целей прежних ни разу не упустивший из виду, и воцарилась охота безжалостная, из коей живою не выходила доселе ни одна из жертв; вот только чертёнок странный ловко уходил от когтей да клыков болотной нечисти, сновал по кустикам, то туда заведёт, то сюда, собьёт со следа да в иную уже несётся сторону, и образом сим всю ватагу рогатых он вскоре растерял по лесу, все отстали, все запутались. Но едва выскочил чертёнок со древа на тропку некую — Черносмольного пред собою завидел, что, хоть и отставший прежде, чуйкой обладал надёжною, ей благодаря и не упустил в итоге следа; бросился чертёнок без страху всякого прочь по новой, ухмыляясь коварно да ведя за собой Хозяина болот жуткого, и какое-то время по лесу они вдвоём носились, покамест не случилось следующее: у древа некоего прошмыгнул чертёнок ловко, мимо юркнул зверьком да далее бросился, а Черносмольному у древа этого повезло ныне меньше; не заметив на земле средь травы петлю верёвочную, угодил в неё Хозяин болот ногою, опешил, когда взмыл вдруг вверх да повис на суку на верёвке головою вниз, забарахтался, величие да стать вмиг утративший, запаниковал невольно да обращаться вкруг себя отчаянно принялся, силясь наземь обратно вернуться. Уловил чертёнок бегущий неладное что-то, затормозил, обернулся, узрел тут же случившееся, поднял удивлённо брови, наблюдая, как старается Черносмольный зацепиться за ствол древесный рукою, дабы хоть как-то попытаться остановить вращение, — а затем развернулся чертёнок и вовсе, приблизился к нему спокойно да взглянул снизу вверх с ухмылкой беззлобной. Черносмольный прекратил дёргаться, заметил чертёнка, замер, качаясь на верёвке треклятой, и глядели они друг на друга с минуту где-то в тишине всеобщей, покамест не покачал головой чертёнок мирно да покамест не взобрался вдруг на древо роковое ловко: вмиг перекусил он клыками вострыми верёвку тугую да прочную, и рухнул Хозяин болот наземь аки мешок с мукою, растянулся на траве лесной молча, приподнялся затем кое-как, встряхнул головою рогатой; а чертёнок уже с древа спустился тем временем, постоял малость рядом, в ожидании будто, когда в себя придёт непутёвый преследователь, — а затем, когда поглядел на него Черносмольный снова, дёрнул чертёнок плечом с ухмылкою, за собой приглашая словно бы, да и вновь прочь стремглав бросился, оглядываясь на бегу коварно. Поглядел Черносмольный на него ещё малость, удивлённый да растерянный, а после поднялся да и за ним последовал, не разумея напрочь, отчего это жертва очередная сама вдруг в пасть к нему просится. И долго длилась погоня эта, никак, до самого вечеру; устали в итоге оба, из сил заметно выбились, и отступился Черносмольный от цели, остановился, прекратил преследовать, опустился вместо этого ко стволу древесному да сел подле, спиною привалившись к нему устало. А спустя минуту заслышал Хозяин болот шуршание справа, повернул голову в сторону звука и узрел, что сел подле него чертёнок всё тот же, бесстрашно, будто не подле зверя дикого садится ныне, а подле друга верного. Посмотрел на него мальчишка храбрый, видом чумазый да мрачный, ухмыльнулся ему дружелюбно да кивнул участливо. И нет бы, чтоб тотчас схватить сорванца да сожрать, что и планировалось прежде, — нет, вместо этого поглядел на него Черносмольный время некое, а затем отвернулся растерянно да голову запрокинул ко древу, и сидели так они вдвоём в тишине лесной, в обоюдном молчании, наблюдая, как лучи закатного солнца пробиваются цветом оранжевым меж листвою ближних кустов да дерев. Черносмольный за время это уже успел о чём-то своём задуматься, однако опомнился, когда похлопали его по руке настойчиво. Хозяин болот поднял голову, повернулся, посмотрел на чертёнка снова. Тот кивнул на него, подняв брови, а затем, не говоря ни слова, рот себе зажал рукою да мотнул головою опять. И удивительно, но уразумел Черносмольный сходу, что вопрошает мальчишка: «Ты не умеешь говорить? Не обучен речи?» Без слов безо всяких — уразумел, а потому кивнул тотчас. Чертёнок отнял ладонь ото рта, ухмыльнулся дружелюбно, но всякая ухмылка мрачной какой-то у него выходила, да, пожалуй, малость измученной; ухмыльнулся так мальчишка рогатый да, голову приподняв, когтистыми пальцами повёл по шее; и увидал Черносмольный шрам некий, рубец неприятный, поперёк горла тощего борозду свою протянувший, увидал — и уразумел и это, призадумался, а после повёл головою да рукой совместно, дескать, кто же соделал это, кто лишил тебя речи столь страшно? Поджал чертёнок губы, нахмурился, силясь придумать, как бы так донести доходчиво, а затем понял, ножку копытную вытянул, руками изобразил петлю недавнюю, ногу Черносмольного пленившую, да то, как вздёрнуло его на древо, и уразумел Хозяин болот, что шрам роковой — то дело рук человечьих, ибо рогатое племя силки да ловушки во лесах никогда не ставит. Покивал он понимающе, затем покачал головой сочувственно, а чертёнок махнул рукою куда-то в сторону, ухмыльнулся да страх изобразил ликом, руками себя обхватив. «Они тебя все боятся!» Черносмольный пожал плечами виновато будто. «Твоя правда» Чертёнок воздел палец к небу назидательно, ткнул после им же себе в нагую грудь да покачал головой деловито. «А я — не боюсь!» Черносмольный склонил голову, поглядев на него с участием. «Вот как! Отчего же?» Мальчишка ухмыльнулся снова, затем ладонь приложил к груди чутко, а после к Черносмольному руку протянул медленно да коснулся его груди тоже, прямиком в черноту капюшона рогатого глядя. И долго не мог уразуметь Хозяин болот, что же такое означал жест этот странный, что же подразумевал да таил в себе, а покамест размышлял сидел — так и перехотел ловить чертёнка сего окончательно, позабыл, казалось, о жажде его сожрать, да и о гладе-то тоже забыл извечном. И разговорились они вдвоём не на шутку, хоть и тишина гробовая разговор сопровождала этот, однако не нужны были говорящим слова привычные, ухом слышимые да устами произносимые — по иному говорили эти двое, на языке совсем ином, на том, что столь немногим на свете этом и вовсе подвластен, до темноты самой просидели под древом, а затем вместе же и удалились куда-то прочь, разговоров своих не заканчивая.***
…Раздумья Черносмольного прервались внезапно Сашею, что всё ещё спала на полу с ним рядом, — повернулась девушка во сне на бок да невольно к Хозяину болот прижалась тесно. Вздрогнул Черносмольный слегка от неожиданности, обернулся на неё задумчиво, а после помедлили чуть, подумал, да и порешил, что на сегодня воспоминаний достаточно; стремясь не разбудить спящую Сашу, отодвинулся он от девушки подалее, затем с пола встал, отряхнулся, сферу поднял, что при нём лежала рядом, да к выходу направился уверенно, рассудивший, что беса рыжего наедине со знакомым новым оставлять не хочет. А Саша же, ощутив, что подле неё пространства стало вдруг поболе, проснулась, глаза открыла, малость ещё сонные, голову приподняла, окинув взглядом мутным опустевшее помещение, а после села, о колени облокотившись тощие, глаза потёрла да и осталась так покамест сидеть, в себя приходя после сна неуютного. Проснулся и Бафа, спавший рядом комочком, мекнул кратко, встряхнув головою рогатой, а Саша улыбнулась чуть, взглянув на него мельком, да огладила легко по мохнатой холке. Что ни говори, а ныне была эта девчонка мрачная воистину на своём месте. Оставив позади жизнь человеческую, приняв рога да вступив полноценным членом семьи в теофилову компанию, гораздо менее переживать Саша стала по причинам всяческим, что до этого сердце её собою мучили, да и вовсе, из мира человеческого ушедшая, не подвластна Саша более законам его да рамкам, тягостным, будто удавкою вкруг горла извечно сидевшим, — спала ныне удавка эта, лёгкость появилась на сердце, радостно да спокойно стало, и не важно для девушки даже, куда теперь путь их компания держит, в какие новые дали лежит их помысел, — коли с Теофилом, так всякая мила дорога, всякий путь интересен, ежели идёт по нему Саша подле друга её наилучшего да отца названного, родного, сильного, смелого, с коим при встрече всякий раз тотчас улыбка на губах появляется мгновенная, никак её не сдержать, из сердца наружу просится. С иными