Тлеющий Ад 6: Выгорающий Рай. Девочка с красными бантиками.

Если бы Иисус Христос явился сегодня, никто бы не стал его распинать. Его бы пригласили к обеду, выслушали и от души посмеялись. ©Томас Карлейль, британский писатель.

Засим вскоре и выдвинулись в путь-дорогу, да и впрямь мчал дромадер Боня за джипом красным неотступно, ничуть не уступая во скорости, а Паймон на горбу его сидел понуро, вцепившись в шерсть верблюжью со всех сил имеющихся, дабы ненароком не свалиться; корону да мантию снял он давно, во всполох дымовой запрятал, ибо неудобно было в одеянии этом богатом, несподручно, то бишь. А вскоре замедлил ход джип красный, ибо решил Теофил неторопясь проехаться, поглядеть окрестности; поравнялся с ним Паймон на дромадере чёрном, слева, подле окна водительского, поскакал верблюд трусцою, и воцарилась прогулка эта беззаботной да лёгкой по шоссе Ицхака Рабина, великой дороге асфальтовой, что пролегала на многие километры вперёд от окрестностей равнины Мегиддо до самого Израиля, меж земель всяческих, пустынных да жилых. Свободно было на шоссе этом просторном, ибо для машин человечьих путь сей был платным, однако для рогатой компании, незримой для людского глаза, этот факт был неизвестным да и значения не имел никоего, а посему ехал джип красный беззаботно да спокойно по дороге скоростной, чуть в сторонке, дабы мчащие мимо машины никоим образом не задевали его собою да проезжали далее. — Ты мне скажи, припадошный, — окликнул Теофил Белиала, что как прежде сидел в кузове, сжимая в руках свой посох да колена подтянув к подбородку, ибо места там было не шибко много. — По чью душу несёмся нынче? — усмехнулся козлоногий бодро, обернувшись на шамана да небрежно покручивая руль одной рукою. — Азазель мне нужен. — Последовал ответ спустя некий миг промедления. — Хм… А это имя я слыхал уж прежде, да токмо товарища этого не видал ни разу. — Да это этот! — встрял в разговор Паймон неожиданно да невесть по какой причине, спохватился так, будто момент подходящий получил для чего-то, наклонился чуть ближе к джипу с дромадера чёрного, взмахнув руками поспешно. — Его хозяином пустынь наземных кличут. — А ну, чего об нём мне поведаешь? — заинтересовался Теофил с ухмылкою, бровь изогнув да взглянув на мэра с любопытством. Тот, гордый тем, что интерес сумел этот вызвать, усмехнулся надменно, покачав головою: — Да что! О, ещё тот проходимец! Ещё до падения Господина Наипервого, Сатаны, то есть, с иными крылатыми до земли нисходил он пару раз, естественно, тоже крылатым будучи. А люд человечий во времена те… ну, ни черта вообще и не ведал. Ни наук, ни ремёсел, ни врачевания. Вот Азазелька тогда тайком им и впарил все знания эти. Уж не знаю, зачем… Видать, поднасрать хотел Господу. Ведь многим крылатым тогда не нравилось жутко, что Господь всё с человеком носится, будто с каким шедевром, да что законом своим велит ангелам отныне клониться человеку рабами покорными. Вот, может, и понял тогда Азазелька, что коли знание человек неразумеющий, неумный да неразвитый получит — уразуметь его не сможет верно, а потому, обладающий знанием, но его не разумеющий, бед натворит страшучих знанием этим. Вот так и случилось в итоге. — Энто как это? — Дак Азазелька чего? Объяснил люду тамошнему, как оружие делать да для чего применять, как добывать драгоценности, шахты роя, как врачевать, как рожи малевать краскою для красоты пущей, но истинный лик за этим пряча… Он начальником был у ангелов-наблюдателей, а сам-то вообще — херувимище! А я его знаю, да-а, — Паймон покивал убедительно, глаза прикрыв. — Мы с ним приятели давние, помню, бывало, приду к нему, а он мне: «Ба! Да это ж лучший друг мой, Паймон!» А я ему… — Дак и чего дальше-то? — усмехнулся Теофил, глядя на дорогу да руль покручивая. Паймон осёкся, надулся малость, но затем продолжил: — Ну и вот, и воцарились отныне войны несметные на земной тверди, зависть да жадность лишь пуще проснулась в людях, драгметаллы нарёкших ценностью истинной, себе во вред пустили люди знания, столь щедро им выданные. Да не-е, знаю я Азазельку, знаю! Ох и плут, он такой пройдоха, уж поверь мне! Спецом всё это подстроил, чтоб поднагадить Господу! А прихвостни его да с ним совместно ещё и жён человечьих приходовать стали тогда. Видать, захотелось экзотики. А от союзов этих нефилимы тогда народились. Ну исполины, которые всю еду пожрали в итоге да и были зверьми более, нежели разумными душами. Бог так разозлился!.. Потопом залил твердь земную… — Потопом? — Теофил нахмурился, услыхав известное, доселе не раз уже слышанное. — Ну да! Но это случилось уже гораздо после… Он ведь помыслил, ну Боже, что так и от нефилимов треклятых избавится, и от люда дурного, что с каждым годом в грех погружался лишь сильнее. А задолго перед этим, когда пали мы, ну Люцифер, я и прочие — Азазельку-то тогда не тронули! Он втихаря ведь дела свои делал, и Бог не знал, что это он со своими кентами людям знания дал. — Обожди, но как же он этого не ведал, ежели он, Господь, всесведущий? Ведь таковым его кличут, — спросил Теофил озадаченно, хмурясь да размышляя о чём-то неизвестном. — Дак и коли всесведущим он был бы — разве б не увидел бы помысел Азазеля этого? Прежде того, как он оказался соделанным. Коли всё знает Боже — почто не помешал отступнику? — Ну-у… Э-э-э… — Паймон призадумался, растерявшись, а затем развёл руками: — Ну тут вариантов несколько. Либо Бог всё-таки ни разу не всесведущий… Либо он… хотел этого? — он поднял брови, поглядев на Теофила растерянно. — Чтобы знание получил человек. Козлоногий хмыкнул, взялся за руль руками обеими, задумчиво глядя вперёд, затем сказал: — А ежели хотел… То иной вопрос возникает тогда. — Какой? — С каким резоном. Нахмурился и Паймон, скрестил руки на груди озадаченно. — Быть может… — добавил Теофил как-то мрачно, — …из любопытства? Мэр отвернулся, думая над мыслью этой, иные товарищи тоже притихли как-то, поглядывая на козлоногого молча. — А чего, — хмыкнул тот, стиснув руль столь крепко, что скрипнула жалобно обивка его кожаная. — Ведь так интересно поглядеть, перебьют ли друг друга горемычные, аки обезьяны с гранатами — такая у люда поговорка имеется… Так любопытно, перемрут али нет. А самому-то чего? Сиди на Небесах себе да гляди аки фильм, как носятся под тобою зверьки подопытные, друг с другом грызутся насмерть… Весело! «Ну родной, мы это уже проходили», — раздалось в голове его тотчас бодро. Теофил не обратил на глас внимания, лишь плечом недовольно дёрнул. — То есть, ты думаешь, он специально позволил Азазельке дать людям знание? — удивился Паймон, посмотрев на него снова. — И не потому позволил, чтобы даровать своим детям благое, а потому… чтобы увидеть, что вообще из этого выйдет? «Каждый сам выбирает себе судьбу, — вновь встрял глас Божий мирно. — И сам свой путь пройти обязан без указок. Я лишь даю варианты, и из них вы вольны выбирать любой, но за последствия лишь сами в ответе» — Да, — вздохнул Теофил в ответ на вопрос Паймона с досадою, проигнорировав глас в голове. — Вечно там что-то мутит… Либо помыслом был благ, но предусмотреть не смог, что человек того времени глуп был шибко для таковых разумений. Так и чего там этот товарищ-то? Поймали в итоге? — Ну конечно… Но спустя очень много лет. Уже гораздо после падения нашего. Когда нефилимов расплодил по земле. Это же тоже не до падения Господина было, совсем уже после. — Запутал ты меня, сердешный. — Да чего непонятного? Вот, сначала Азазелька дал людям знания. Затем мы с Господином Наипервым пали. После минуло множество лет, веков даже. На Небесах тогда много новых ангелов появилось, которых я не видал доселе на должностях важных. Потом нефилимы расплодились. И вот уже после Господь узнал о вине Азазельки. — И чего же сталось тогда? — С нефилимами Господь послал архангелов разбираться силою, четверых, из коих один лишь мне знакомым был — тот, что низверг нас на твердь земную, в войне одолев Люцифера. Златоглазый. Да-а, мощная тогда была заварушка… Ну когда мы ещё не пали, когда Господин Бога убить вознамерился. Небесная твердь дрожала. Мы прём против божьего воинства, не павшие ещё, крылатые… А они на нас, соответственно. И я сражался, да-да! — Паймон вздёрнул нос горделиво. — В самых первых рядах! И валились под мечом моим воины Божии один за одним, один за одним, да-да!.. Дромадер Боня издал вой протяжный да трубный, обернувшись на размахивающего руками хозяина, — дескать, ври, да не завирайся, выдумщик. — Ну так вот, — вернулся к повествованию о нефилимах мэр, отмахнувшись от дромадера с досадою. — Послал он архангелов этих на твердь земную, а после, когда хоть как-то была земля зачищена, схватили и Азазельку. И приказал Господь Рафаилу, одному из тех архангелов, крыла обрубить предателю да заточить во мраке да во пустыне, что в Дудаеле. Послушалась Божья шавка, и обрубили Азазельке крылья, во гроб, стенающего да скованного, засунули, забили крышку гвоздями, зарыли на глубине немыслимой да камнем придавили сверху, чтобы уж наверняка да с концами. Ну и разумеется, печатей наставили тоже. — Всесвятый да справедливый, да, гнида? — процедил Теофил сквозь зубы, обращаясь отнюдь не к Паймону да глядя на дорогу мрачно. — Да разве можно так с душой живою… — Ну да, тогда сказал Бог, что будет там Азазелька до самого судного дня, — продолжал Паймон бодро, взмахнул руками затем. — А он, вот чертяка! О-о, знаю я его, знаю, из любой заварушки змием выскользнет да невредимым останется! Сколь лет тогда с момента заточения минуло — не счесть, и выбрался ведь, выбрался! Наружу вылез, уж не знаю, как, но смог найти выход из тюрьмы своей страшной! Да, видать, после стольких лет бездействия да одиночества — того, кукухой поехал малость: глаза начал красить, по свету носиться туда да сюда, египтян научил малевать краскою лики да оттуда бороду свою перенял, в постройке пирамид поучаствовал да однажды даже фараоном поцарил там немножко; кочевать по пустыням затеял однажды, в бедуина вырядившись, и отныне никогда не стригся, а вернувшись из странствий, возвестил, что Аллах нас покинул навеки, и долго стоял у креста на Голгофе, руками его оглаживая да разговаривая о чём-то сам с собою. А после Потопа-то, кстати, Небеса и впрямь с места сдвинулись да затерялись навсегда в высотах, видать, стыдно Господу стало за Потоп беспощадный…хотя, может, надоело люд лицезреть безнадёжный попросту. И я там был, а средь шеддимов азазелькиных, вон, Боньку себе нашёл, — Паймон потрепал дромадера по лохматому горбу, улыбнувшись. — Так смешно познакомились! Я его из колодца спас глубокого во пустыне одной. Упал туда, бедный, да выбраться никак не мог. Вновь Боня рёв свой издал протяжно, но теперь — возмущённо, встряхнув головою рогатой; повернулся дромадер к Теофилу, на него с интересом поглядевшему, да покачал головой, огнями очей повращав на мэра, и усмехнулся козлоногий мужчина, уразумев тотчас, что, видать, не верблюда отнюдь, а Паймона из колодца того вытаскивали. — И стех пор, как отошли Небеса к высотам, — продолжил Паймон рассказ свой, не обратив на возмущение верблюда внимание. — Да как навеки сгинули с глаз человечьих долой — люд потихоньку забывать о них начал, о том, что