отношения у Саши тоже ладные да хорошие, все друзья Теофила и её друзьями давно уже сделались, лишь Анжелика, ангелица падшая, малость надоедала порою: привяжется в одночасье да начнёт на что-либо сетовать, а то и вовсе соблазнить льнёт да во комнатку за собой увлечь; и увлекалась поначалу Саша, а затем как-то и надоело ей занятие это, ибо, видать, не желалось ей с ангелицей единства, любви к ней романтической не было, чувств нужных, кои зачинают отношения всякие. Да и вовсе, рано или поздно ото всех уставала Саша, от всех отдохнуть уходила, утомлённая шумом душ иных, — но стоило лишь объявиться в комнатке её Теофилу улыбчивому, об утомлённости девушка тотчас и забывала напрочь, с улыбкою позволяя мужчине в пространство её личное вторгнуться, обнять, воцарить разговор бодрый да увлечь за собой куда-нибудь, а куда — неважно то было; особливо на джипе мощном с ним кататься по нраву было Саше, всякий раз исподтишка она поглядывала, как руки сильные правят рулем автомобильным уверенно, как бесстрашно лавирует козлоногий меж потоком машин людских на скорости шибкой, глядит вперёд твёрдо, вещая о чём-нибудь девушке, улыбчивый, надёжный, мужественный… А ведь не столь давно мужескость всякая была для девушки мрачной пыткою, ненавистна была да сердцу болезненна, — а тут вдруг иною предстала мужескость, родною да тёплой, и рядом с мужескостью этой быть хотелось искренно, дабы защищала, оберегала, аки зверь сильный оберегает берлогу с семьёю своей от всякого охотничьего помысла… Очнувшись от раздумий, подняла Саша голову, ибо заслышала голоса глухие, снаружи доносящиеся, а посему поднялась с пола тотчас, толстовку оправила, потянулась, зевнув, да и направилась в сторону голосов этих, а Бафа следом за ней увязался сразу, потрясая перепончатыми крылами да постукивая о пыльный пол раздвоенными копытцами. Выйдя из здания, увидала Саша справа товарищей, у стены о чём-то разговоры ведущих: опосля слов про Господа так и не успел Теофил удивлённый расспросить Белиала подробнее, ибо Черносмольный нарисовался настырно, в разговор ввязался, дабы внимание козлоногого к себе от Белиала привлечь. Окинула Саша компанию сию взглядом спокойным, а только лишь на Теофила глянула — сразу расплылись в улыбке уста девичьи при виде обожаемого лика, смущённо как-то, робко; опустила Саша голову чуть, взгляд отведя с улыбкою на устах, подошла ближе, рядом встала. Теофил отвлёкся от яро доказывающего что-то Черносмольного, взглянул на неё растерянно да ухмыльнулся затем, засунув руки в карманы шорт: — Проснулась, спящая красавица? Добро! А мы, вишь чего, лясы покамест точим. — О чём говорите? — поинтересовалась девушка, улыбаясь по-прежнему да глядя на козлоногого мужчину с огоньком лукавым в очах своих тёмных. — Да вот, горемычному не любо чего-то, — кивнул Теофил на Черносмольного с насмешкою мирной да выудил руку левую из кармана, приобнял Сашу радушно да к себе прижал крепко, потрепав за тощее плечико. Девушка зарделась смущённо тотчас, а Хозяин болот, от Белиала сдержанного отвлёкшись, к козлоногому повернулся решительно, взмахнул рукою с досадой: — Да чего возимся-то мы с ним, козлиная борода? Не любо ему наше общество, так и полно, уедем давай восвояси! — Экий ты простой, — покачал головой Теофил. — А ежели загибнет болезный во своём странствии? Чёрт знает, какая опасность ждать на углу ином может! Не гунди! Ну чего? — обратился он к Белиалу мрачному бодро. — Давай колись, куда путь держишь! Помедлил шаман поначалу, взглянув на дружелюбного мужчину с досадою едва уловимой, затем голову поднял, взглянув на светило в высотах небесных задумчиво, с тоскою некоей, сжимая в руке посох странный наковальней книзу, а после вздохнул глубоко да и ответил ровно: — Сначала…в град один мне нужно. — Ну и добро! — порешил Теофил, мотнул головой в сторону джипа подле тротуара, по-прежнему обнимая смущённую Сашу. — Залазь, сердешный! На ходу разберёмся! Взглянул Белиал на козлоногого молча, хмыкнул, ухмыльнувшись едва заметно, а Черносмольный хотел было возразить нечто, да затем вздохнул недовольно, рукою махнул да отвернулся ото всех обиженно.***
Ни одну из «мыслительных» операций, которые мы приписываем «разуму», до сих пор не удалось прямо связать с какой-то частью мозга. Если мы в принципе не можем понять, как именно психическое возникает вследствие деятельности мозга, то не логичнее ли думать, что психика вообще не есть по своей сущности функция мозга, а представляет проявление каких-то иных — нематериальных духовных сил? © П. К. Анохин, академик.
Яркое, тёплое во свету своём солнце давно взошло в зенит над градом испанским, над столицей его непосредственной, Мадридом значащейся, яркостью своею улицы озаряло людные да царило погодою тёплою, глаза слепило сияньем да грело уютно, и пестрела столица под светилом сим многообразием жития наземного, улицы да проспекты кишели горожанами несметными, пешими да на авто разноцветных по дорогам асфальтовым несущимися, вдоль улочек да бульваров здания всяческие друг к другу тесно высились, богатые архитектурным разнообразием, красивые, вычурные поменее да поболее, меж ними древа нередко проглядывали зелёные, ухоженные, яркие, и шумел град человеческий житием своим, жил да здравствовал под светилом пестротой суматошною, красотами манил непривыкший глаз, — ведь сколь же здесь разнообразных архитектурных памятников! Сколь же фонтанов здесь, дворцов, музеев, парков! Людом человечьим воздвигнуто городов количество несметное, и всякий город от иного непременно отличен, хоть и лучше городов всяческих бескрайние просторы природные для души живой, от суеты да духоты к свободе упорно стремящейся; всякий город историю свою в себе затаил, особую, издревле да по век нынешний несёт он в себе тысячи судеб, миллионы событий минувших, свидетель бесчисленных рождений да смертей, печалей, трагедий, радостей; всякий город на свете этом — то храм да памятник истинный, исполненный голосами живых да мёртвых, навеки запомнивший эпоху всякую да сокрывший в себе миллионы тайн жития человеческого. Но изо всех бульваров роскошных, из всех дворцов да иных примечательных мест ныне одно интересует нас пуще прочих: ежели добраться до одного из культурных центров, до пересеченья улиц нескольких главных, средь коих непременно окажется Пасео дель Прадо, бульвар известный, — углядишь непременно на перекрёстке данном площадь Сибелес просторную, вес да значимость имеющую во глазах горожан да туристов издревле; посередь площади данной фонтан роскошный высится, в центре его — статуя богини Кибелы, олицетворения природы-матери, восседающей в повозке о двух львах; а за фонтаном сим — дворец Сибелес непосредственный, роскошный, светлый, великий да изящный одновременно, пестрящий башенками, пилястрами на колоннаде, оформленный гербами испанскими да семи провинций в окружении статуй апостолов; в башне главенствующей часы круглые сидят да стрелками крутят, глядят на дворцы соседние, и каждодневно открыто здание это для посещения да экскурсий, на то несмотря, что мэрией городской является. Однако не узрит глаз человечий, незрячий да несведущий, что подчас одно за собою другое скрывает с изнанки: ежели мысль направить в русло нужное да вкруг себя обернуться умеючи, да ежели на дворец Сибелес взглянуть опосля оборота, узришь тотчас, что цвет белый на иной вдруг сменится разом, окрасится здание уверенно в цвет чёрный, мрачный, а часы круглые, что на башенке с каждой стороны имеются, обратятся внезапно очами огненными, по одному на стороне всякой, и зрит дворец иной глазом каждым на град молчаливо, да отныне по-иному зовётся: Селебис; ибо ежели глянуть на название прежнее в зеркало, то отразится оно именно таковым образом. А в чертогах Селебиса, по коридорам да помещениям роскошным, черти да бесы снуют рогатые, разномастные, клыкастые, страшные, каждый делом своим каким-то занят, службу несёт своему господину, архидемону да адову лорду, что из дворца сего народом своим распоряжается издавна, Сатаной на пост важный назначенный: ежели устремиться по коридорам далее, то выйдешь вскоре к кабинету некоему, и кабинет сей мэру принадлежит как будто; впрочем, именно таковым словом и именует себя Паймо́н, адов лорд тот самый, о коем и зашла нынче речь: развалился он в кресле с высокою спинкой за столом из тёмного древа да ноги козлиные чёрные на стол сей по-хозяйски закинул, потягивая дым смолистый из сигары в руке самозабвенно. Облачён Паймон в костюм классический да чёрный, под воротом рубашки белой галстук тёмно-малиновый красуется, во лбу мэра названного рога сидят невеликие, волосы короткие — цвета чёрного, брови — прямые, нос — небольшой, курносый, глаза — крупные, тёмные, тенями очерчены на округлом лике, но особливо то примечательно в товарище этом, что ростом он невысок изрядно, словно бы ещё мальчишкой будучи расти перестал напрочь да так и остался, лишь ликом возмужав, да и то своеобразно, впрочем. Взяв со стола бумаги некие, пробежался Паймон по ним взглядом, серьёзность изобразив да насупив брови, полистал документы какое-то время, затем прочь бросил, за себя куда-то, так, что разлетелись листы белые подле стола по полу, да крикнул требовательно, встряхнув рукою с сигарой: — Боня! Спустя миг некий стук копыт из коридора заслышался торопливый, всё ближе становился да отчётливей, а затем раскрылась дверь кабинета, и втиснулся в проём дверной зверь престранный, чёрный весь аки смоль, рогатый, обширный: в общем-то, то, видать, верблюд одногорбый был, дромадером значащийся, — оное по морде верблюжьей читалось отчётливо да по горбу на спине; да только рога во лбу его сидели козлиные, очи — огни красные из тьмы какой-то, а помимо четырёх конечностей верблюжьих две пары рук у зверя сего имелось — под шеей спереди да из боков. Вильнул дромадер лохматый хвостом приветливо, длинным, гибким, со стрелочкой на конце, да гыркнул вопросительно, ибо речью не владел иною. — Принеси, — повелел ему Паймон деловито, указав в сторону шкафа подле стены, справа, сам же бокал на ножке длинной из ящика в столе выудил, на стол поставил гулко, соизволив, наконец, сесть в кресле нормально, свесив вниз ноги козлиные. Послушался дромадер хозяина, к шкафу прошествовал, достал с полки бутыль вина некоего, вручил мэру вежливо. Ухмыльнулся тот, за бутыль взялся, налил вина в бокал, пробку откупорив прежде, а затем порылся в ящике снова усердно, вытащил из недр его банку взбитых сливок внезапных да щедро запенил ими содержимое бокала винного. Верблюд демонический улёгся подле кресла тем временем, голову рогатую положил на пол, на хозяина участливо поглядывая, а тот, откинувшись на спинку кресла с довольной улыбкою, в одну руку бокал взял, в другую — телефонную чёрную трубку, номер некий набрав прежде, да и протянул лукаво, нагло, едва заслышал, что на том конце провода ему ответили: — Здра-авствуй, Лилит! Не помешал? Как дела твои? Слу-ушай… — он повертел в руке бокал с самодовольной ухмылкою на устах, глядя, как переливается вино от края к краю под громадою взбитых сливок. — Как насчёт заскочить ко мне вечерочком? Ну как зачем! У меня тут джакузи одно имеется… Если вина в него заместо воды нафигачить — так весело будет!.. Ну да, для тебя! Ну да, со мной… — осёкся Паймон вдруг, прекратил бокал в руке покручивать, пред собой в одну точку хмуро уставившись, а затем разозлился, рявкнул обиженно: — Что?! Да сама ты карлик! — и бросил трубку на рычаг обратно, не стал дожидаться ответа. Сжав в пальцах бокал стеклянный, надулся Паймон всерьёз, съехав в кресле чуть вниз хмуро, пробурчал оскорблённо: — Курица… Дромадер Боня тихо фыркнул на полу по-верблюжьи, видать, в поддержку да с согласием участливым. Вздохнул Паймон, взглянул на пенную горку взбитых сливок в бокале, вновь взгляд отвёл, размышляя о чём-то, да, язык высунув, лизнул пару раз сию воздушную шапочку. — И чего ей не нравится… — пробормотал он уязвлённо. — Я мэр или кто? Ладно, если б безродным бродягою был… А так? Ну и цаца… Хотя!.. — он повернул голову, обратившись к дромадеру да бровь изогнув. — Чтоб забраться на дылду такую — и века не хватит! Она меня не достойна и вовсе! Верно? Боня фыркнул ещё раз. — Ну вот, о чём и говорю я! — развёл Паймон руками, кивнув уверенно, усмехнулся с показною весёлостью, отпил вина из бокала, нос испачкав во сливках взбитых. — Да со мной любая!.. — Мистер мэр… — возник вдруг в дверной щёлке некто из приспешников паймоновых местных. — К вам можно? Там… — Вон пошёл! — рявкнул Паймон немедля, замахнулся бокалом да и метнул им в рогатого тотчас. Тот отшатнулся прочь, захлопнув за собою дверь, на товарищей своих обернулся, что с ним пришли за компанию, да глаза закатил с презрением: — Царь во дворца… Похмыкали все с пониманием, ибо начальник-самодур — то всегда горе, да и разошлись кто куда, восвояси; что ни говори, а не уважали своего господина во дворце этом бесы-прислужники, ибо одно дело, когда гавкает начальство за дело, само при этом ответственное, почтенное да достойное; но дело совсем иное, когда сидит в начальничьем кресле крикливая пакость, по делу ничего не могущая, а только титулом своим бахвалящаяся, — такого бы пинком под зад да прочь, ибо не лидер то, а какой-то деспот, который подчинённых своих не ведёт до вершин — такого самого на горбине тащить туда надобно. Разбился бокал о дверь захлопнутую, расплескал вино повсюду, осколками на пол со звоном пал. — То-то! — погрозил Паймон двери пальцем с ухмылкою самодовольной, надменной. — Суются тут, понимаешь ли! Я занят! Поразмышляв о чём-то с минуту, стол оглядев, на коем документы лежали разнообразные (впрочем, быть может, для виду лишь, ибо не вели демоны документаций обыкновенно, то людскою придумкой было, но Паймон считал, спецом для этого фильмов людских насмотревшийся, что коли мэр он, знать, документы на столе его должны быть непременно. Впрочем, он не разумел даже то, что такое эти документы и вовсе да для чего надобны), карандаши, ручки, сигары да телефон, вздохнул Паймон, с кресла слез да неспешно ко двери слева направился, заложив руки за спину деловито. А дверь эта была путём кратким до смотровой площадки на башенке главной, специально Паймон её соделал, ибо чрез коридоры дотуда ему либо лень было шествовать, либо отчего-то неудобно под взорами подчинённых чертей да бесов, что непременно, обязательно, извечно выше него, Паймона, были по своему росту! И свысока глядели, и бесстыдно высились, да впрочем, в итоге надоело сие мэру уязвлённому страшно, и приказал посему он следующее: при нём всякий из приспешников так пригибаться обязан, дабы выше него не быть ни на дюйм. Приказ сей приняли с трудом да скрежеща зубами вострыми, но делать-то нечего, начальник же, самим Сатаною поставленный… Но всё равно лишний раз не хотелось Паймону выходить из своего кабинета. Ибо услыхал он прекрасно этот зубной скрежет, а посему издавна под подушкою во своей кровати хранил топор, пистолет и нож — ну так, на всякий случай. Прошёл Паймон во дверь вышеназванную, вмиг вышел на площадку смотровую, на центральную дворцовую башенку, там подошёл к краю, к бордюру, забрался на скамеечку малую, что поставлена там была специально, облокотился на бордюр да взглянул на представшую взору площадь чуть растерянно, печально, но с некою странной надеждой. С площадки сей вся площадь Сибелес представала пред взглядом зрящего аки на ладони, чудесная видом, богатая красками: фонтан примечательный посередь журчал струями водными, впереди дворцы иные высились, машины сновали по проезжей части, люд гулял беззаботно, не ведающий, что с изнанки смотрит на них адов лорд настоящий, столь рядом, что в голове не укладывалось даже. — Высоко… — протянул Паймон задумчиво, разглядывая пёструю площадь. — Да-а… — вздохнул он спустя минуту тяжко. — Выше всего на свете… — да и опустил голову понуро, отчаянно, горько.***