открыто себя Бог проявлял некогда, а затем и вовсе, из века в век, знание о Господе более верою слепою стало. В век Йешуа Небес над земной твердью давно уже не было. — Ась? — встрепенулся Теофил, поглядел на мэра растерянно. — Как ты сказал? — Что? — Йешуа? — Ну да. — Это кто? — Да сын Божий! Распяли которого! Теофил отвернулся, вновь на дорогу вперёд глядеть принялся, хмурясь задумчиво под взглядами товарищей. «Йешуа… — подумал он печально как-то, мрачно. — Чего же с тобой приключилось такое, что из пяти букв своего имени ты три всего в итоге оставил? *.» — Ну… — подал Теофил голос спустя время некое. — Что ж. Азазель — то ладно, да токмо куда путь-то держим? — В Йерушалайм**, — ответил Белиал из кузова, наблюдая сдержанно за тем, как строчит Черносмольный напротив в книжечке записной пером сердито. — Там его обитель. — Иерусалим, видимо? — поглядела на Теофила Саша, узрев, что тот не разумеет такового названия. — Созвучно, вроде бы. — А, знамо! — кивнул козлоногий в ответ. — Об нём я читывал. Это там горемычного…на крест да до смерти. — Пусть зверь твой железный быстрее мчит, — сказал Белиал ровно. — Или остановиться ему прикажи, да пойду далее один. — Опять за своё! — раздался в ответ смешок беззлобный. — Не гунди, сердешный, сейчас прибавим ходу!.. Долго ли, коротко ли — а впрочем, спустя минут десять ходу шибкого, — но добрался джип красный с дромадером демоническим совместно до града названного, и вскоре шагала рогатая компания во главе с Теофилом по одной из ближних улиц сего города людного, осматривались товарищи с интересом по сторонам, порядок местный разглядывали с любопытством искренним. Но вскоре остановился Белиал на одном из проспектов, встал, посох тяжёлый держа наковальней книзу, а остальные за ним затормозили следом, воззрились на шамана вопросительно да молча. А места сии тем временем были красивы несносно: столицу израильскую окрест горы окружали великие, просторы свободные, исполненные разнообразными восточными древами, на многие километры раскинулись красоты эти, приютив посередь себя, на плато, столь древний, столь значимый город, что, некогда меньший, ныне обширен был да пёстр под небосводом великим да светлым, лучами озарялся солнечными, шумел гласами горожан современных да бликовал куполами златыми да прочими церквей, мечетей да храмов, коих было тут количество несметное, ибо могучий град Йерушалайм священным слыл издревле для трёх религий всемирных, святынь множество хранил во своих чертогах, красивый, восточный, всем видом улочек своих, домов, дорог, будто в прошлое окунающий путника с головою, в то прошлое града этого, о коем всякий знание хранит в голове да сердце и ныне. — О, Йерушалайм, град великий, град печальный, — произнёс Белиал под взглядами товарищей; высокий, статный, сильный, стоял он посередь одной из площадей людных, чуть в стороне, там, где люд особливо не ходил покамест, да глядел на город солнечный, удушливый сухими ветрами, взглядом мрачным, печальным чуть, с высоты своего роста шибкого. — Сколь времени минуло с тех пор… Я знал тебя меньшим, иным, ещё только начинающим житие своё… Знал тебя всяким, но наиболее запомнился мне ты кровавым, слепым, жестоким… О, беспощаден времени ход! Мирны да светлы твои улицы, а сколь недавно исполнены были боли? Шествует по ним люд новый, но не он ли — потомок того люда, что руками своими же убил в себе Господа? Да распял на кресте человечность? — Слухай, припадошный, — прервал вдруг гордую речь Белиала Теофил, ближе подойдя да оглядевшись задумчиво; шаман осёкся, повернулся к нему растерянно. — А ведь верно трындишь-то, — продолжил козлоногий тем временем. — Это ж тот самый город. Знать, где-то тут — то самое место? Уразумел Белиал, о чём вопрошает товарищ, поднял руку ровно да указал спокойно куда-то в сторону, не спуская с него взгляда сурового, мрачного. — Добро! — кивнул Теофил благодарно, махнул рукою, устремившись в направлении указанном. — Неча болтать попусту, айда! Нахмурился Белиал растерянно, ибо речь свою явственно не договорил, но ничего не сказал, не возразил, да за козлоногим неспешно последовал. …Таким образом, дошла компания эта вскоре до врат Яффских, за коими Старый город так называемый располагал свои чертоги надёжно; чернели врата эти своим проёмом великим во стене каменной светлой, что ограждала Старый город от Нового, пропускали сквозь себя толпы народа разномастного, и людно было подле них да на площади справа, шумно. — Туда? — осведомился Теофил на ходу, указав на ворота да шагая к ним уверенно, без остановки и вовсе, ибо, цель выбравший, не привык до неё медлить без повода. — Разумеется, — ответил Белиал чинный да строгий, не отставая да ведя за собой остальных. — А далее — во квартал христианский. А кварталов в Старом городе всего четыре было: Христианский, Мусульманский, Армянский да Еврейский, и неравны их границы, лишь недавно очертания обрели конкретные; ничем иным был Старый город сей, как некогда полноценным Йерушалаймом, единственными его пределами, что оставались таковыми до века этак девятнадцатого. С тех пор за его границею Новый город начал бытие своё вширь, и ныне его громада уже превосходит Старый в размерах; однако в том, наипервом Йерушалайме, и доныне остались все исторические памятники, все места Святые да Прошлое, что навеки укоренилось незримым во стенах каменных, а посему туда и шёл Теофил нынче целенаправленно, озаботившийся мыслью невысказанной. Едва прошли они в ворота Яффские, миновали едва их своды да вышли на свет божий наружу, повелел Теофил беспрекословное: «Погуляйте здесь покамест, а я вернусь скоро», да и пошёл прочь быстро, стремясь поскорее до места определённого добраться, привычно да умело минуя незрячих прохожих множественных да разглядывая окрестности с любопытством. — И чего он опять задумал… — пробурчал Черносмольный понуро, с тоскою глядя козлоногому вслед. — Он всегда всё за всех решает? — хмыкнул Паймон недовольно, по прежнему восседающий на своём дромадере. — А чё те не нравится? — подала голос Саша, взглянув на мэра скептично. Тот поглядел на неё в ответ молча, затем смутился вдруг по неизвестной какой-то причине, отвернулся, буркнул: — Я сам хочу за себя решать. — Так и кто те не даёт? — О, серьёзно? — огрызнулся Паймон на девушку. — Да ты его видела? «Погуляйте здесь»! А может, я не хочу гулять здесь! Может, я в ином месте хочу! А может, не хочу вообще! Я… Вздохнул Черносмольный с досадою, слушая гундёж доставучий этот, да затем не выдержал, подошёл сзади да чуть сбоку к дромадеру демоническому да и огрел его наотмашь рукой по заду резко. Возопил дромадер Боня гласом нечеловеческим, перепугался, сорвался с места, а Паймон, коему договорить столь неучтиво не дали, с видом опешившим вниз да наземь с него свалился, на зад шмякнулся, чертыхнувшись невольно, но да тотчас и вскочил как ошпаренный, ибо Саша к нему со смехом коварным бросилась: пнула она несчастного, так, что отлетел тот на метр прочь да от девушки испуганно кинулся, глаза вытаращив да оглядываясь на неё поминутно, а Саша за ним неотступно последовала да на ходу лупцевать нещадно принялась, не шибко всерьёз, но весьма ощутимо. — Так его! Так его! — восклицал Черносмольный с одобрением, кулаком потрясая да наблюдая, как носится парочка эта по площади меж людом прохожим, а Белиал, стоящий рядом, вздохнул едва слышно, взглянув на радостного Бафу, что скакал на месте подле Хозяина болот да поминутно участливо мекал; да затем и ухмыльнулся шаман чуть заметно, покачав головою, отошёл малость в сторону да опустился на поребрик некий устало; сев так да облокотившись о колена, запрокинул Белиал голову чуть да глядеть ненароком принялся на то, как гоняет Саша уверенно Паймона вопящего по людной площади. Тепло было, жарко, во граде Йерушалайме и ныне, и обыкновенно, изредка ветер дул сухой, шелестел листвою невеликих древ городских, солнечно было да светло, купалась площадь во лучах светила летнего, и наблюдал Белиал за людом прохожим, сидя на поребрике низком, смотрел беззлобно, спокойно, мирно, держа в руках да на весу свой тяжёлый литой посох; на ветру лёгком чуть покачивались власы его волнистые, ниспадающие по правую сторону, блики солнечные да глубокие зернистым златом покоились на рогах его мощных да чёрных, и думал шаман, греясь на солнце да услаждаясь красотами местными сдержанно, о неизвестном о чём-то для стороннего, о персональном, что никому не раскрывал он доселе, извечно все чувствования да помыслы таящий ото всех во мышце сердечной; ходили мимо горожане местные, мужи, жёны, стар и млад, семьями гуляли поблизости да проходили столь близко, напрочь не ведая, что здесь, совсем рядом, глядит на них Белиал молчаливо, адов лорд да один из настоящих демонов, о коих никто ныне из люда человечьего почти и не мыслит всерьёз, ежели только как о занимательной да интересной сказке. Но почто же не возьмёт он, Белиал, да не отправится тотчас далее? Теофил, аки лист банный к нему приставший, ныне ушёл, так и почто же не покинуть в одночасье компанию эту да и не отправиться по делам своим, до целей собственных, до коих в одиночку Белиал добираться хотел, попутчиков для сего собирать и не планировавший вовсе? Ведь привязались, аки снег на голову неожиданные, и ради чего с ним ходят? Но нет, отчего-то не вставал шаман с поребрика своего да не устремлялся поскорее прочь, сам, быть может, и не ведая даже, отчего да по какой причине, но возможно, помыслил он попросту, что таковое было бы…подло? Ведь и впрямь жизнью своею рисковал для него Теофил в той битве, а мог ведь не делать этого! Радушный, улыбчивый, так глядит на него, Белиала, будто друг он стародавний да любимый! Что за странный взгляд, что за радушие непонятное это, откуда такой и взялся… И глядел так Белиал на житие городское да на красоты здешние время некое, а затем вдруг посерьёзнел взгляд его разом, от созерцания очнулся, ожесточился; ибо там, невдалеке, в переулках да за столбами фонарными, силуэты встали чёрные, рогатые, страшные: о двух ногах да с козлиными ликами, в упор смотрели они на шамана, и очи красные их огнями жуткими из темноты лиц горели, неподвижные на оскаленных мордах. Поднялся Белиал немедля с поребрика да произнёс твёрдо, мрачно, стиснув посох в руке да не спуская со врага взгляда внимательного: — За меня встаньте. Быстро. Услыхал Черносмольный это, спохватился, попятился, узрев угрозу явственную, а дромадер Боня, что доселе за столбом ближним прятался, опомнился тут же, уразумев, к Паймону с Сашею бросился, обоих схватил за шкирки да опрометью до Белиала вернулся, там выпустив удивлённых из захвата когтистых пальцев. Встали все подле шамана великого, воззрились на силуэты рогатые молча да настороженно, Саша выхватила тотчас пистолет из кармана толстовки, Паймон испуганный за дромадера немедля спрятался, Черносмольный покамест просто стоял, придерживая сферу подмышкой, но вопросил затем растерянно: — Это кто?.. — Шеддимы, — ответил Белиал сдержанный ровно, прямо стоящий, без колебания да без страху всякого. — Духи песков да пустынь. И всколыхнулись тогда шеддимы, оскалились пуще прежнего, ощетинили когти на тощих руках да на компанию все разом бросились.