А тем временем джип красный да мощный нёсся всё далее от границы Мадрида да в центр, добравшийся до града сего столь быстро, что пассажиры рогатые не сразу и уразумели произошедшее. — Нифига себе! — вытаращила глаза Саша удивлённо, узрев незнакомые городские пейзажи. — Как ты сделал это? — поглядела она на Теофила бодрого, что крутил руль беспечно, лавируя меж потоком людских авто. — А вот! — усмехнулся козлоногий весело. — И мы не пальцем деланные! Правда, не всякий раз получается покамест. Бывала здесь прежде? — Не, ты что… Я за границей не была ни разу. — Ну, подивись окрест заодно. Улыбнулась Саша робко, перевела взгляд наружу, в окно смотреть принялась с интересом, краем уха порою слыша, как ворчит Черносмольный в кузове да скрипит пером в записной чёрной книжечке. — Смотри! — воскликнула вдруг Саша вскоре, когда проносился джип красный мимо парка некоего, что, впрочем, под именем Рэтиро здесь значился. — Чего такое? — откликнулся Теофил немедля. — Ангел! — Ась?! — опешил козлоногий тотчас, руль крутанул резко, так, что закрутило джип мощный да занесло на тротуар невольно. — Да блин, не живой! Каменный! — поспешно пояснила Саша, вцепившись руками в сиденье. — А-а! Экая забава… Ясней выражайся, прелестница! — усмехнулся Теофил, покачав головой мирно да обернувшись на Белиала невозмутимого, что придержал за край мантии Черносмольного, едва не вылетевшего из кузова прочь. — Вылазьте! — велел им козлоногий бодро, похлопав рукой по перегородке металлической. — На ангела глядеть будем! Да и впрямь из джипа все вылезли, в парк зелёный направились тотчас, а там и фонтана достигли некоего: встала Саша первее всех, спрятав руки в карманы толстовки, перед фонтаном с широким бассейном, голову подняла чуть, посмотрела на крылатую статую: на пьедестале высоком, из коего, из пастей неких чудовищ, струи воды лились в бассейн фонтановый, фигура ангела нагого на камне свой стан изогнула; крыла раскинув, змием жутким оплетённый по чреслам, воздел мужчина руку трагично, во крике раскрывший рот, а власы волнистые ветром к высотам вьются; и трагедия в изваянии каменном явственна для взгляда стороннего, тревожна сия картина да одномоментно прекрасна своей красотою. — Эвона как, — Теофил встал рядом с Сашею, засунув руки в карманы шорт да глядя на ангела растерянно. — Стенает, горемычный! А чего с ним такое? — Это ангел падший, — раздалось за спинами товарищей. Обернулась парочка эта, посмотрела на Белиала мрачного, статного, что позади остановился, посох в руке держа; прежде на статую смотрел шаман спокойный, затем опустил взгляд, Теофила с Сашей окинул взором пронзительных глаз. — Творение рук архитектора человечьего. — Падший? — поднял брови козлоногий. — Люцифер, — ответил Белиал на это. — Да прям! — удивился Теофил искренно, обернулся на изваяние снова. — Друг мой сердешный? Таким был? — Таковым его увидел скульптор. — Погодь, — сообразил Теофил, нахмурившись, вновь посмотрел на Белиала сурового. — А ты ведь, никак, при нём был тогда. Вместе с ним с Небес вас турнули. Так? Хмыкнул Белиал сдержанно, глядя на козлоногого мужчину задумчиво, да затем и склонил чуть голову: — Верно. — И чего же? Он и правда выглядел…так? А откуда взял лик козлиный? — Лик статуи сей чем-то схож с его прежним ликом. А козлиный — то Божья придумка, Инкуб. В наказание за самоуправство неугодное. — В наказание… — протянул Теофил задумчиво да понуро как-то. — Ну и гнида, треклятый Боженька… «Дак заслужил ведь он это, родной» — раздалось в голове в ответ внезапное. — Да отвали ты! — отмахнулся Теофил машинально, не спохватившись даже. Все посмотрели на него как на дурного, опешив малость, да ничего не сказали. — Ведаете ли… — вздохнул козлоногий тоскливо да тяжко, обернувшись к статуе да снова поглядев на искажённый криком мужеский лик. — До сих пор уверен я… Что надобно им просто друг с другом поговорить. Он замолчал на минуту, и никто покамест не решился молчания сего нарушить, стояли Саша, Белиал, Черносмольный да Бафа вокруг Теофила да глядели, как разглядывает козлоногий с печалью во взгляде этом статую Люцифера, ангела падшего, изваянного из гранита, бронзы да камня, навеки во крике горьком застывшего, в моменте падения, увековеченном искусной рукою мастера да посему никогда не достигнущем конца. — Чего бранятся… — сказал Теофил, наконец. — На кой?.. Пустое… Ненависть выдумали да друг на друга дуются… Какая-то дурость… Когда б помирились — глядишь, и мир изменился бы к лучшему. А то извечно так, Тьма да Свет едины, но в единстве своём друг с другом грызутся… А им бы не биться друг с другом, а принять да дополнить без ссоры. Вот энто я называю гармонией. Слышь, гнида? Тебе говорю, — добавил он вдруг нежданное. «Слышу, родной, слышу» — раздалось беспечно в ответ. Саша, Белиал да Черносмольный переглянулись друг с другом растерянно, но заострять внимание на странности товарища покамест никто не решился. — Ну чего, припадошный, — обернулся Теофил к Белиалу тем временем. — В град нужный прибыли, куда теперича? Посмотрел на него Белиал невесть с какою эмоцией, но затем ответил: — К площади Сибелес. Там дворец стоит белокаменный. Но с изнанки он чёрен аки сажа, и в изнанке сей сидит Паймон, адов лорд известный. К нему мне нужно. — Экая забава! И как же явиться к нему хочешь? Добром али силою? Помолчал Белиал малость, глядя на участливого товарища серьёзно, да сказал затем: — Силою. — Хе-хе, по́нято! — ухмыльнулся Теофил решительно, стянул пиджак клетчатый да вместо него накинул вдруг на плечи плащ свой коричневый, нараспашку оставил да со стоячим воротом. — Вещай, куда ехать надобно!***
Долго стоял Паймон понурый поникшим, опираясь о бордюр на смотровой площадке, думал о чём-то да на площадь бросал поминутно взгляды, на город шумливый, столь полюбившийся ему давно когда-то, ещё во времена незапамятные; множество веков искал себе Паймон пристанище на земной тверди опосля своего падения, на Небесах да при Господе бывший одним из Властей; по многим путешествовал землям, с тех пор изменившимся кардинально, до неузнаваемости и вовсе, а сам… почти и не изменился, пожалуй. Издревле да со времён падения с Люцифером, когда являлся к людям, под маскою женской прятался, лик настоящий стыдливо за нею скрывая, — а отчего же страшился собою к человеку выйти? Сам не зная, по какой и причине-то, но осуждения боялся стороннего, упрёков да ненависти во свою сторону, а маска — она будто щитом от сего служила, ведь маске всю злость да укоризну высказывали, а не его, Паймона, лику действительному да настоящему. А коли такое дело, зачем и пал тогда? Да попросту душила несвобода Небесная, в коей живут там все ангелы Божии, а Люцифер, Сатанаил прекрасный, свободу пообещал от гнёта. По сути, своё обещанье он выполнил. Свобода… Видать, и впрямь стократно лучше за маскою прятать свой лик, на земле свободным гуляя, чем открытым жить, но в подневоле да клетке, соделанной рукою властною. Но ежели на Небесах будучи корил себя Паймон, при Господе робкий, за то, что не может из подневоли сам, своими силами, выбраться, подобострастие изображая пред Богом, — то, падший на твердь земную, за то себя уже сживал со свету, что не сам возглавил сопротивленцев этих, а покорился уверенному да сильному Люциферу. Покорился!.. И до сих пор под его началом правит, получивший свой титул за преданность шибкую… А что преданность? Клонись к земле пред сильным да делай то, что велит он, вот и вся тут преданность, вот и вся тут наука… И самому от себя в то же время гадко. Власть… Прерогатива сильных, алканье слабых. О, Люцифер… Ни страха в нём не было, ни трепета, ни раболепства пред ликом всесильного Господа, когда вышел он против, вышел, ибо так возжелал, правомочным на равенство с Господом себя посчитав. А он, Паймон… Да что он? Извечно одна да та же песня где-то в мышце сердечной: жаждется власти, с помыслом всем доказать, чего он в самом деле достоин… Да в тот же миг и струнка подлая некая дёрнется, словно в отместку: «червь ты без права на власть! Червь, грязь, ничто да ничтожество!»… О, но разве Люцифер кому-то да что-то доказывал? Великий, твёрдый во решении собственном, шёл он вперёд да вёл за собой сотни, и глядел на него Паймон из гущи сотен сих очами завидущими, глядел, малый ростом, незаметный, но амбициозный несоизмеримо с ростом невеликим этим, мечтающий, что когда-нибудь таким же великим станет… Но… Стал ли?.. Стал ли?.. Очнулся Паймон от дум самоуничижительных вдруг, ибо заслышал оклик характерный из-за спины да рядом. Обернулся мэр поспешно, Боню узрел лохматого, вопросил недовольно, надменно: — Чего тебе? Поревел дромадер протяжно, глядя на хозяина огнями очей кровавых, и нахмурился Паймон, уразумев это рёв таковым, будто словесами верблюд демонический ответил понятными. — Ладно, иду, — кивнул он, слез со скамеечки да за Боней в кабинет свой направился. Там сходу увидал он рогатых прислужников у двери приоткрытой, в щёлку со стороны коридора они молчаливо поглядывали. Махнув рукой им, дабы заходили уже, забрался Паймон на кресло с усилием, ибо высоковато оно для него было, уселся, поправив деловито галстук, руки в замок сцепил, положив на стол, да вопросил, брови подняв с показною серьёзностью: — По какому вопросу отрываете меня от дел? — Ваше высочество… — начал тревожно один из пришедших, да тотчас второй перебил его: — Там это… — Мы видели!.. — встрял третий, но Паймон рявкнул тотчас: — По очереди! И все трое затихли разом; переглянулись друг с другом, да в итоге выдал первый с тревогою: — Белиал к Вам идёт, господин. — Белиал?.. — переспросил Паймон, нахмурившись непонимающе. — А…это кто? — Один из лордов, с Господином Наипервым падший! — Что-то я не припомню такого… Ну… и что? — мэр развёл руками с самоуверенностью деланной беспечно. — Выйдите да прогоните прочь! С добром ли он, со злом ли — прочь! Сами знаете! Не нужны мне тут гости! Переглянулись рогатые снова, помялись малость, да затем второй произнёс нерешительно, голову косматую чуть опустив: — Дак… Ваше Величество… Коли имя его ничего вам не говорит… Может, иное скажет… — Ну? — недовольно изогнул бровь Паймон. — С ним вместе… — напряжённо продолжил бес. — По душу вашу… Теофил Хакасский несётся угрозою… Лишь миг краткий понадобился Паймону скептичному, дабы уразуметь да вспомнить, кто под именем данным значится. Вытаращил глаза он испуганно, так и не сдвинувшись с места, уставился на рогатых в тишине гробовой кабинета невеликого этого, а затем мигом сорвался с места, по ящикам стола лихорадочно шарить принялся в поисках чего-то неизвестного под взглядами напряжённых прислужников, захрипел гласом севшим в ужасе малодушном: — Что?! Что?! Где он?! Зачем он?! За что?! Бежать! Нужно бежать! Немедленно! Собирайте все силы! Машину мне! Живо! Живо, сказал я! Кинулись рогатые из кабинета прочь, но тут же вломились обратно, дверь захлопнули, навалились, дабы со стороны коридора никто её открыть не смог, но увидал Паймон перепуганный тотчас, из-за стола боязливо выглянув, как выбили вдруг дверь крепкую оттуда ногою, пинком мощным, и повалились рогатые наземь, под дверью погребённые этой, а в кабинет по двери сей шагнул Теофил неожиданный, улыбающийся, бодрый, во плаще своём длинном да с пистолетом стальным в руке. Задрожал Паймон немедля, за стол обширный сиганул обратно, под ним во страхе спрятался, моля Дьявола да Бога разом, чтобы не нашёл его ныне враг безжалостный. Боня же, стоявший подле двери, ведущей к башне, ощетинился весь, зарычал, обнажая клыки свои вострые, однако вскинул Теофил руку с пистолетом мгновенно, нацелил дуло на дромадера чёрного, выдал весело: — Экое чудо заморское у тебя в питомцах! Ау, горемычный, выходи! Я так, лишь поздороваться! — Схватить! — завопил Паймон истерично из-под стола тёмного, дабы те черти да бесы, что в коридоре всяк должны были иметься, кинулись спасать начальника. Однако все эти несчастные давно уже были по сторонам раскиданы, в каждом из тех коридоров дворцовых, по коим путь Теофила пролёг до кабинета мэрского. — А, вот ты где! — ухмыльнулся козлоногий, поглядев на стол, да тем временем прошли в кабинет Черносмольный с Сашею, встали по бокам от товарища молча; девушка тотчас пистолет чёрный в дромадера нацелила, Хозяин болот же дубину сжимал в руке крепкую, то в одну сторону обращался, то в другую, да наготове держал оружие незамысловатое это, восклицая поминутно: — А ну! А ну! Подходи, супостат! Не походишь?! То-то! То-то! — Да уймись ты, сердешный, — бросил ему Теофил с усмешкою. — Супостат уже давно повыветрился. Под плащом его Бафа поднырнул тем временем, из проёма дверного появившийся, подскакал мирно ко столу крепкому, обогнул, узрел Паймона под ним дрожащего, что голову аж закрывал руками зачем-то; пристукнул козлик копытцами передних ножек да выдал требовательно: — Ме-е-е! Вздрогнул Паймон, обернулся на звук, но ничего и не успел соделать более, ибо подле козлика чёрного возникли вдруг ноги козлиные крепкие да покачивающиеся полы плаща, — то Теофил ко столу шагнул, обошёл по-хозяйски, нагнулся затем да за шкирку мэра оттуда выудил; поднял он архидемона в воздух, с интересом разглядывая да ухмыляясь беззлобно, а тот завопил, забрыкался, повисший в воздухе беспомощно, заголосил перепуганно да сразу: — Не убивай! Не убивай! Что угодно сделаю, только пощади, пощади, молю! — Да не надо мне от тебя ни черта, горемычный, — усмехнулся Теофил, наблюдая за вопящим мэром. — Это вон, товарищ хотел побеседовать. Открыл Паймон глаза, доселе зажмурившийся от страха, да и узрел, как прошёл во проём дверной Белиал великий, сильный, статный, посохом в пол упёрся, наковальнею кверху поставив, да взглянул сверху вниз на перепуганного архидемона, за шкирку поднятого Теофилом в воздух. — Белиал! — раскинул руками Паймон сходу, засмеявшись нервно, с напускным радушием. — Белиалушка!.. А я тебя сразу узнал, сразу хотел пригласить!.. Мне сказали, что идёшь ты ко мне, что ты в городе, так я сразу хотел стол накрыть да кушанья приказать соделать!.. — Хе-хе! Брешет! — выдал Теофил весело, подняв брови. — Нас во всеоружии встретили, да так ли гостей привечают? — Я… Я… — уразумел Паймон, что тут уж вряд ли удастся выкрутиться, а посему завыл с новой силой, зажмурившись: — Ой не губите!.. Да что же такое-то, братья?!.. Да когда бы зло вам причинил какое!.. — Утихомирься, Паймон, — подал голос твёрдый Белиал серьёзный, мрачный, глядя строго на стенания мэра несчастного. — Я пришёл не за жизнью твоею. — А зачем?.. — всхлипнул Паймон жалостливо, взглянув на шамана робко. — За камнем пурпурного цвета, что во короне твоей сидит, — последовало в ответ неожиданное. — З-за… камнем?.. — растерялся мэр. — За аметистовым?.. — Да. — Но. зачем тебе?.. — А это уже не твоё дело. Помолчал Паймон с минуту во смятении, покачиваясь в воздухе над полом беспомощно, затем на дромадера обернулся лохматого, в коего Саша из пистолета уверенно целилась, дабы ничего тот не соделал ненужного, после на Теофила глянул несмело, на Белиала посмотрел растерянно, а затем и сказал покорно: — Ну хорошо, ладно… Я отдам тебе камень, только на ноги меня поставьте. Кивнул Белиал спокойно, и опустил Теофил руку тут же, выпустил из захвата крепкого ворот пиджака чёрного, и очутился Паймон стоящим на ногах копытных; поджал он губы мрачно, вновь узрев, сколь же мал он ростом рядом с демонами сими рослыми — ведь Теофилу он и вовсе чуть выше пояса! О, унизительно! Невыносимая несправедливость, страшная!.. Вздохнув тягостно, за стол Паймон направился, дабы, видать, исполнить обещанное; вот только едва нагнулся он к одному из ящиков, как увидал, что ослабело внимание к нему со стороны врагов жестоких этих, отвлеклись, помыслившие, будто опасности никоей и вовсе не может быть более; и разом прыгнул вдруг Паймон к дромадеру чёрному, за седло схватился, что на нём, на горбу, сидело, и рявкнул спохватившимся товарищам: — Хрен вам, а не камень, клоуны! Вскинул Теофил пистолет свой немедля, да только полыхнули огни красных глаз дромадера, крутанулись по кругу единому, и исчез Паймон с верблюдом вместе во всполохе чёрного дыма, столь быстро, что не успел козлоногий соделать и выстрела. — Твою мать! — ругнулся Теофил сердито, Белиал же скомандовал вдруг повелительно: — На площадь! — и кинулся в коридор обратно. …Гурьбою выбежали они из дворца наружу, встали там, оглядевшись, да и тотчас заприметили искомого: возник Паймон над фонтаном богини Кибелы, что в повозке о двух львах восседала мирно, рухнул вниз да на руках её расположился гордо, положив ногу на ногу да руки на груди скрестив, крикнул надменно, на компанию рогатую глядя: — Думали, будто я слабак какой-то?! Будто можно так просто войти ко мне в покои да взять всё от меня, что лишь взбредёт вам, сволочи?! — он поднялся с рук богини ловко, встал там, всплеснул руками гордо: — Я Паймон! Мэр, король и бургомистр! И