***

А Теофил же тем временем шёл всё далее и далее по улочками града людного, по сторонам глядел внимательно, уразуметь стараясь направление верное каким бы то ни было образом, указатели взглядом ища да слушая, не прозвучит ли где информация нужная о местоположении искомой цели. Мимо разнообразных проулков проходил он во своём путешествии, мимо вывесок магазинов несметных, мимо рынков да прилавков торговых, на всё это по пути с интересом поглядывал, но в момент некий интерес этот неодобрением сменился явственным, когда узрел Теофил, как на всяком углу торгаши да дельцы прохожему каждому стремятся впарить не то что безделухи какие-либо, а иконки, крестики, библии, да не с помыслом ко святому приобщить прохожего, что было бы хоть как-то приемлемо, а лишь с помыслом на неравнодушных нажиться, торгуя религией да верою так, как если бы продавали, ну скажем, подушки от геморроя, магнитики с наименованием города али и вовсе подножный корм для скотины. Косясь на торгашей этих с неприязнью странной во взгляде, вышел Теофил вскоре в район иной некий да тут же и заприметил искомое: впереди, синея куполами ребристыми, храм Гроба Господня над иными зданиями высился, его-то и стремился найти козлоногий так упорно, ибо там, в этом храме, гроб Сына Божиего непосредственный схоронен, а также — место, где крест стоял прежде, тот самый, на коем распяли несчастного. Ведь ранее не было храма сего и вовсе, а были лишь холм да Голгофа, под холмом да внутри гроб Христовый тогда схоронили, ну, а прежде на Голгофу, на гору роковую, взошёл невинный мученик, до крови иссечённый плетьми да на плечах своих вознёсший свою же погибель. Протиснулся Теофил ловко меж людом обширным, что очередью да толпою подле церкви этой пространство оккупировал, окинул взглядом, растерянным малость, вход, а когда внутри, во храме, оказался, — приостановился, ибо запутался, куда идти нужно; увидал козлоногий впереди да чуть левее помещение некое, что, впрочем, вело к Кувуклии, а прежде люд толпился вокруг плиты некоей странной, фотографировался да над плитою сей склонялся зачем-то (не разумел Теофил, что это камень Помазания подле себя столпил народ, место священное, где, по преданию, Христово тело возлежало пред погребением); да затем шепнуло Теофилу в мыслях с усмешкою мирной: «Направо, родной. Увидишь лесенку — тебе наверх». Хмыкнул козлоногий на это с досадою сдержанной, но гласу внял, направился в сторону, разглядывая храмовое убранство, да и вышел с людским потоком вместе туда, куда ему и было изначально надобно: ежели повернуть тотчас направо от порога входного, взору лестница крутая предстанет тут же, семнадцать ступеней в лестнице каменной этой, и ведёт она на Голгофу прямиком; крут подъём да опасен, за перила люд прихожий держится, хоть и толпится привычно, всё одно; и некогда горой полноценною была роковая Голгофа, стоявшая в окрестностях града Йерушалайм, местом казни служила исправно да множество повидала смертей несчастных, а ныне осталась Голгофа лишь невеликой возвышенностью, обрамлённой в виде часовни с двумя приделами, православным да католическим. Взошёл Теофил по лестнице крутой вместе с людом, отдуваясь поминутно да за перила держась с усилием, ибо и в самом деле крут был подъём этот шибко, а восходить по нему в гуще толпы людской и вовсе неудобно было да душно; преодолев сию лестницу каменную, вышел Теофил, наконец, во часовню тесную, остановился на миг, посмотрев по сторонам задумчиво, да затем и ближе подошёл к алтарю, пред ним встал вместе с людом пришлым да иным, что был тут до пришлого. Высилась впереди картина следующая: дугою арка в стене была вделана, расписанная сюжетами всяческими, слева да справа в её пределах — два лика святых да женских в молитве сложили длани, а посередь да поперечною балкою к арке был крест деревянный прибит, на кресте том Сын Божий изображён во немом страдании; по сторонам да на полу — два ящика со стеклянными стенками, и что в них есть — покамест Теофил не уразумел; пред Сыном Божиим да посередь двух ящиков этих — алтарь со свечами да канделябрами вычурными, а своды часовни библейскими сюжетами расписаны, и ходит люд вокруг да подле, фотографируется, галдит в полголоса, да дети лишь поминутно выкрикивают что-то несдержанно, не разумеющие, что во святыне потише вести себя надобно. Не по себе стало как-то Теофилу во сводах невеликих этих, неуютно да странно; стоял он средь толпы, на лик Сына Божиего глядя печально да руки засунув в карманы шорт, голоса людские слушал, рассматривал всё это задумчиво, и защемило в итоге в мышце сердечной тягостно, будто вина какая-то поселилась в груди в одночасье, али чувство иное, с сочувствием сходное, да с ощущением, будто давно в небытие кануло нечто важное, веское, а ныне отголоски звучат лишь некоторые, да и то, не для всякого сердца значимые. Чуть ближе ещё подойдя да прежде всех встав подле одного из прозрачных ящиков, поглядел Теофил на алтарь, на стену, а затем обернулся на толпу машинально — да и поднял удивлённо брови, ибо лик знакомый средь толпы заприметил этой: стоял Ешу, — казалось бы, во стрипклубе теофиловом тогда оставшийся, — средь невидящих его прихожан, впереди, одет как прежде был, лишь накидка некая обрамляла плечи его, тряпица цвета землисто-песочного, грубая тканью да захлёстнутая концом чрез плечо небрежно; смотрел Ешу мирно на остатки Голгофы прежней, молчаливый под шумом голосов беззаботных, и во глазах его светлых да лучистых печаль сидела привычная, та, что извечно от всех он за дружелюбной улыбкою прятал. Власы его короткие растрёпаны были обыкновенно, чуть ниспадали на лоб, рогатый уж множество лет, а ведь некогда не сидело рогов во челе его, да и власы тогда были длинными, а борода — погуще. Помедлил Теофил поначалу, глядя на мужчину растерянно, да затем направился к нему неспешно, меж людом протиснулся, встал рядом. — Ты чего это тут, блаженный? — вопросил козлоногий вполголоса. Ешу отвлёкся от дум своих тяжёлых да от созерцания алтарного зрелища, повернулся к нему чуть рассеянно, но улыбнулся затем, узрев товарища да друга надёжного: — Здравствуй, друг мой… Как странствие твоё? Все ли в духе? — Да всё путём, вот град значимый поглядеть пришли… — Теофил смотрел на Ешу задумчиво да обеспокоенно малость, разумея, что не просто так здесь этот товарищ нынче. — А сам как? — вопросил он затем ровно. Ешу помедлил с ответом, отвернулся, с улыбкою глядя на лик собственный, что на кресте деревянном впереди застыл в навечной муке пред зрителями, и стояли они вдвоём средь толпы людской время некое во молчании тягостном да обоюдном, покамест люд прихожий фотографировал детей своих на фоне креста да свечей алтарных; смеялись чада да махали в кадр руками отцу да матери, что присели справа от Ешу незримого на корточки да, в объективы фотоаппаратные глядя, шутили нечто попутно съемке, а Ешу смотрел на них с печальной улыбкою, на то, как веселы детские лики, не разумеющие напрочь, в сколь страшном месте смеются они столь звонко, да опустил взгляд затем, вздохнув едва слышно, что, впрочем, от Теофила чуткого не смогло укрыться. — А это… — подал козлоногий мужчина голос неловко, глядя на друга сочувственно. — Там, вон, чего за камни? За стеклом. — То камень Голгофы истинный, — ответил Ешу мирно. — Прошедший сквозь века доныне. Поджал Теофил губы, взгляд опустив да помолчав с минуту, затем сказал чуть сбивчиво: — Ты это, не горюй шибко… Вишь, в небытие всё кануло… И нет более никакой Голгофы, да никакого креста совместно. Улыбнулся ему Ешу, видя неравнодушие друга искренное, да покачал головой слегка, ответил на это спокойно: — Есть, друг мой. Вот… — он поднял руку да коснулся виска пальцами мягко, с улыбкою мирной, — …здесь. Сжалась тотчас мышца сердечная во груди Теофила опосля слов этих страшных, уколом болезненным что-то там разом ёкнуло, отвернулся козлоногий от товарища печально, и вновь стояли они время некое во молчании да созерцая остатки Голгофы прежней, что и впрямь уж в веках минувших давно сгинула, да только память о ней не исчезла из того разумного сердца, что биение своё прекратило однажды в муке немыслимой на её роковой вершине. — Я читывал… — произнёс Теофил в итоге мрачно. — Будто гнида небесная тогда тебе всё рассказала загодя. Что в муках страшных ты век свой закончишь да чрез что тебе пройти предстоит до кончины. — Это так, — ответил Ешу спокойно, по-прежнему глядя на алтарь. — И читывал я также прочее. Как истязали тебя да как глумились, лицезря твои страдания. Вздохнул Ешу, взгляд опустил да ничего покамест не ответил. — И ты скажи мне, сердешный, — продолжил Теофил, взглянув на друга понуро. — Ведь ты серчаешь на этих уродов? — Нет, — качнул головою Ешу мирно. — А на Бога, что всё это допустил да подстроил? Улыбнулся миловидный мужчина печально, ибо опосля слов этих во груди кольнуло болезненно, но ответил и в этот раз: — Нет. — Но всё равно стоишь тут нынче. Помедлил Ешу с ответом малость, разглядывая арку да лик свой собственный, на детей посмотрел, что со смехом руками по алтарю хлопали забавы ради, а затем и сказал спокойно: — Мне оттого, в первую очередь, горько…что жертва моя, всё одно, оказалась напрасной. Вздохнул Теофил тягостно, наблюдая за тем, как отгоняет мальцов от алтаря бранящийся охранник, огляделся зачем-то, размышляя над услышанным, да затем и оживился, тронул Ешу за локоть с ухмылкою сдержанной, сказал: — Да полно. Не напрасной. — И кивнул куда-то в строну хитро. Отвлёкся Ешу от своих мыслей, повернулся растерянно, поглядев, куда Теофил указал кивком, и вдвоём узрели они девчушку малую, лет десяти отроду, в лёгком платьице да в цветастом платочке на голове; протиснулась девчушка мимо толпы людской, неся в ручках свечу массивную бережно, с ликом сосредоточенным к алтарю она приблизилась опосля охранника, там водрузила свечу на алтарь аккуратно да на колена присела затем. Поднял брови Ешу заинтересованно, глядя на девочку взглядом печальным да светлым, ощутил вдруг, как подтолкнул его легко Теофил в спину с улыбкою; закутавшись пошибче во тряпицу свою грубую, приблизился Ешу осторожно к девчушке, встал рядом, а та, сложив на коленах ручки чинно, опустила взгляд да и начала серьёзно, тихо, так, будто всю жизнь готовила речь свою искренную, зазвучал голосок её тоненький в галдеже общем едва различимо для прочих, но отчётливо да ясно для Ешу, затаившего дыхание невольно: — Здравствуй, Боженька. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Наверное, там, на облачке в Раю, очень тепло и мягко, и надеюсь, что это правда так, потому что ты этого заслужил — и сменил твёрдость креста на мягкое небесное одеяло. В школе я учусь прилежно, а ещё никогда не обижаюсь, если меня начинают обзывать. Ты говорил, что нельзя обижаться. Ты очень хороший, и мне очень за тебя обидно. Когда глупый Иуда тебя предал, мне хотелось плакать. Мне очень интересно было бы поглядеть, как там всё выглядит, на Небе. Мама говорит, что там ничего нет, кроме облаков и каких-то осадков, но я ей не верю. Я спрашивала об этом и батюшку в храме, но он сказал, что расскажет всё только тогда, когда я куплю у него свечу и крестик. Но я не купила, мне кажется, он ничего не знал, ведь если бы знал — не говорил бы так. Прости, пожалуйста, и его, и мою маму. Они хорошие, просто ничего не понимают, не обижайся. Мне кажется, ты должен быть очень грустным. Тебе же было очень больно, когда тебя прибили к кресту. Но наверное, гораздо сильнее боли тебе было обидно. И мне тоже очень обидно за тебя. Ты ведь учил добру и никому не желал зла. Почему они это сделали? Ты знаешь? Я вот знаю. Потому что они были глупые. Они ничего не поняли и подумали, что ты желаешь зла. У меня в школе тоже было такое. Я хотела угостить Ксюшу конфетой, ну это задавака одна, вечно задирает нос и считает себя лучше всех. Я просто хотела, чтобы она порадовалась конфете, а она, знаешь, что подумала? Что я ей туда подложила таблетку, после которой она бы побежала в туалет и у неё болел бы живот. И наябедничала на меня училке, и меня отчитали и поставили два за поведение. Но я даже не знала, что такие таблетки существуют! Наверное, так обычно и происходит в жизни. Ну, так, что ты хочешь сделать доброе, а в ответ получаешь плохое. Мне тоже было очень обидно тогда. Поэтому я тебя понимаю. Знаешь, когда я вырасту, я всё равно хочу делать хорошее. Например, стать доктором, который лечит животных. Я очень люблю животных. Мама говорит, что тот, кто любит животных, не может быть плохим человеком. Мне приятно, но вообще-то это неправда: у тёти Риты муж постоянно кормит бездомных собак и даже к себе взял нескольких, но бьёт тётю Риту и Диму тоже, это его сын, а ещё постоянно пьёт и проигрывает деньги в карты. Мне бы ещё очень многое хотелось сказать тебе, но, наверное, ты и так видишь всю мою жизнь. И я уверена, что ты меня слышишь. Не грусти, пожалуйста, ты очень хороший. Можешь быть во мне уверен тоже. Мне злое делать не хочется. Зачем делать злое? Наоборот нужно. Чтобы всем жилось хорошо, и чтобы все дружили друг с другом. Ты можешь так сделать? Ты же всё можешь! Пожалуйста, сделай так, чтобы каждый человек на свете стал счастливым. Чтобы больше не было никаких войн, чтобы все помогали друг другу, чтобы мамы не бросали своих детей, чтобы люди не губили планету и не мусорили на улице. И чтобы никто никого не обзывал и каждый нашёл себе пару и семью. А ещё, пожалуйста, сделай так, чтобы бабушку выписали из больницы. А я постараюсь, чтобы ты из-за меня не грустил. Даже если не ответишь на мою просьбу. Ладно, мне пора. Пока. Ой, то есть, аминь. Молча стоял Ешу растерянный, слушая исповедь эту внимательно да затаив дыхание, посторонился малость, когда поднялась деловая девчушка с колен, рассматривая глазищами искренними несчастный лик на кресте деревянном; а затем окликнула девочку вдруг мать позади: — Надька, повернись, я тебя сфоткаю! — Мам! Может, не надо? — девчушка обернулась под взглядом Ешу на мать, развела руками. — Это же святое место! — На память — можно! Давай, замри и улыбнись! Посмотрел Ешу на женщину эту полную, что прицелилась объективом фотоаппарата уверенно, махнув рукой своей дочери, дабы та теснее к алтарю встала; а затем улыбнулся миловидный мужчина мирно, подошёл чуть ближе к замершей девчушке да и положил руку на её правое плечико легко, надёжно да мягко, встав рядом да посмотрев в кадр с улыбкою доброй. И вздрогнула девочка тотчас, ощутив касание это на плече своём, обернулась резко, огляделась затем, но никого не увидела, будто и вовсе никого не стояло с ней рядом нынче. — Ну чего дёргаешься? — одёрнула мать дочку недовольно. — Хоть минуту постой спокойно! Повернулась к ней девочка снова, растерянная, сбитая с толку да с рукою незримой на плече своём, дождалась, когда останется мать довольна сделанными снимками, а после повернулась к лику святому на кресте, поглядев на него с надеждою некоей во взгляде, и под взором Ешу, отошедшего на шаг назад, прошептала: — Услышал! Да и поспешила прочь, к толпе, на ходу пару раз обернувшись да вскоре вслед за матерью исчезнув на лестнице, ведущей обратно да вниз. А Ешу посторонился, ибо новые прихожане к алтарю подходить начали, ставя свечи да тихо взывая к Господу с просьбами о достатке, новом автомобиле да красавице-соседке с ногами от ушей; отошёл мужчина к Теофилу, что по-прежнему стоял в толпе, засунув руки в карманы шорт да наблюдавший за происходящим с ухмылкою доброй, встал рядом с ним, как и был до этого, с минуту глядел пред собою задумчиво, а затем поднял руку да и коснулся печально рогов во лбу, зажмурился горько, голову опустив да сжавшись. — Э-эх, — Теофил приобнял товарища ласково, стиснул за плечи да к себе прижал крепко, тесно, и так и стояли они какое-то время вдвоём, покамест ходили вокруг туристы да местный люд, беззаботно болтающий друг с другом да не разумеющий и вовсе сердечной тягости того, на лик коего, на кресте отошедшего в муке, пришли они поглазеть из любопытства да всего лишь забавы ради. — Пойдёшь с нами? — участливо предложил Теофил затем, глядя на Ешу добродушно. — Чего тебе тут торчать одиноким. — Благодарю, друг мой, — улыбнулся ему в ответ Ешу. — Но, с твоего позволенья, я ещё тут побуду малость. — Ну, как хошь, блаженный, — кивнул козлоногий понимающе. — Побудь… да не забудь только уйти отсель, по итогу. Не дело оно, ежели иначе окажется. И опосля слов этих выпустил Теофил товарища из захвата надёжного да, рукою ему махнув, направился к лестнице прочь; но повернулся к нему Ешу да окликнул спокойно: — Друг мой. Остановился козлоногий, обернулся, взглянул на мужчину внимательно. — Мало выбраться из плена, — сказал тот с улыбкою печальной, глядя на друга очами добрыми, светлыми. — Нужно, чтобы плен выбрался из тебя. Хмыкнул Теофил растерянно, нахмурившись да призадумавшись над словами этими, да кивнул затем, ничего не сказал, развернулся да и сошёл по лестнице вниз, стуча по ступеням каменным гулко раздвоенными козлиными копытами.

***

Будь свободна душа, Но меня не лишай Легких крыльев, Ведь кажется мне… Будто я — Египтянин! И со мною и Солнце, и зной! И царапает небо когтями Легкий Сфинкс, что стоит за спиной… © Пикник — Египтянин

— Назад! — приказал Белиал остальным товарищам, взмахнув посохом литым да тяжёлым; вышел вперёд он, статный, сильный, великий, размахнулся резко да и вдарил наковальнею по нагрянувшей ватаге шеддимов; распались те на дымовые всполохи, заверещав оглушительно да жутко, заревели повсеместно да невесть откуда, заклубились ветрами чёрными. — Тут же люди! — воскликнула Саша встревоженно; её вместе с Паймоном да дромадером Черносмольный оттеснил подалее, прежде всех стоя да рукою прикрывая товарищей. — Мы их заденем! — Видать, не заденем, — ответил Хозяин болот настороженно, наблюдая, как под каждым ударом наковальни распадаются шеддимы на дым угольно-чёрный, багровея из недр его огнями очей своих красных; едва плотнел дым в силуэты рогатые обратно — тотчас реагировал Белиал уверенный, наковальню литую на врага обрушивая, управлялся посохом умело, вращая его в руках сильных, да никого из прохожих не задел ни разу, двигаясь меж ними внимательно. — Покажись! — аки гром, прозвучал его глас над площадью. — А не жаль исподтишка, песчаная кобра! Я с просьбою к тебе пришёл, не с враждою! — Кстати, да… — нахмурилась Саша, заслышав слова эти, посмотрела на товарищей да, конкретно, на Паймона в итоге, что прятался за дромадером испуганно. — Я же правильно понимаю, что это слуги Азазеля этого вашего? — Ну да! — недовольно бросил мэр, поглядывая на сражение поминутно. — Почему он нападает? И ты тоже почему спустил тогда на нас своих прихвостней? Вы, демоны, тем более адовы лорды, разве друг с другом не в дружеских отношениях? — Пф!.. — фыркнул Паймон насмешливо, придерживаясь за заднюю ногу верблюда Бони, да осёкся затем, увидав мрачный взгляд Саши, пожал плечами: — Ну… Тут сложно дать ответ однозначный… Вообще-то… от настроения зависит. — Чего? — Понимаешь, какая тут штука… Нам просто скучно. А ты попробуй прожить столько лет! Вот поживёшь с наше — и узнаешь тогда, и будешь всё делать, чтоб только скука поганая грузом не сидела на сердце! А что? — Паймон развёл руками, наблюдая удивление девушки. — Мы всё равно не можем сдохнуть! Мы ж лорды адовы! Убьют — так в Пекле окажемся, а из него придём обратно! — В каком таком Пекле? — растерялась Саша, ибо доселе о подобном ничего не слышала, ни от Теофила, ни от прочих. — То миры Теневые, — ответил мэр, гордый тем, что знает поболее девки этой, что недавно избивала его нещадно. — Там, где не ходит Свет. Тень от Света. Царство Господина Наипервого, Сатаны. Сам он по тверди земной издревле бродит, но в мирах пекельных хранит своё воинство, надстоят над его воинством полководцы различные, для коих брань, ну война, есть смысл истинный, и мы, лорды адовы, суть полководцы тоже, воевать водим войска сии, когда это надобно. — Подожди, — нахмурилась Саша. — Так, выходит, и беса рыжего теперь не убить? — Ну раз лорд адов, то да, не убить, — надулся Паймон, скрестив руки на груди. — Вот те на! — изумился Черносмольный, доселе молча слушавший сей разговор. — А он об этом, кажись, и не ведает! И куда только запропастился… …А Теофил брёл тем временем по одной из улиц неспешно, руки в карманы шорт засунув да раздумывая о беседе минувшей, глядел под ноги понуро, огибая машинально идущий навстречу люд, да и заприметил-то не сразу, что из проулков множественных глядят на него несметные огни очей красных чьих-то, да тьма клубится в переулках этих пеленою плотною, дымом чёрным, сквозь который идут беззаботные прохожие, мужи, жёны да дети, напрочь не замечая сих зловещих обширных сгустков да, быть может, лишь хлад ощущая неявный, когда клуб дыма в лицо ударял невольно. Шёл так Теофил время некоторое под множеством немых да пристальных взглядов, пока не прозвучало в голове внезапное: «Ну родной, доколе быть невнимательным?» Не уразумел Теофил, но от мыслей очнулся тягостных; обернулся он влево зачем-то, брови поднял, узрев красноглазую тьму, огляделся затем, не сбавляя ходу, увидал то же самое в иных переулках, вынул руки из карманов да, нахмурившись, ускорил шаг, неладное почуяв сердцем. …Всё бился да бился Белиал с шеддимами жуткими на людной площади, и уж поменее стало врага рогатого, видать, исправно наковальня литая дым чёрный разгоняла да рассеивала, очи красные одно за другим угасали, деформируясь да исчезая вьюнками спиральными. И вскоре сгинули шеддимы страшные окончательно, ни единого более поблизости не было, остановился Белиал посередь площади, опустил посох наковальнею книзу, дыханием глубоким да частым вздымая обширные плечи, а Черносмольный, Саша, Паймон да дромадер Боня с Бафою к нему поспешили разом, встали рядом, окрест опасливо поглядывая всё ещё. — Не показался. — Произнёс Белиал ровно, мрачно. — Зачем и вовсе была нужна эта схватка? Лишь поглумиться? Сил поубавить? О, шакал пустынный… — он покачал головой. — Ну что за глупости! — Ну да, как-то странно… — кивнула Саша растерянно. — Нам беса рыжего найти поскорее надобно! — всплеснул руками Черносмольный встревоженно. — Где его носит? А вдруг в беду, окаянный, уж вляпался? — О, Дьявол! — заслышали вдруг все ворчливый голос Паймона; поглядели товарищи на мэра вопросительно, а тот поднял руку да указал куда-то в сторону с досадой. Обернулись все туда, куда указал он, да и узрели тут же, как с иного конца площади людной несётся к ним Теофил со всех ног да опрометью, руками махая им с недоумением искренним, голосит нечто, чего покамест не разобрать во всеобщем шуме. — Чего он орёт-то? — вопросил Черносмольный растерянно, поглядев на друзей. — Кажется… — протянула Саша, нахмурившись. — «Назад»? — А отчего «назад»? — не уразумел Хозяин болот, взглянул на друга любимого снова — да и обмер с остальными вместе: из-за угла дома ближнего, позади Теофила встревоженного, сотни шеддимов оскаленных громадою дымовою вынеслись, волною единой да чёрной, сверкая множеством багряных да жутких очей, за козлоногим следом кинулись неотступными да злобными; да и не стали товарищи медлить далее, развернулись да прочь поспешно кинулись, огибая люд человечий впопыхах кое-как, но бежали недолго, ибо всколыхнулись шеддимы как-то разом, хлынули быстрее прежнего, и Теофила накрыли волною, и остальных спустя миг нагнали. Померк свет белый пред глазами рогатой компании, растерялись товарищи, потерялись в черноте нагрянувшей, в разные стороны ринулись, окромя Белиала, что остановился спокойно да голову поднял чинно, глядя в темноту внимательно да ожидая конца сему дымовому безумию. Да и впрямь вскоре рассеялась пелена чёрная, сгинула прочь, и очутились друзья совсем в иной местности, чем были доселе: затормозил Теофил, прекратив носиться, огляделся, к товарищам отойдя поближе, да и увидали все, что в пустыне некоей они оказались нынче, земля безжизненная на многие километры вдаль да вширь тянется, каменистая, с возвышенностями да низинами различными, с дюнами невдалеке да с камнями странными, то обыкновенного цвета, то — синего, непривычного глазу нездешнему. — Мы… где? — вопросил Теофил растерянно, обернувшись на Белиала, что стоял невозмутимо, держа в руке посох тяжёлый, да взором мрачным, внимательным, окрестности пустыни осматривал. — Сахара, — ответил шаман ровно, твёрдо. — Маур Адрар, Гуэль-эр-Ришат. — Ась? — напрочь не уразумел козлоногий, подняв брови. — Глаз Сахары, — последовало сдержанно в ответ. — Недремлющее пустынное Око. Не уразумел Теофил и это, да и Саша с Черносмольным тоже с недоумением на Белиала воззрились, ведь не знал никто из троих этих, что ежели подняться на многие километры ввысь отсель, покинув твердь земную да вознесясь в высокие просторы небесные, да ежели взглянуть вниз с высот этих затем, то узришь тотчас великое во красоте да во размерах зрелище: кольца огромные, из тверди возникшие да одно во другом пребывающие, лежат на тверди земной кругом этаким, что око настоящее видом своим напоминает смотрящему всякому; во диаметре своём структура эта равна пятидесяти километрам целым, и то, чем да как порождена она — для человека покамест загадка: господа, разумеющие науки земные, твердили одно время, будто кольца сии — то внеземная глыба из космоса рухнула, да однако уразумели, что не похоже на это, всё-таки; затем был помысел, будто осталась сия структура после вулкана затухшего, но и этой теории подтверждения в итоге не нашлось; разумеется, предполагали и чертовщину всякую, да разное прочее, однако так ни на чём и не сошлись, к единому не пришли выводу, лишь выяснить умудрились, будто возраст самому древнему из сих колец никак не менее лет шестисот. Да в центре громады этой загадочной как раз и стоял ныне Теофил со своими товарищами, не разумея с высоты земного роста, в какой же красоте они очутились воистину, ибо так вот бывает в жизни: будучи внутри чего-либо, не узреть полноты картины целостной, ведь зрить ты будешь лишь на то, что пред тобою да окрест; а коли отойти наружу да подалее, взглянув опосля на объект внимания со стороны непосредственной, — тогда лишь узришь полноту правды да истины, тогда лишь оценить сможешь габариты её да вид действительный. — Покажись! — повелел тем временем Белиал, сойдя с места медленно да неспешно обходя окрестности. — Мне не нужны твои игры, Кали́фа, — добавил шаман серьёзный, окидывая местность пустынную да холмистую внимательным взглядом пронзительных глаз, и основательным звучал его голос грубый, бередил покой окрестностей аки гром небеса во грозу. — Я тебе не враг, если просьбе моей ты внемлешь. — Вай, кто пришёл! — раздалось вдруг за спинами товарищей растерянных. Обернулись все да с Белиалом совместно, и узрели тотчас, что на невеликом камушке невдалеке, всего-то, кажись, в метрах пяти, сидит мужчина рогатый да хитрый, ногу на ногу положив да подпирая подбородок рукою; в тогу тёмно-коричневую да опоясанную облачён он, до колен подолом она нисходит, обнажая колена нагие да тощие, а на ногах его — сандалии плетёные да крепкие; власы мужчины — коричневато-чёрные, длинные, свободно обрамляют плечи стройные, а венчает их златой тонкий обод за рогами козлиными; сам демон — худой, с горбатым носом да бровями чёрными, наружности как будто какой-то восточной да с кожею желтоватой, цве́та аки сами пески пустыни; на подбородке его — борода чёрная, по-фараоновски повязанная да выдающаяся длиною своей вперёд, и удивительно, но не соврал тогда Паймон, когда сказал, что красит Азазель всерьёз свои очи, ибо веки мужчины этого были явственно подкрашены тёмным, а глаза подведены чёрной краскою, да стрелочки квадратные от них нарисованы в стороны, на манер египетский. Глядел Азазель*** очами своими тёмными да любопытными на гостей рогатых, чуть покачивая ногою в воздухе, да улыбался лукаво, беззлобно, мотая хвостом чёрным тощим, на конце коего будто жало сидело престранное али стрелочки половинка вострая; а товарищи смотрели на него в ответ, покамест молча да с интересом его разглядывая, лишь Паймон незаметно за Сашу отошёл боязливо, утверждавший доселе, будто с Азазелем он дружбу ведёт закадычную. — А я гуляю тут по Гефсиманскому саду, — продолжил Азазель бодро, и говор его звучал во манере такой, будто шибко много времени с арабами провёл архидемон некогда да от них понабрался привычек, глас его громок был, а интонации — красноречивы да ярки. — И гляжу вдруг — несутся ко мне мои слуги! Я их хрясь по горбинам палкою, благо подле лежала так кстати — а они мне: «Многоокий во граде! Многоокий во граде!» Я сначала задумался: кто таков? А потом — вай! Да это же ты! — Гостеприимства тебе не занимать, Калифа, — ответил на это Белиал сдержанно. — Калифа? — вопросил Теофил, ненароком взглянув на Паймона, затаившегося за Сашей. — Эк вас побирает! Один — мэр, второй — шаман, третий эвона как назвался! — А-а! — улыбнулся коварный Азазель, поглядев на козлоногого с интересом. — Новый Инкуб Верховный! Мир с тобой, брат мой! — он поднялся с камушка на ноги, руками раскинул приветственно, вздрогнув златыми браслетами да перстнями звякнув в такт, и жесты его были красноречивы не менее слов, а ростом он оказался чуть поменее Теофила высокого, но не шибко на много. — Здарова, сердешный, — кивнул ему Теофил с любопытством. — Что же привело вас ко мне в столь прекрасный день? — улыбался Калифа, рассматривая гостей без стеснения всяческого. — О, новые лица! Мир с тобой, мой друг с незримым ликом! Мир с тобой, красавица с очами угольными! А, Паймон! Сколь же лет мы не виделись? Забыл, никак, кто из колодца пустынного тебя вытащил? Паймон смутился пуще прежнего да буркнул нечто невразумительное в ответ. — Мир и с тобою, красноокий шеддим! А что за чудо подле тебя крылатое? — Азазель протянул руку с улыбкой, поманил к себе Бафу дружелюбно. — Откуда такая зверушка? — Не подходите к нему, — велел Белиал вдруг мрачно. Все поглядели на него растерянно, Азазель же, доселе чуть нагнувшийся к козлику, выпрямился, покачал головой да языком с укоризной прицокнул: — Ба! Никак, обида у тебя на меня какая? — Почто пустынных натравил на нас, кобра? — вопросом на вопрос ответил шаман, не спуская с архидемона взгляда сурового да пристального. — Засиделись без дела, знаешь ли! — развёл тот руками с досадою. — Я ж гостей-то люблю! А ко мне, ты гляди, не ходят! И тут мне вопят вдруг мои: «Негасимый во граде! Негасимый во граде!» Я сначала задумался: кто таков? А это Инкуб Верховный, с причёской, что пламя, огненной! — Заканчивай болтать, Калифа, — склонил голову Белиал серьёзный. — Я с просьбой к тебе пришёл. — Говори, говори, родной! — взмахнул руками Азазель с улыбкой. — Молчание — наряд умного и маска глупца! **** Закатил Белиал глаза на сию патетику, да затем и произнёс спокойно: — Розу Пустыни отдай мне, с миром к тебе обращаюсь я ныне. — Розу?! — изумился Азазель, прижав руки к груди худой да воззрившись на шамана глазами круглыми. — О, безумец! Да разумеешь ли, что просишь?! Ты, верно, и впрямь сумасшедший! — Это камень всего лишь, и не надо ценность ему приписывать бо́льшую, чем есть у него в самом деле. — А вернёшь? — сбавил пыл Калифа, чуть наклонившись да с прищуром взглянув на архидемона. — Сие даже мне самому неизвестно. — Тогда ответ мой — нет! — Азазель скрестил руки на груди да вздёрнул нос горбатый надменно. — Нет, оракул, не отдам я тебе этот камень! О, я-то мыслил, проведать меня пришёл! А ты — ради выгоды! О, Аллах! — он воздел руки к небу печально. — За какой грех ты от меня отвернулся?.. — Довольно драм, — пресёк его стенания Белиал, покрепче взявшись за посох свой под взглядами притихших товарищей. — Тебя не устроил мир — так силою к тебе иду я. — Давно пора, — ухмыльнулся вдруг Азазель коварно, и тёмные глаза его блеснули вдруг златом нежданным, зрачки свои сузив на миг, а из уст проглянул внезапно змеиный язык раздвоенный, да пропал так же быстро, когда отскочил Калифа от компании этой прочь, рявкнув поспешно да громко: — Схватить! И тотчас закрутилась вокруг товарищей настороженных пелена дымовая да чёрная, засверкала огнями кровавых несметных очей, а Теофил, Саша, Черносмольный, Паймон, Белиал да дромадер Боня с Бафою встали спиною к спине да друг к другу, внимательно глядя на этот опасный смерч, от коего невесть что и ожидать нынче надобно, а ну как кинется сейчас да собою поглотит навеки? — А огня эти граждане чураются? — вопросил вдруг Теофил, покосившись на Белиала сурового. Тот хмыкнул задумчиво, повернулся к нему, поглядев серьёзно, затем сказал: — Мне неизвестно, но… надобно и узнать когда-то. Усмехнулся козлоногий на это, выудил из заднего кармана шорт самокрутку свою извечную, закурил, постоял так малость, подымив да рассматривая кружащий смерч с беззаботностью вящей, а затем бросил вдруг самокрутку наземь, спрятал руки в карманы шорт да и вдавил цыгарку в песок копытом резко, с силою. И тотчас полыхнул огонь великий кругом, от компании рогатой ринулся в стороны, взвился ввысь, опалив чёрный дым собою, объял заверещавших шеддимов, дотла спалил да и пропал вместе с ними разом. Вновь поболе стало света дневного вокруг, ибо больше ничто его от товарищей собой не загораживало, и увидали все Азазеля коварного снова; стоял он невдалеке на одной из дюн ближних, руки поставив на пояс с ухмылкою гордой, а ветер сухой да жаркий власы его да тоги подол трепал дуновением лёгким. — Адов пламень, огонь Пекельный! — протянул Калифа с одобрением искренним. — Извечно пылает столь ярко, покорен отнюдь не любому! О, подчинить бы цветок этот алый! Но во моей власти лишь пески пустынь мира наземного да тень от дюн их хладная! Вот каков мой спутник навечный! — взмахнул он руками пылко, одну над головою закинул, а позади него взвился дым красноглазый да чёрный, шеддимы за дюною встали да подле своего хозяина, рогатые, оскаленные, страшные. — Я камень, что во песке затерялся пустынном! — начал Азазель чувственно, изогнувшись в таковой позе, будто со сцены декламировать стихи али прозу собрался для публики. — Я ветер, что разгоняет собою песчинки! Я орла полёт над широтою пустынь безжизненных! Я сам Восток, палящим зноем вовек исполненный! — Ну началось… — буркнул Паймон, поглядывая на архидемона сквозь стоящих впереди товарищей. — И Роза, что отнять ты у меня ныне хочешь, — указал на Белиала Калифа. — То слеза моя горькая, во песок павшая некогда, и во слезе той — боль моя, когда из плена векового я выбрался