раз покусились вы на мне принадлежное — что ж, давайте проверим, кто достойней из нас окажется! Ты! — ткнул он пальцем в Теофила с ухмылкою мрачной. — Инкуб Верховный да лорд адов! На бой я тебя вызываю, и коли нужен дружку твоему камень аметистовый из моей короны всерьёз — жду тебя у равнины Мегиддо! Там и выясним, кто главнее! И со словами этими подпрыгнул он в воздух резво, кувырнулся да и пропал бесследно, доселе, страхом скованный, об умении этом позабывший напрочь, а ныне овладевший заново. — «Кто главнее»? — вопросил Теофил после молчания минутного да всеобщего, обернувшись растерянно на товарищей притихших. — А на кой мне выяснять это надобно? — Да видать, не тебе, рыжий бес, — подал голос Черносмольный, почесав затылок невидимый с досадою да сферу к себе прижимая бережно. — А чудиле этому только! Хмыкнул Теофил, нахмурившись чуть, перевёл взгляд на Белиала мрачного. Тот на взгляд сей ответил спокойно, и с минуту глядели они в глаза друг другу зачем-то, будто разглядеть там оба пытались что-то. — И чего, всерьёз тебе нужна эта цацка? — спросил Теофил, наконец. Белиал не ответил, кивнул лишь уверенно. — Мне не нужна твоя помощь, Инкуб, — сказал он всё же в итоге. — Я один собирался в путь и никого за собою не звал. Отойди да уведи своих подопечных. Я один пойду далее да сам с ним сражусь. Усмехнулся Теофил на это, покачал головой с укором: — Не-е, сердешный! Так просто ты от нас не отвяжешься!***
Раскинула равнина великая земли свои на километры многие вдаль да вширь в чертогах границ израильских на востоке обширном да солнечном; и войско рогатое близ Мегиддо обосновало свой легион под солнцем палящим да жарким: выстроились рядами воины короля Паймона, все в латах да с оружьем вострым, ждут терпеливо начала битвы, но друг на друга недовольно поглядывают, с ноги на ногу переминаются странно; ибо умирать им за своего господина ни ныне, ни когда-либо и вовсе не хочется, потому как никто из воинов этих своего господина не любит, жизнь свою за него отдавать не жаждет, на смерть не желает биться. А сам Паймон позади легиона на дромадере демоническом высится, гордо восседает на горбу его, облачённый в обширную царскую мантию, что пурпурным полотном с дромадера свисает длиною да мехом белым кутает паймоновы плечи; на голове короля да мэра корона сверкучая да златая сидит, но велика ему, однако, всё время на бок кренится да свалиться норовит вот-вот; в правой руке держит Паймон златой скипетр, в левой — державу круглую, а вкруг дромадера чёрного музыканты стоят разномастные, с трубами, лютнями, гуслями, а один из них заместо инструмента музыкального флаг на древке сжимает в руках усердно, и чёрен флаг сей, а на полотне его сигил персональный начертан златом. А вскоре и замельтешил кровавым пятнышком невдалеке джип мощный да красный, всё ближе со временем он становился, да в итоге и затормозил подле невеликого холмика, на коем растительность зачиналась скудная с низкорослыми кустистыми древами. Вышли из джипа товарищи рогатые, Теофил повелел всем остаться на холмике, сам одёрнул небрежно ворот плаща своего длинного да и направился с холмика к равнине вниз, с любопытством окрест оглядываясь. Встал Теофил в итоге напротив войска вражьего, вдалеке, но не шибко, окинул взглядом спокойным сей легион, Паймона позади заприметил да хохотнул добродушно: — Эк ты вырядился, сердешный! Жарковато тебе, небось, в этой тряпке! — Нормально! — отозвался Паймон громко, чуть насупив прямые брови, ибо не того эффекта ожидал в ответ на вид свой богатый добиться. — Войско своё зови, Инкуб! Пора уже начать нашу битву! — Войско? — поднял брови Теофил удивлённо. — Да на кой? — Ой башка дурная! — покачал головою Черносмольный с холмика. — Да нешто не помнишь ты, юродивый, чем заканчивалась всякий раз твоя самоуверенность?! — окликнул он товарища, всплеснув руками сердито. Белиал прошёл чинно мимо, сел спокойно на холмике этом, ноги скрестив в позе лотоса, посох свой рядом положил бережно, руки на колена устроил ладонями вверх да глаза прикрыл затем, очи на ладонях оставив притом открытыми. Саша походила вблизи, да в итоге между ним да Черносмольным села на песок травянистый, спрятав руки в карманы толстовки да глядя на Теофила взволнованно. — Да чего тут звать-то их! — повернулся вправо, на Хозяина болот, козлоногий, разведя руками с досадой. — Управлюсь быстренько да и всё! Велика забота! — Дурной! Зови, кому говорят! — Хе-хе, экий ты настойчивый нынче, — улыбнулся товарищу Теофил мирно, вмиг всю заботу его уразумев, а затем повернулся к Паймону снова, ухмыльнулся решительно да и свистнул громко, приложив два пальца к губам. И узрел Паймон мрачный, как в тот же миг, на зов откликнувшись, повылезали инкубы всякие из земли за Теофилом окрест, из всполохов дымовых повыскакивали, встали гурьбою обширной, полунагие, в улыбках скалящиеся, в руках сжимающие кинжалы да дубины тяжкие. — Ну чего, зачинай наступленье! — крикнул козлоногий мужчина королю бесстрашно, ухмыляясь да засунув руки в карманы шорт. «Ненавижу самоуверенных… — пронеслось в голове Паймона досадливое. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу!..» Глядел он издали на силуэт теофилов на фоне сотен инкубовских ликов, на стать его, на гордость, не видел в облике его ни доли малодушия да дрожи; стоял Теофил, улыбаясь открыто, да смотрел на него, на Паймона, в ответ, прежде войска своего первый, таковой и вовсе, будто на прогулку мирную вышел! О, да раздавить бы эту стать, самоуверенность огненную эту, чтобы более не бередила она своим видом гадким несчастное паймоново сердце! — Вперёд! — рявкнул мэр, взмахнув державой да скипетром. Взревели громогласные трубы в тот же миг, огласили своим кличем окрестности, вскинули воины Паймона мечи вострые да щиты тяжёлые, сомкнули отряды теснее. — За мною будьте, защищу вас, — скомандовал Теофил инкубам своим уверенно, глядя на врага с насмешкою да выходя вперёд лишь пуще. — Да не лезьте на рожон особливо. — Защищайте меня, мои воины! — возопил Паймон, отходя на дромадере назад пошибче. — Вперёд, вперёд, вперёд! И кинулись друг на друга два воинства разных, друг к другу устремились угрозою, первое вёл за собой Теофил уверенный, из всполохов огненных вилы крестьянские доставший, те самые, что носил он с собою издревле; за ним неотступно инкубы шествовали, готовые хоть тотчас вперёд первей броситься да закрыть собою своего господина верховного; второе без лидера во главе своей неслось вперёд громадою, но без энтузиазма особого, впрочем, Паймон же вдалеке на дромадере маячил, выкрикивая команды какие-то да потрясая своим златым скипетром. Шум страшучий воцарился на равнине обширной этой, смешались воедино голоса да крики несметные, когда схлестнулись друг с другом два воинства, когда вторгнулся Теофил, взмахнув вилами резко, во ряды вражьи, протаранив без усилий особливых, да начал умеючи врагов раскидывать; и ныне не было на лике его той злобы, с коей, к примеру, всякий раз на святош он бросался, — нет, к Паймону маленькому, смешному своей показухой, злости у козлоногого не было, ненависти да ярости к нему он не чувствовал напрочь, а посему и сражался беззлобно, с улыбкой весёлой на устах да увлечённый азартом схватки. Видать, и товарищи его, оставшиеся на холмике близ джипа, серьёзности брани этой не чувствовали также, лишь Черносмольный по холму беспокойно маячил, наблюдая за другом издали, да поминутно руками взмахивал, выкрикивал нечто в поддержу, потрясал кулаками да на месте невольно подпрыгивал, вместе с Бафою, что весело повторял за ним прыжки эти с радостным блеяньем, с интересом поглядывая на шумного Хозяина болот. Саша битву глядела молча, сосредоточенно, но без тревоги особой, ибо знала прекрасно, что переживать нынче, скорей, за Паймона надобно, а Белиал, видать, медитировал, не шевелясь даже да оградившись мыслью от царящего шума битвы. Отвлеклась Саша вскоре, прекратила глядеть на брань, запрокинула голову мирно да на небо светлое посмотрела задумчиво. А ведь не столь и давно в высотах немыслимых этих, над этой самой равниною, висел корабль огромный космический, Небеса настоящие да истинные, Господа всамделишного в