да ощутил, сколь долго не бывал на воле, да счастье моё, когда затем я снова почувствовал ветер, и зной, и хлад, и жизнь саму целую! О, жестокий шаман, гость незваный! Коль всерьёз тебе нужен сей камень — сразись со мной честно один на один! — Отойдите подалее, — велел Белиал товарищам спокойно, сам же вышел вперёд неспешно, посох литой с наковальнею кованою сжав в руке покрепче да понадёжнее; и ухмыльнулся Азазель, увидав таковую решимость, руками взмахнул уверенно да всполохом дымовым явил кинжала два кривых да вострых, волною изогнутых. — Да воцарится битва славная под небесами твоими, Восток! — вскинул Калифа руки когтистые с кинжалами к небу, скрестив клинки меж собою со звоном да с чувством, да наблюдая, как сверкают блики солнца жаркого на изогнутых да вострых лезвиях. — О, зной палящий! Придай мне силы! Я раб и господин твоих чертогов! — и со словами этими прыгнул он прочь с песчаной дюны да Белиалу суровому навстречу, воздух сухой рассекая клинками с улыбкой уверенной, а приземлившись, змием юрким на шамана коварно кинулся, проворный аки быстрая песчаная ящерица. А Теофил, со стороны наблюдая за воцарившейся схваткою с интересом мирным, уселся в итоге на песок прямиком, скрестив козлиные ноги да руки на них сложив, и примеру его Черносмольный да Саша тотчас последовали, девушка слева села, Хозяин болот — справа. Бафа же вокруг принялся носиться весело, затеял вскоре бодать куст колючий, что рос поблизости, а дромадер Боня позади той троицы на песок присел, на Паймона поглядел участливо, что стоял недовольно, руки скрестив на груди да поглядывая на битву скептично. Долго бились Азазель лукавый да Белиал суровый друг с другом под солнцем палящим да знойным, пески сухие взметая ввысь да будто в танце кружась каком-то; сверкали лезвия кинжалов вострых, наковальня литая на песок аки молот обрушивалась, сновал Калифа вокруг шамана юрко, по росту да габаритам ощутимо меньший, хрупким наиболее кажущийся подле статного да крепкого Белиала, всё норовил задеть его клинками, но всякий раз от взмаха посоха тяжёлого отскакивал; а закончилось всё тем в итоге, что изловчился Белиал внимательный, схватил Азазеля за запястье руки левой, когда поднырнул где-то справа Калифа да сзади напасть попытался; заломил шаман руку ему в иную сторону, и вскрикнул Азазель от боли резкой, зрачки сузив, златом очей, обыкновенно тёмных, сверкнув, да на свет явив язык змеиный во вскрике этом. — Вай-вай-вай!! — заголосил он, клинки побросав да изогнувшись под захватом болезненным. — Убивают, люди добрые!! Беспреде́лят!! — Отдай мне Розу, шакал пустынный, — произнёс Белиал серьёзно, наблюдая за этою корчей. — Иначе тебя самого заберу я с собою. — Не отдам! — помотал головой Азазель жалостливо, растрёпанный после недавней схватки да запыхавшийся, но упорно на своём стоящий. — И впрямь лучше меня забирай! Не страшна мне смерть! Что смерть? Честь превыше всего! Тогда выпустил Белиал запястье его из пальцев сильных, но за плечо стиснул тут же, под локоть, да потащил к Теофилу с компанией, что наблюдали за сражением молча. — Поднимайтесь, — велел шаман товарищам ровно, бросив Азазеля неучтиво куда-то к дромадеру чёрному. — Далее отправляться надобно. — Эй, хозяева! — Калифа поднялся на ноги, доселе во песок упавший, да руки показал удивлённо. — А связать? Я же пленник! — Экая забава, — Теофил встал с песка, отряхнувшись небрежно, поглядел на архидемона с любопытной усмешкою. — Да будто сам жаждешь пленным быть, сердешный! — У доброго господина и во плену быть — честь! — поклонился Азазель радушно, и иной несведущий подхалимством мог бы наречь манеры этакие, да только, в отличие, к примеру, от лицемерного Паймона, искренни были порывы души Калифы, пусть и пылки да громки порою шибко, но однако же — от чистого сердца. — Мы пут не захватили с собою, — отрезал Белиал мрачно. — Вот поэтому и нет у тебя друзей, многоокий! — покачал головою Азазель, поставив руки на пояс да глядя на шамана с укором. — Потому что ты о них не заботишься! — он воздел палец к небу назидательно да добавил серьёзно: — Храбреца испытывает война, мудреца — гнев, друга — нужда! — Засыпьте ему рот песком, — повелел Белиал товарищам с едва различимой усмешкою. — Всё-всё-всё! — спохватился Калифа, зажав себе рот поспешно. — По воле доброй пойду! Без пут! Кивнул Белиал одобрительно, огляделся затем под взглядами компании, окрестности пустынные окинул задумчивым взором, будто направление выбирая нужное для пути дальнейшего, и терпеливо ждали товарищи, покамест скажет он, куда двигаться надобно, да только вскоре Азазель не выдержал снова, спросил с лукавым прищуром, чуть наклонившись вперёд: — Пути не ведаешь? Взглянул на него Белиал сурово, Калифа же добавил с улыбкой: — Вечереет, друг мой! А там недалеко и до ночи! Устали, поди! А я местечко одно обнаружил тут веков этак пару назад! О, что за местечко! Едва вошёл — так обомлел, опешил, обмер! Какое диво! Да будто гром сошёл с небес да молнией меня пронзил аки клинком разящим! А поделиться и не с кем. Скоротаем там ночку? Хмыкнул Белиал скептично, на товарищей поглядел задумчиво. — А чего? Добро! — подал голос Теофил с одобрением, шагнул к Азазелю да прихлопнул его по спине радушно, так, что аж согнулся тот, ойкнув невольно. — Не дело оно, ежели чем-то да поделиться не с кем, коли хочется! Кажи нам своё местечко! Отсель далече? — В Болгарии, — ответил Калифа дружелюбно, взглянув на козлоногого да обратно выпрямившись. — Но жажду я, дабы мы с вами пешочком прошлись прежде! По песку пустынному, мягкому! О, что за песок! Друг мой рыжий, видал ли? Пойдём, покажу! …Так, увлёк Азазель гостеприимный да добродушный компанию сию за собою, и долго так ходили товарищи по Сахаре за ним, слушая рассказы всяческие да глядя на красоты местные: руками Калифа размахивал, эпитетами красочными одаряя то небо над Востоком великим, то камни, то кусты с колючками, то дюны да песчаных змеек, что изредка на глаза попадались да тотчас прятались в норках; вещал восточный архидемон истории всякие, о бедуинах, о миражах, о водах, некогда на месте пустынь океанами царивших во времена незапамятные: — О, как сейчас я это помню, Аллах всемогущий! — восклицал Калифа, восходя по очередной зыбкой дюне да поминутно на Теофила оглядываясь, что неотступно шёл следом, ведя за собой остальных, да с интересом искренним слушал бодрые рассказы хозяина радушного, за долгое время впервые привечающего в своём доме гостей долгожданных. — Хотя, меня тогда ещё не было, вру! Великий Тетис в те древние годы громадой вод своих скрывал земли, что ныне для нас открыты! И не было пустынь широты той, что в наши дни есть на земной тверди! А стекло Ливийское? Там, где Египет граничит с Ливией, во пустынных барханах есть камни такие! И издревле ещё египтянами они ценились! А то стекло — это наши воевали с Небесным воинством! Небеса нас бомбили с высот, и после взрывов от их снарядов остались последствия всяческие! О, что за стекло! Узришь однажды, друг мой, да навеки влюбишься! Сверкает во лучах светила знойного, и цвет его — жёлтый, зелёный, сочный! Я дарил египтянам его, и из него они скарабеев делали! И в пекторали нагрудной Тутанхамона, моего стародавнего друга, сидел таковой скарабейчик, а пектораль — о, что луг цветастый! «Рок Бога», вот такое придумали мы имя ей! Гляди, гляди! — остановился Азазель, руками развёл над барханами, и узрел Теофил с удивлением, что во песке лежат зеленовато-жёлтые камни стеклянные, лучами солнца озарены да оттого будто светятся сами; ибо пустыня Ливийская, Великое море песчаное, Сахары частью являлась, на западе, и умудрились во походе своём товарищи до неё добраться, незаметно для себя самих. — Дарю, родной! От сердца к сердцу! — нагнулся Калифа, схватил один из камней этих чудных да Теофилу вручил радостно, щедро. — Нравится? — Спрашиваешь! — усмехнулся Теофил по-доброму, поднял руку повыше да против солнца камень разглядывать принялся, отсветы жёлтые, что во глубинах его переливались да горели ярко. — По сердцу мне красивость эта!.. Возрадовался Азазель словам этаким да затем и остальным товарищам раздарил ливийские камни заботливо, приговаривая бодро: — Дарю тебе, мой друг с незримым ликом! Сей камень так похож на твой, что, круглый, всё в руках ты держишь подле себя! Дарю тебе, красавица с очами угольными! Из стекла сего сможешь сделать ты для себя серёжки! Да иное украшение какое! Дарю тебе, страдалец из колодца пустынного! В корону свою поставь, уважь мой дар! Дарю и тебе, многоокий! Может, тоже пригодным будет, ведь службу сослужить способно, как и прочие камни, своею исполнено силой!.. Затем отправились далее по песчаным рассыпчатым дюнам, и вещал Азазель Теофилу уж иное, а вскоре сказал вдруг: — О, Восток! Великий, опасный, красивый! Слышал ли ты когда-нибудь, друг мой, как поют барханы пустынные? Остановилась компания под взмахом руки Калифы, когда взглянул тот на козлоногого, брови подняв, да руку вскинул, повёл в жесте странном, призывая прислушаться. Затаили дыхание товарищи, глядя окрест, на пески обширные да светлые, на дюны малые да большие вокруг, на то, как сдувает ветер сухой с вершин их песчинки несметные, — и заслышали вдруг звуки протяжные, глубокие, будто некий музыкант невидимый выводил на ребабе мелодию, да от звуков этих пробрало друзей до нутра самого тотчас, ибо покой царил во пустынных необетованных широтах, ни души тут окромя компании нынче не было, безмолвие царило во песках под палящим солнцем, и только музыка эта лилась от барханов под ветром, неописуемая, жуткая во красоте своей немыслимой. — Так Пустыня поёт свободная, — произнёс Азазель в полголоса, чуть прикрыв глаза тёмные с мукой услады на лике. — Воспевает жизнь, далёкую от суеты человеческой. Слова её непонятны стороннему, но я слышу песнь песков да барханов, как если б то пела живая душа да разумная. Но Пустыня жива да разумна для зрячего, как и всё, что в Природе суще. Пойдёмте, гости мои, да не будем мешать. Покой не выносит шума. После слов сих пошёл Азазель далее мимо барханов, раскинул руки плавно да, запрокинув рогатую голову, на ходу крутанулся неспешно, медленно, будто в танце каком непонятном, демонстрируя гостям своим прелесть пустынных пейзажей да оборачиваясь на компанию с печальной да мирной улыбкою; а после силу набрал этот танец одинокий, и глядели товарищи рогатые, как кружится красиво Азазель улыбчивый, ныне скорбный будто да песнею пустынной мучимый, руки ввысь грациозно вскидывает, выгибается да вьёт власы по ветру, и были в танце тоскливом этом и боль немая, и любование, и мука, и услада, и жизнь, и нарушать сей танец никто из друзей не решился бы, за Калифой неотступно все следовали, и у каждого в груди щемило страшно при виде пляски пустынного архидемона да при звуках песни, что всё звучала, гонимая ветром, над безмолвием земель необетованных; и отчего-то казалось, будто время направилось вспять, да будто шествуют нынче товарищи сквозь несметные тысячи лет, по той самой земле, что лишь начинала жизнь свою долгую, что, необжитая, дикой была да неуютной, тоскливой, но, всё одно, красивой несносно, юной, не ведающей ещё о том, что грядёт, таящая в водах морей да океанов первичных, нескладных рыб, что, отпущенные обживаться в воды эти, под контролем руки незримой да учёного созидательного помысла обретут обтекаемые формы, смирят свою угловатость телесную, разовьются, размножатся из комочков крохотных да послужат началом всему, что за