себе таящие… А ведь и ныне он где-то да есть, корабль космический этот! Незримым висит в вышине непомерной над миром? Али ушёл в пространства иные давно? Да впрочем, что Саше до Бога треклятого этого? Покойно в просторах равнины свободной сей, тепло, безлюдно, лишь битва яростная невдалеке тишину бередит собою; светило небесное греет теплом своим приятно, по небосводу облака кучевые да иные проплывают размеренно, нет здесь суеты городской бесконечной, и любо посему здесь сердцу сашиному, покойно да уютно и вовсе. Вдохнула Саша поглубже воздух пыльный, исполненный ароматами песка да листвы растительной, на Белиала поглядела спокойного, на длани его, в коих очи жутковатые зрачками вертели светлыми. — Хорошо тут, да? — подала она голос мирно. Очи крутанулись, на неё воззрились одномоментно, да там и Белиал уж глаза открыл, повернулся чуть к девушке, взглянул на неё молчаливо, ровно, голову склонив слегка да глядя на Сашу сверху вниз. — Вдали от суеты всякой. — Добавила девушка, переведя взгляд на битву невдалеке. — Не это ли рай настоящий? — Рай? — переспросил Белиал с интересом сдержанным. — Когда хорошо на душе да спокойно. Помедлил шаман поначалу, наблюдая за Сашей, затем сказал: — Для иного рай — в суете да страстей шумливости. Всякий жаждет персонального счастья добиться, и разнятся эти счастия у личностей разных, ибо у каждого своя дорога. — А зачем ты медитируешь? — повернулась к нему Саша снова. — Созерцаю полноту воплощённой созидательной мысли, — последовал на это ответ престранный. — То есть? Отвернулся Белиал, окинул взором задумчивым равнину великую да обширную, да и ответил в итоге: — Овеществлённая мысль есть начало всякому материальному да нематериальному на свете этом. Мысль есть сила великая, первоначало истинное да величина та, что наипервой да конечной стоит во всяком сущем. Нус*, — шаман поглядел на Сашу снова, руку поднёс к голове спокойно да коснулся когтистым пальцем своего виска. — Разум. Нуль-частица. Что ты видишь пред собой, дочерь Евы? — Ну… — Саша замялась, огляделась, пожала плечами растерянно: — Песок, деревья, небо… Впереди Теофил носится… — Всякая песчинка во песке этом, что ты видишь, есть мысль проявленная, — объяснил Белиал мирно, склонив голову. — Всякое древо, всякое облако, частица всякая, из коих сложились эти древо да облако, есть мысль, ставшая зримою. Всё, что видишь ты пред собою, всё, что есть в этом свете, есть мысль. И Теофил твой, со врагом ныне бьющийся, душа разумная да живая, есть мысль. А созерцаю я всё это во своей медитации оттого, что всякая овеществлённая мысль есть красота да величие непомерные, и быть частью великого сущего — честь для меня да услада. — Частью… — пробормотала Саша задумчиво, хмурясь, озадаченная услышанным всерьёз. — Ведь я есть всё, — добавил Белиал, кивнув. — А всё есть я. И ты есть всё, сестра моя. Я это ты, ты это я, инкуб твой, и тот товарищ шумный… — шаман покосился в сторону Черносмольного беспокойного, — …два воинства сих да противник наш нынешний. Мы все есть части великого Единого да Целого, части огромного плана, одной да той же созидательной мысли. И не принять мне те войны, что издревле сопровождают всякое житие наземное. Ибо к чему эти войны пустые, если все мы — единое целое? Опустила Саша взгляд, озаботившись словами этими, и вдвоём они во молчании общем продолжили глядеть на битву невдалеке да слушать краем уха, как снуёт Черносмольный по холмику, слева, переживая за своего товарища, да как бранится поминутно, спотыкаясь о Бафу радостного. …Паймон тем временем наблюдал за сражением с дромадера своего демонического, поминутно поправляя корону златую на голове сердито да стремясь взглядом из общей гущи Теофила треклятого выцепить. Да, прежде уже наслышан был мэр о товарище этом громком, — появившийся на свете не столь и давно, сатир грязнокровный этот уже успел неизвестным образом укорениться собой в умах и у нечисти мелкой, и у лордов адовых тоже, на слуху оказаться, обсуждаемым стать, объектом пересудов да сплетен. То доносилось до Паймона завистливого, что бес рыжий этот — самого Дьявола кровный сын, то болтали, будто с Папой Римским сразился он в Ватикане бесстрашно, то судачили, будто во связи со священником неким замечен он точно, и правда с кривдою тесно мешались в сих сплетнях множественных, не разумел Паймон, что делать надобно, — завидовать как правде али мимо ушей пропустить как ложь, когда, к примеру, ему доносили, что у Инкуба Верховного целый гарем из мужей да девок имеется, когда утверждали, что в распоряжении его ныне земли да планетарные сферы многие, когда божились да клялись, что вскоре станет он с Дьяволом наравне по силе; разумеется, данные факты были всего лишь сплетнями, ибо ни гаремов, ни земель планетарных у Теофила не было, да и до друга своего наилучшего он не стремился по силе добраться, однако завидовал Паймон ему страшно, порешивший в итоге, что правда иль кривда — не важно, а важно, что говорят о нём, о Теофиле, повсеместно, что волнует умы он да сердца несметные, а он, Паймон, никому и вовсе не нужен, никто о нём не судачит, никоих сплетен о нём не выдумывает. Опустил Паймон взгляд понуро, поглядел на державу да скипетр во руках своих, кои даже держать ему тяжело было, ибо власти атрибуты — большие, а руки, увы, для них малые; да так и остался сидеть покамест, размышляя о чём-то неизвестном. «Но что я хочу и вовсе? — помыслил он печально в итоге, наблюдая, как искрится злато державы округлой во лучах солнечных. — К чему по жизни в самом деле стремлюсь? Ведь я этого даже…не знаю… Кто бы помог мне, разрешил бы кто мою тягость… Мне самому…не под силу… О, Дьявол, да неужто даже в этом я слаб?!..» — Не великовата для тебя животина? — раздалось вдруг добродушное откуда-то слева. Вздрогнул Паймон, опомнился, повернулся на голос резко да и узрел, что стоит подле него Теофил улыбающийся, о вилы опираясь беспечно, а дромадера чёрного инкубы окружили некоторые да прежде кинжалами пригрозили с ухмылками, дабы не рыпался. — Ты!.. — вырвалось у Паймона отчаянно, воззрился он на Теофила внезапного дико, обмер, а тот усмехнулся весело, кивнув на державу со скипетром: — О чём задумался-то так, горемычный? Думы — то дело ладное, но время да место знать им надобно! А то ежели б не в настроении был, так и порешил бы тебя сходу, такого задумчивого! Обернулся Паймон на войско своё прежнее, в надежде, что придёт оно на помощь вот-вот, да увидал обречённо, что повержены воины бедные, по песку распластавшись лежат, а те, что остались в сознании, сидят подле, доспехи с себя поскидывав, да поминутно о чём-то друг с другом говорят устало. — Моё…воинство… — прошептал мэр горько, едва ли не плача да разглядывая павших воинов. — Да не убиты, не куксись, — заверил Теофил с усмешкою, опираясь о деревянные вилы да беззаботно покачивая древком. — Я ж не изувер какой! Мы били не до смерти. — Что?.. — перевёл Паймон на него взгляд удивлённо. — Не… Не до смерти?.. — Ну понарошку, — пояснил козлоногий улыбчиво. И задело слово это вдруг мышцу сердечную паймонову сильно, разозлился мэр, корону на голове поправил да рявкнул сердито: — Ах понарошку?! Так я для тебя пустяк?! Игра всего лишь?! Заревел дромадер Боня трубно да обеспокоенно, обернувшись на хозяина с тревогою, но тот не внял предупреждению этому, таращился на ненавистный улыбающийся лик с обидою дрожащей во гласе да продолжал тираду и далее: — Что за наглость! Что за тупая спесь! Да что ты о себе возомнил, рыжее чучело?! — Экий крикливый! — нисколь Теофил на оскорбление сие не обиделся, убрал вилы во всполох огненный, подошёл к дромадеру пуще да сдёрнул с него Паймона верещащего, вновь за шкирку стиснул, держа подле себя на весу, да и направился беззаботно прочь, шурша длинной мантией короля неудачливого по шершавому сухому песку. — А ну поставь меня, поставь! — не прекращал своей брани Паймон, лишь шибче уязвлённый таковым обращением, руками замахал, метнул в Теофила державою да скипетром бить его принялся, болтая ногами в воздухе. — Я тебе не игрушка безвольная, чтоб носить меня куда захочется! Ты не главный! Это я здесь главнее, Я! Это Я вхож в четвёрку королей вышних, над