ними уже смелее последует, путём опытным принимая коррективы жития своего, единое да друг с другом прочно повязанное во всеобщей системе бытия наземного. …А вскоре вышла компания эта на местность, ровную поболее, оставила позади тоскливую песнь барханов, и возвестил тогда Азазель, остановившись да повернувшись к друзьям с улыбкою: — Закат так близок. Багрянцем окрашено солнце. Пора и в местечко обещанное, пока не стемнело совсем. Да и узрела компания рогатая, что вдали, за Калифой, на горизонте самом, растёт волна песчаная некая, буря истинная движет пески беспокойные, клубами разрастается ввысь. — Самум, — сказал Азазель, склонив голову. — Ветер Огненный. Люд прозвал его Дыханием Смерти. Но в смерти — жизнь, и пусть для люда и впрямь пески таковые — погибель, нас, друзья мои, они лишь туда принесут, куда я им повелю принести. И разом нахлынула буря песчаная на обеспокоенных рогатых товарищей, накрыла собою надёжно, в темноту погрузила колючую, но недолго колола песчинками, ибо в следующий миг рассеялась, сгинула прочь, будто никогда не бывала и вовсе, и узрели друзья, глаза открыв да отняв руки от лиц, что стоят они нынче совсем в иной местности, не в пустынной да жаркой, а подле древ зелёных да многих, невдалеке от скалы странной некоей, от пещеры карстовой, что высится поблизости громадою серо-коричневого камня да освещается в грядущих сумерках красновато-оранжевыми лучами закатного солнца. — Пойдёмте, — улыбнулся Азазель, постепенно как-то сбавивший пыл своей речи, ибо звучал он ныне спокойным да как будто каким-то загадочным. — Нам во пещеру. И сам же к сводам пещеры направился, на ходу оборачиваясь на товарищей, малость растерянных. А те друг с другом переглянулись невольно, и лишь Белиал привычно мрачным средь них высился, не удивился скале внезапной, лишь взглядом странным её окинул, будто знал уж о ней наперёд али бывал здесь когда-то ранее. Не стала компания медлить, за Калифой отправилась следом, и вскоре сомкнулись пещерные своды на головами их своею громадою, во мрак погрузили нешибкий. — Я бывал тут уже несколько раз, — поведал Азазель на ходу. — И во всякий из раз этих был один. Не с кем было разделить восторг да тоску. Впрочем, ведает уже многоокий, о чём я веду свою речь. Смотрите, друзья мои. Встаньте — да просто смотрите. И вывел Калифа компанию вскоре к месту некоему во пещере таинственной этой, обернулся на товарищей лукаво да повёл рукою в сторону высокого пещерного потолка у стены. И застыли тотчас друзья одновременно, уставились туда поражённо, ибо там, во пещерных сводах, два отверстия обширных виднелись, одинаковые, симметричные, друг подле друга расположившиеся навеки да разделённые перегородкою природной каменной; подошли товарищи ближе, встали прямиком под окнами сими огромными, таращась на них во все глаза да затаив отчего-то дыхание, ибо эти природные окна всякому да сходу видом своим лишь одно напоминали безоговорочно — очи истинные на чьём-то невидимом лике. — «Глаза Бога», — произнёс позади Белиал серьёзный, со всеми вместе глядя на зрелище это немыслимое. — Так пещеру эту прозвали люди. — А иные, напротив, «Глазами Чёртовыми» её называют, — ухмыльнулся Азазель, стоя подле. — Но мне… — добавил он без ухмылки да с тоскою неясною, — … «Глаза Бога» по нраву более. — Как и мне. — Согласился шаман сдержанно, опираясь о посох тяжёлый. — Глаза Бога… — прошептал Теофил поражённо; прежде всех он стоял, запрокинув голову, да всё смотрел, как в сих «очах» облака проплывают закатные, что видать было сквозь эти окна, озарённые багрянцем вечера; и всерьёз мерещилось, будто смотрит на него, козлоногого, Бог настоящий да истинный, взором следит за ним пристальным, а тут ещё и в голове прозвучало внезапно: «А это, мыслит люд, тоже без смыслу да само по себе возникло? Оцени по достоинству, Тео, творение рук моих, да ответь: ты глядишь на природу, и разве жить тебе засим не хочется пуще?» — Хочется… — ответил Теофил тихим шёпотом, так, дабы никто окромя Господа ответа этого не услышал. «Так вот и ответ тем, кто мыслит, что нет меня ни вовне, ни в живом да разумном сердце. Как же нет меня, коли я на вас извечно смотрю?» — Не по себе мне чего-то… — пробормотал Черносмольный тем временем. — А мне… — выдохнула Саша, — …жесть как нравится… Паймон ничего не сказал и вовсе, ибо прятался за дромадером с досадою от этого жуткого да великого взгляда. — И вот стою я ныне не одиноким, а в компании пред красотою найденной, — подал голос Азазель с улыбкою мирной. — И благодарен вам, друзья мои, что в плен да с собой вы меня взяли во странствие. — Это насколь же надо быть одиноким, — ответил на это Белиал сдержанный. — Чтоб даже плену в итоге возрадоваться. — Да будто ты не возрадовался тайно, когда путь твой в одиночку тебе начать не дали, в плен тебя взяв такой же? — прищурился проницательный Калифа лукаво, взглянув на шамана снизу вверх. Хмыкнул Белиал тихо, поглядев на Теофила, Черносмольного да Сашу, что всё стояли да на «очи Божии» смотрели молча, как завороженные да с одинаковою жгучестью в сердцах, ныне бьющихся пуще обычного; перевёл и шаман взор тоскливый свой на окна эти во сводах пещерных, да так ничего и не ответил, лишь вздохнул глубоко да тягостно. …Вскоре стемнело пошибче, ибо ночь неотвратимо близилась, всё гуще темнея со временем над окрестностями пещеры карстовой; развёл тогда Теофил костерок невеликий, дабы уюта добавить товарищам, и расселись все вкруг костерка сего тотчас, разговоры вести разнообразные принялись: Теофил да Азазель наперебой байки травили бодро, о похождениях своих рассказывая; Черносмольный, Саша да Белиал молча слушали, и если первые двое изредка тоже словцо вставляли, то шаман и вовсе за всё это время не проронил ни слова, глядел лишь на компанию внимательно, держа пред собою посох тяжёлый свой, да поминутно ухмылка сдержанная на устах его появлялась невольно, когда смотрел он, как смеются открыто товарищи, как шутит Теофил да анекдоты травит, подчас и смешные-то не шибко, но так козлоногий мужчина умудрялся рассказывать их, что равнодушным остаться не мог по итогу никто; как восклицает Калифа, руками взмахивая да умудряясь даже самую обыденную вещь такими одарить эпитетами, что невольно и мысль закрадывалась тотчас, а всерьёз ли та вещь обыденна? А в итоге вскочил он да, дабы нечто показать наглядно, отплясывать бойко подле костерка яркого принялся, подымая ввысь нагие коленки, — а Теофил, хохотнув, к танцу сему присоединился в итоге, под локоть друг друга схватили товарищи да скакать затеяли в пляске, смеясь да руками размахивая, и покатилась со смеху Саша, в ладоши захлопала весело, Черносмольный же головою покачал с досадой, отложил сферу поближе к девушке, плюнул да и третьим к ним навязался, на всеобщую радость, впрочем. Паймон же, подле дромадера сидящий да привалившийся к нему спиною, поначалу недоверчиво на Азазеля поглядывал, но затем и сам во беседу втянулся шумную, когда уселась троица обратно опосля танца пылкого, и уже вчетвером они оглашали речами громкими своды пещеры невеликой этой, особливо когда спорить начинал мэр сердито, ибо казалось ему поминутно, что опять его притеснять начинают в чём-то; а Бафа вокруг скакал беззаботно, играя с какими-то камушками да изредка к шеддиму Боне подбегая бодаться по-дружески. Засим, умаялись все в итоге да спать улеглись прямиком на земле пещерной, оставив костерок невеликий танцевать своим пламенем в ночи. …Но не спалось Теофилу нынче. Лежал он на боку поначалу, глядя, как отсветы костерка беспокойного пляшут на пещерных стенах, думал о чём-то, нахмурившись, и думами сими озабочен был столь, что даже спать не хотелось напрочь, да и не то, что спать, — глаза закрывать не хотелось даже, по неизвестной какой-то причине. А вскоре заслышал вдруг он, что встал со своего места Азазель почему-то да прошёл аккуратно, не шумя особливо, ко входу из пещеры этой. Обернулся Теофил на звук да увидел, что сел там Калифа на камни, под небом открытым да близ входа пещерного, да и остался так покамест, созерцая ночную природу, не шибко тёмную в весеннюю пору. Подумал Теофил малость, а затем сел, вздохнув, плащ стянул с себя, накрыл им Сашу, что подле спала, свернувшись в комочек да будто озябнув малость, ибо в толстовку пошибче куталась; а после поднялся козлоногий с земли каменистой да к Азазелю неспешно направился. — Не спится, друг мой? — улыбнулся ему Калифа, когда присел Теофил на камни рядом, справа, да о колена облокотился мохнатые. — Да!.. — козлоногий махнул рукою. — Не хочется. — Думы тяжкие заснуть не дают? Знакомо. — И нынче? — понимающе кивнул Теофил, глядя на архидемона мирно. — Всегда, — ответил тот с улыбкою доброй, в коей печаль сквозила некая отчётливо. — И…что же спать не даёт тебе такое? Помолчал Азазель малость, отвернулся, глядя на природу здешнюю с любованием в очах тёмных, затем ответил: — Скажи мне, брат мой… Что должен чувствовать я, на современный люд человечий глядя трезво? — Что чувствовать должен? — удивился Теофил, нахмурился. — Дак… Я не ведаю… — Какую ночь я бьюсь над этой мыслью… — продолжил Калифа спокойно, — …и всё никак не могу найти ответа. Дурное я сделал? Иль благое? Сколь веков с тех пор минуло — а были бы они иными да лучшими, когда б не дал я люду такие знания? — Слухай… — козлоногий почесал затылок с досадою. — Энтот… Парамон, али как там его… — Паймон? — догадался Азазель, усмехнувшись. — Да, он. Давеча молвил, будто спецом ты соделал оное, чтоб досадить этим Господу. — Что? О, нет! — удивился Калифа, руки прижал ко груди, подняв брови. — Нет, и в мыслях такого не было! Я, напротив, хотел, как лучше!.. — он отвернулся вновь, пред собою поглядел печально, сложив на коленах руки. — Я думал… знание дать человеку, дабы к лучшему он со знанием сим устремился. Ведь Аллах Всевышний… — он возвёл взгляд к небу, — …в неведении держал человека. Все знания таил зачем-то. Быть может, знал… — Азазель опустил взгляд горестно. — О, верно, знал, что случится, если знание дать тому, кто не готов к нему ни духом, ни разумом… Но я-то зла не желал никоего! Ведь мне казалось, что так будет правильно! О, воистину, благими намереньями дорога в Ад выстлана… Мне думалось, что не прав Господь. А по итогу я оказался неправым. Наверное. О, я не знаю!.. — А ежели он так и хотел? — склонил голову Теофил участливо, разумея терзания Калифы сердечные да умственные. — Что? — посмотрел на него Азазель растерянно. — Чтоб ты исполнил свою задумку. — Но почему тогда он сам того не сделал прежде? — Потому что… — Теофил нахмурился, взгляд отведя, поразмышлял о чём-то малость, повспоминал, да договорил затем: — …нет у Господа рук, окромя наших. Нахмурился Азазель удивлённо, отвернулся снова. — Но тогда… — сказал он тихо, — …зачем низверг он меня во пустынные недра? Ведь я был там…века́… В одиночестве. Ни движения соделать не мог, ни слова молвить. Крышка гроба была пред глазами моими — и более я ничего не видел. Ты когда-нибудь зрил в пустоту сотни лет напролёт? Без возможности выйти наружу? — Я… Мне повезло твоего поболе. Не века во моей пустоте минули, а годов лишь несколько. — А в моей — века… — произнёс Калифа в полголоса, глядя пред собой в никуда взглядом странным. — И эта мука… была страшнее всех пыток на свете. Вот потому-то, когда я выбрался, все посчитали, как будто я спятил. А я лишь до воли да свободы дорвался, обезумел от счастья да по новой всё вокруг возлюбил. Так возлюбил, что до сих пор не могу пресытиться, и услаждаюсь каждым днём новым да каждою ночью, но ненавижу, ненавижу…одиночество… Ибо всякий раз мне мерещится, что захлопнется снова крышка гроба надёжного да что опять лишь в пустоту буду зрить я века… — Так оставайся с нами тогда, горемычный, — Теофил протянул руку, положил Азазелю на плечо сочувственно. — Чего торчать тебе в пустынях одному? Улыбнулся Калифа, поглядев на козлоногого в ответ, да тоже руку на плечо положил ему мирно, сказал: — Ты хороший товарищ, друг мой. У тебя неравнодушное сердце. Позволь, сыграю тебе я в благодарность на инструменте одном, что по звучанию своему аки зной да барханные дюны. Убрал Теофил руку с плеча Азазеля поспешно, ибо тотчас возник на коленах Калифы ребаб настоящий арабский, с грифом длинным да с парой натянутых струн; взял Азазель смычок в руку правую, пристроил ребаб поудобнее в ногах скрещенных, да и коснулся смычком его струн, заиграл мелодию красоты немыслимой, протяжную, тоскливую, восточную; вмиг защемило в груди Теофила при звуках сих, печальных несносно, да и впрямь будто зноем каким-то тянулась мелодия ввысь, столь похожая на ту, что пели барханы пустынные; наполнилась музыкою природа местная: листва дерев, камни да тропы, небосвод ночной, пропустили сквозь себя тоскливость нот ребаба струнного, притихли будто, воедино с мелодией слившись да исполнившись печалью красивою; потрескивал да вился костерок невеликий да тёплый позади, во пещере, озарял своим пламенем рыжим её своды, и рыжина сия да музыка народов восточных рождали из памяти слушателя всякого картины пустыни великой да знойной: багрянец закатного солнца на горизонте обширном, пески, темнеющие под лучами его до красок коричнево-огненных, извилистый путь змеи песчаной, грациозной, опасной да юркой; а Калифа запрокинул рогатую голову, игры не прекращая тоскливой, да и запел во манере похожей, восточной тоже, красивой да исполненной одномоментно и любви, и боли, и чувств несметных прочих, да без слов пел, глаза закрыв будто в муке, ибо подчас и не нужны слова никакие, ведь, хоть и богат да красив немыслимо язык всяческий сущий, да только, всё одно, не хватает во словах полноты той, что в чувстве глубоком да искренном наружу из сердца стремится. И слушал песнь сию, невыносимо прекрасную, Белиал во пещере тёмной, прислонившись спиною к стене сидел он, посох отложив в сторону да на колена пред собою положив локтями руки сильные, затылком в стену упирался, запрокинув рогатую голову, да пред собою глядел с тоскою сдержанной во взгляде мрачном; слушала и Саша, свернувшись комочком под плащом Теофила заботливого на каменистой пещерной земле, тоже смотрела пред собой, в мысли собственные направив сей взгляд, да край плаща ко груди прижимала невольно, стиснув ткань его плотную в тонких пальцах; слушал и Паймон, подалее ото всех лежащий да лицом ко стене отвернувшийся, корону свою златую держал в руке он, разглядывая сверкучесть металла да аметистов пурпурных, да слёзы по щекам его отчего-то катились редкие, быть может, песнею тоскливою вызванные, а может, и иными причинами некими, что в сердце ото всех таил он извечно; слушал и Черносмольный, подле Саши лёжа да в потолок пещерный высокий глядя задумчиво, сферу драгоценную свою положив поблизости да руки на груди сложив тощей, рассматривал своды пещеры он чернотой капюшона рогатого, размышляя о персональном о чём-то, да на Теофила порою поглядывал издали, что сидел всё подле Калифы поющего, опираясь о колена локтями, да на листву древесную смотрел печально, на то, как покачиваются кроны дерев на ветру невеликом, хотя казалось, будто то песнь протяжная по ним ветром вьётся, собою бередя да тревожа. …Закончил вскоре песнь свою Азазель, поиграл ещё малость на инструменте восточном, а затем стихла и мелодия тоже, остановилось движенье смычка по дребезжащим струнам, и исчез ребаб из рук Калифы засим, замолчал, вот только музыка красивая да печальная всё звучала да звучала в сердцах молчаливых слушателей, прочно засевшая там своим гласом, исполненным чувств несметных да всё, всё на свете, в себе заключившая да собою вовне излившая. Молчание воцарилось подле пещеры на камнях да под небом открытым; глядели Азазель да Теофил вперёд куда-то, на просторы природные местные, и ветерок ночной да нешибкий трепал власы их легко дуновением своим прерывистым, то стихающим на минуту-иную, то налетающим снова; а затем подал голос Теофил, произнёс задумчиво да в полголоса: — Скажи мне, сердешный… Имя, что молвишь ты, обращаясь ко своду небесному… — «Аллах»? — посмотрел на него Азазель с улыбкою мирной. — Оно самое… Наш брат обыкновенно Сатану славит в речах своих, как избавителя от гнёта Божьего. А что ты, что припадошный, чего-то особливо его не поминаете, а вот с Богом беседы ведёте. Отчего это? Помолчал Калифа малость, взгляд опустив, затем отвернулся, вновь поглядев на просторы природные, да и ответил: — На Небесах…я херувимом был тетракрылым. При Боге. Глазами своими я видел его не раз. У престола его да вместе с ним Богов иных стоит извечное множество. И мыслится мне… Он не тот, за кого выдаёт себя. Я чувствую… Знать не могу уверенно… Но чувствую… Что над Богами всеми, над всеми твердями да над законами сущими есть Разум Вечный, иной, что неподвластен взгляду, что не объять и мыслью, Предвечный, Единый, Целый, и мы с тобой, друг мой, да товарищи, что в пещере беседу нашу ныне слушают, да древа эти, эти камни, песок, небосвод великий, всё сущее, зримое да незримое — есть мысль этого Всевышнего Разума. На Господа, что заточил меня в тюрьму пустынную, я не в обиде и вовсе, ведь голос, что в сердце своём я извечно слышу, что утратил в большинстве своём люд человечий, голос, коим звучат барханы пустынные, листва древесная, воды морей да океанов несметных, иное да прочее во природе космической да наземной, — есть любовь. И это голос того, чьей мыслью мы разумны да живы, того, у кого нет религий. Того, кто над всем да во всём. К нему мы с Белиалом обращаемся в своих беседах. Ко гласу этому, чьим звучанием живо всё сущее. Нахмурился Теофил, силясь уразуметь точнее услышанное, пробормотал невольно: — Ко гласу… Азазель же посмотрел на него с улыбкою да добавил: — Может, тогда и впустую страшусь я одиночества. Ведь одиноким быть не может тот, в ком глас любви звучит отчётливо да ясно. Но… — он опустил взгляд под взором Теофила задумчивого, ухмыльнулся печально, вновь поглядел на козлоногого с тоскою некоей во своих тёмных очах. — Быть может, тот, кто живёт вечно, в итоге перестаёт ценить жизнь, и свою…и чужую. Какая-то язва сидит во мне, друг мой. Я думаю, что это всё та же…вина. Ведь, когда б не я… Как знать, иным бы тогда был человек? О, он не плох… Да только в том моя вина, по итогу, что человека я умным-то сделал…а разумным соделать не смог. Ведь мало — знать; нужно разуметь своё знание. Иначе будет оно лишь во вред. О, в том виню я себя…что планетарную твердь сию прекрасную, красоты её немыслимые, отдал я на растерзание умному, но неразумному человеку. И потому я одинокий. Потому, что всякий в боли своей одинок. И сотни шеддимов окружают меня извечно…но все они — лишь тень песка пустынного, что, заточённая в чертогах дюн, не только домом зовёт пустыню, но и тюрьмою. Я ведь и сам шеддим, друг мой. Дух пустынный. Брожу по пескам несметным, из плена страшного, казалось бы, выбравшийся… Да только как бы я выбрался? — Азазель улыбнулся печально, голову склонив чуть набок да глядя на Теофила внимательного. — Прочен был гроб, а я — цепями скован. Так навеки в гробу том и остался. Может, нет меня и вовсе на свете этом… и это ветер лишь гуляет в дюнах. И после слов сих распался Калифа вдруг на дым песчаный, как сидел, на козлоногого с улыбкою глядя, — так и не сдвинулся с места, в песчинки обратился несметные, что, в воздухе зависшие на миг, мгновенно сдуло ветра порывом внезапным, рассеяло над окрестною каменистой землёю под растерянным взором Теофила; с минуту глядел ещё козлоногий песчинкам сим вслед, сбитый с толку, да ощущал, как щемит да жжёт в сердце страшно после разговора сего неясного; а затем поднялся он с камней тяжко, огляделся в последний раз да и отправился в пещеру задумчиво, там увидал Белиала, подле стены спокойно сидящего, сказал ему рассеянно, указав рукою на выход: — Убёг. Хмыкнул Белиал, поглядев на товарища очами своим пронзительными, да ответил мирно: — Нет. Утром обратно явится. Он же пленный у нас. Кивнул Теофил, уразумев, а затем прошёлся далее, засунув руки в карманы шорт, добрёл так до Глаз Божиих в потолке тёмном, остановился под ними, голову запрокинув да глядя на окна сии взором печальным, а после сел прямиком на земле каменистой, ноги скрестив козлиные, да так и смотрел всё на Божии очи до утра самого, погружённый в нелёгкие думы да с тяжестью на сердце пропустивший еженощное свидание с возлюбленной своею прелестной, что ждала его, на кровати свернувшись клубочком, да поминутно слёзы роняла на измятую ткань подушки, ибо сердцем ощущала чутким, что опосля её вопроса недавнего оттого Теофил не приходит, что боится взглянуть ей в глаза. Примечания: *Ешу – это акроним, состоящий из первых букв оскорбления на иврите «Йимах шмо узихро», то есть, "пусть имя его и память о нём изгладятся"(из книги Псалмов 108:13) **Иерусали́м (ивр. Йерушала́(й)им) — столица Израиля, город на Ближнем Востоке. Расположен на плато в Иудейских горах.Город является священным для трёх крупнейших авраамических религий — иудаизма, христианства и ислама. В 1538 году при Сулеймане Великолепном вокруг Иерусалима были построены стены. Сегодня эти стены определяют границы Старого города, который традиционно разделяется на четыре квартала, известные с начала XIX века как Армянский, Христианский, Еврейский и Мусульманский кварталы. Современный Иерусалим разросся далеко за пределы границ Старого города. ***С этого момента в повествовании появляюсь я, автор данной серии книг, архидемон Азазель Аль-Калифа; и как уже сказал прежде в предисловии первой книги, пишу о себе в третьем лице. Все слова, смолвленные мною в книгах, всерьёз произносились моими устами, все мои деяния, описанные в "сюжете", совершал я взаправду, и все случившиеся со мной события, рассказанные на страницах сих летописей, произошли со мной по-настоящему. И что тогда, что в данный момент, личностно я - ровно тот же, с теми же качествами, мировоззрением, манерами, характером и желаниями, с памятью о прожитом пути и с готовностью вернуться к той жизни. Начиная с данной книги, в повествование вклинивается моя личная автобиография, моя память, мои чувства, взгляды, побуждения, боль и тягости, и мне хотелось бы, дорогой читатель, чтобы ты отнёсся серьёзно к моим откровениям, к моей обнажённой душе. ****здесь и далее я не единожды буду говорить пословицами разных народов, что перенял в свою речь от арабов и невольно весьма утрировал данную национальную особенность(арабские народы очень ценят разнообразные поговорки и пословицы, и, разумеется, мне не могла не передаться эта любовь). Роза пустыни — одна из морфологических разновидностей минерала гипс; обладает своей легендой. Ришат — геологическое образование, расположенное в мавританской части пустыни Сахара рядом с поселением Уадан, внутри синеклизы Таудени. Ребаб - струнный смычковый инструмент Калифа(халиф, халифа) - название самого высокого титула у мусульман. Кроме того, халифами называли еще и египетского, а затем турецкого султанов. У меня же "Калифа" - и "титул", и второе имя.