сторонами света царить поставленных! Это Я живу едва ли не с начала начал! Это Я повелеваю Западом! Это Я выше статусом, Я! Остановился Теофил, доселе всё шагающий беззаботно вперёд да напрочь не замечающий, что бьют его столь отчаянно скипетром; поднёс он Паймона ликом ко своему поближе, скипетр забрав из руки его, да вопросил оробевшего, изогнув с ухмылкою бровь: — Ты? — Я! — бросил ему в лицо Паймон уязвлённо, злобно. — Я! Я! Я! Нагнулся тогда к нему Теофил лишь пуще, к уху и вовсе, да и шепнул ему на ухо мирно, но с насмешкою: — Головка от х*я. Опешил Паймон, замер, прекратил стенать да брыкаться, да и мурашки тотчас по спине его пробежали невольно, комок неприятный подкатился к горлу, слёзы на глаза навернулись предательские. — Ну али говорить попристойнее, — добавил Теофил, выпрямившись да возобновив свой ход непринуждённо далее, — «Последняя буква в алфавите». — Но ты ведь сам-то, ты сам-то! — воскликнул Паймон жалобно, когда бросил его козлоногий подле холма да к Белиалу, с песка поднявшемуся. — Твоё эго ведь прёт безжалостно! Говоришь мне такое, будто дурное это — «Я» души живой, «Эго» по-древнегречески! Или на каком там… Да пофиг! Но посмотри на себя! — мэр поднялся с земли кое-как под взглядами рогатой компании, обвёл руками присутствующих, будто от них ожидая поддержки молчаливой да помощи, глядя на Теофила истеричным каким-то, отчаянным взглядом. — Да ты эгоист наипервый! Что, возразишь?! Да ты всё делаешь так только, как тебе лично хочется, и волей своею на окрестных давишь! А стороннюю волю над собой не приемлешь и вовсе! И после этого говоришь мне такие слова?! — Ты не вопи так, сердешный, — хмыкнул Теофил, стоя напротив него да засунув руки в карманы шорт. — Уши вянут от воплей твоих, ей-богу. Мне-то ничего, но, вон, глянь, с какой укоризною на тебя прелестница смотрит, уважь барышню, снизь громкость. — Да какую барышню!.. — воскликнул Паймон с недоумением злобным, обернулся на товарищей теофиловых да и осёкся тут же, узрев Сашу, что, уши зажав руками, стояла подле прочих да глядела на него недовольно. А почему осёкся? Не уразумел и сам, но замолчал вдруг, таращась на девушку растерянно, ибо сердце странно ёкнуло, а после насупился вдруг да выдал: — А я думал, ты парень. — Сам такой, — нахмурилась Саша тут же. — Так чего ты там втирал-то, милейший? — окликнул его Теофил с ухмылкою. Опомнился Паймон, на него обернулся снова, вновь обозлился да процедил сквозь зубы: — Да то, что мне укоризну твердишь, а чем, скажи на милость, твоё «Я» от моего отлично? Лишь тем, что не вопишь о своём, как я? Так по иному им тычешь, без разницы! — Да в том моё от тебя отличие, — пожал Теофил плечами задумчиво. — Что «Я» твоё вопит-то громко, а стоит ткнуть в него укором, словом бранным, иной силой — так тотчас по частям и сыпется. Вот отчего смешны мне крикуны такие. И им лишь укоризна моя адресована. Замолк Паймон, услыхав объяснение такое, уразумел, зубы стиснул сердито да голову опустил затем горестно. — Так что лучше б таковое «Я» вопило потише, — добавил Теофил тем временем. — Но заместо крикливости крепость свою исправило. А лишь крепким да сильным станет — вот тогда и покричать не грех, ибо иная громкость от крепости истинной родится, смешною не звучит более, да не из уст бахвальством пустым льётся, а гласом иным, не слышным для уха физического. Ну да полно лясы точить, горемычный. Гони цацку, за которую бились. Поднял Паймон взгляд обиженный, узрел, что подошёл к холму кротко дромадер Боня демонический, встал рядышком да невдалеке, переминаясь с ноги на ногу скромно; затем поглядел Паймон на Теофила высокого снизу вверх, узрел высоту эту, буркнул: — С этого ракурса ты ещё уродливей, знаешь ли. — Хе-хе! — выдал Теофил весело, сверху вниз глядя на побеждённого пленника. — Тебе виднее, сердешный, вестимо! Я-то ракурсов таких никогда не видывал! Кольнули слова эти мышцу сердечную паймонову больно, задели гадко; скрестил мэр руки на груди мрачно, взгляд отвёл, а Боня выдал вой протяжный да тихий, печальный какой-то, тоскливый. Заинтересовался тут же Бафа, встрепенулся, поскакал к незнакомцу бодро, встал рядом да мекнул приветливо, задрав рогатую голову да бесстрашно глядя на чудище. Дромадер удивился, поглядел на него, изогнув шею длинную, нагнулся затем, понюхал, — да и завилял хвостом со стрелочкой, когда принялся козлик скакать вкруг него дружелюбно, потрясая перепончатыми крылышками. Обернулись все, посмотрели на дружбу, воцарившуюся столь внезапно меж врагами лохматыми, да улыбнулись невольно, сдержанно, лишь Теофил хохотнул открыто: — Экая забава! По нраву пришлись друг другу! — По нраву… — протянул Паймон печально, задумчиво, окинул присутствующих взглядом странным, с минуту ещё помолчал, а затем вопросил вдруг, на Теофила поглядев опять: — Слушайте… А можно я с вами пойду, а? Повернулся к нему козлоногий, поднял брови удивлённо. — С нами? — переспросил он растерянно. — А на кой тебе? — Да это… — мэр опустил взгляд, потупился. — Вам всё равно камень из короны моей нужен… Ну дам вам его, когда понадобится… Не хочу возвращаться в Селебис. Осточертело сидеть там безвылазно. — А чего же безвылазно? — осведомился Теофил, склонив голову. — Ну… — Паймон замялся недовольно, вздохнул. — Со мной общаться никто…не хочет. Почесал Теофил затылок рыжий задумчиво, глядя на маленького понурого архидемона, да затем и пожал плечами, решил: — Ну добро, чего уж! Да токмо в кузов ты с чудом своим красноглазым совсем не поместишься. — Ничего, — ухмыльнулся Паймон уверенно. — Мы от зверя твоего не отстанем, неотступными будем. — Ну, коли так… — Надобно отправляться далее, — возвестил Белиал, молчаливый доселе. Все поглядели на него вопросительно, шаман же взором спокойным, мрачным, окинул окрестности великие равнины просторной да обширной, держа в руке посох железный наковальней кверху, добавил: — Ибо путь держу я ныне к побережью Средиземного моря и поторопиться прошу вас, раз со мною вы. — Хоть бы спасибо сказал, — буркнул вдруг Черносмольный тихо. Взгляды компании тотчас на него обратились, удивлённые, Белиал посмотрел на Хозяина болот смятённо, вопросил затем ровно: — Спасибо? Кому? — Бесу рыжему, — взглянул на него Черносмольный в ответ, кивнув в сторону Теофила растерянного. — Он за твою безделуху жизнью рисковал во брани. Тишина неловкая повисла во компании этой на время некое, все друг на друга неловко поглядывали, сказать ничего не решаясь, а Белиал перевёл взгляд на Теофила мрачно да сдержанно, затем хмыкнул согласно, глаза прикрыл чинно да и склонил благодарно рогатую голову. — Да полно, сердешные, — ухмыльнулся козлоногий, рукою махнув. — Ерунда.
Примечания:
На подтверждение своего личного вывода я наткнулся в одной из статей:
"НУСТИЧЕСКАЯ природа вещей – тот очевидный факт, что самой элементарной частицей вещи, предмета, материи является ноль-материальная, первоэлементная частица, овеществленная мысль. Всякая ненулевая частица делима на меньшие (при этом потенциал деления любой из частей не меньше, чем потенциал деления целого, каждую дольку яблока или арбуза можно поделить на столько же долек, на сколько поделен сам арбуз и это математически неопровержимо). Предположение о том, что самая элементарная из частиц (неделимая) имеет материальную природу разбивается о следующий парадокс: все материальное имеет какие-то математические параметры, может быть выражено в каких-то математических величинах. Любая же математическая величина, кроме ноля, делима на меньшие, следовательно, ненулевая (имеющая материальные параметры) частица не может быть неделимой.
Первым нустический (мыслевещественный) порядок построения предметов мира заметил древнегреческий философ Анаксагор. Он и назвал самую элементарную (которую невозможно поделить на меньшие) нуль-частицу «нусом» (по гречески – «ум», «сознание»). Таким образом, материал из которого создан материальный предмет идентичен материалу, из которого формируется мысль человека (нус), и человеческий мыслепоток, особенно центрированный, узконаправленный, способен видоизменять материальные предметы сами по себе, без помощи иных, физических инструментов и воздействий".
(источник утерян)
