Тлеющий Ад 6: Выгорающий Рай. Девочка с красными бантиками.

Труби, Гавриил, труби, Хуже уже не будет, Город так крепко спит, Что Небо его не разбудит, Труби, Гавриил, глухим, На радость своим Небесам, Труби, Гавриил, другим, Пока не оглохнешь сам. © Наутилус Помпилиус — Труби, Гавриил.

Отошёл Гавриил понемногу от злобы своей да обсох, покамест шли они с Машей по тротуару очередному да людному, оставив далеко позади сквер невеликий прежний да златоглазого архангела Михаила; девчонка бойкая отвлекла архистратига от дум нелёгких болтовнёю активною, поначалу, конечно, всё вопрошая о Михаиле, но затем и на иные переключившись темы, и так говорили они друг с другом о ерунде всякой, покамест до здания некоего не дошли спустя время. — Там Владлен Николаевич, наверное, уже заждался! — улыбнулась Маша, указав пальчиком на здание. — Всё-таки надо прийти, нехорошо это, когда тебя ждут, а ты не приходишь! Ну чего ты опять остановился? Пошли, Панда! Не бойся! А Гавриил притормозил малость, окинул здание скупое недобрым взором, засунув руки в карманы пальто да постояв так с минуту, а затем хмыкнул презрительно: — Да не боюсь я. — Ну тогда пойдём! — махнула ему рукою Маша и поспешила ко входной двери. …А в кабинете их ждал уже психолог вышеупомянутый, тот, коего дураком называла Маша не столь давно да к коему было ей на сегодня назначено; малость щуплым оказался он да в очках квадратных без оправы, в пиджаке сером поношенном, бумаги на столе разбирал он некие, когда протиснулась Маша в кабинет непринуждённо, дверь раскрыв шибче, дабы смог пройти и Гавриил. — Добрый вечер! — возвестила девчушка, помахав психологу ручкой. — А, Машенька! — оживился тот, отложив бумаги да очки поправив с улыбкою, опёрся о стол да взглянул на девочку дружелюбно, но как-то будто не шибко и искренне; заприметил Гавриил немедля, остановившись подле одного из невеликих диванчиков, ближе к углу кабинета, что снисходительность надменная некая в улыбке сидела этой, а заметив, тотчас наградил психолога взглядом недобрым, ехидным, да закурил затем, выудив из кармана сигарету с зажигалкою вместе. — Как дела твои? — осведомился Владлен Николаевич тем временем. — Замечательно! — ответила Маша с улыбкою, присев на диван, то ли розового цвету, то ли персикового, да болтая беззаботно ножками. Дивана таковых было два, по бокам они стояли, справа да слева, а напротив входа прямиком стол у окна стоял крепкий, за коим и сидел психолог ныне. — Вообще-то я не хотела приходить, но мама велела! — добавила Маша затем. — И поэтому я решила, что покажу вам своего нового друга! Но похоже, вы и его не видите! — Да? И кто же твой новый друг? — вопросил Владлен Николаевич с улыбочкой елейной этой, что Гавриилу так пришлась не по нраву. — Гавриил! — махнула девчушка ручкою в сторону архистратига ехидного в углу; тот стоял там неприкаянно, дымя сигаретою да к стене прислонившись спиною, на психолога с усмешкой глядел, на то, как взглядом он окрест пошарил да никого не увидел, конечно же. — Это архангел такой! — объяснила психологу Маша. — Знаете? — Да неужто сам архангел Гавриил? — притворно удивился Владлен Николаевич, покачав головою. — А в прошлый раз ты мне чёртиков каких-то показывала! — Ну так они давно уже по делам ушли! А с Пандой мы сегодня познакомились только! — С какой пандой? — Да с Гавриилом! — Твой Гавриил — японский медведь? — не понял Владлен Николаевич, покручивая в пальцах ручку шариковую. — Вообще-то панды в Китае водятся! — с укором покачала головой Маша. — Но это тут ни при чём! Он Панда, потому что смешной и милый! Ну, а ещё он, наверно, не выспался… Гавриил хмыкнул сдержанно, будто смутившись малость, отвёл взгляд, затянувшись сигаретой досадливо, а психолог тем временем покивал для виду, вытащил из стопки бумаг лист чистый да Маше пододвинул с улыбкою: — Что ж, ну давай как обычно! Нарисуй мне твоего нового друга. Сможешь? — Да запросто! — Маша схватила карандаши цветные, что подле, на столе, лежали так же, на стул пересела с диванчика да тотчас скрипеть по листу чистому карандашом чёрным принялась усердно. — Я вообще-то хорошо рисую! Вообще, на самом деле было бы лучше, если бы можно было его сфотографировать, но я уже пробовала так с другими, с чертятами, например, они очень хотели сфотографироваться! Но почему-то ничего не вышло… Так что я нарисую как можно точнее! Он высо-окий! Я так думаю, да! И у него вот такая причёска… А ещё — огромные крылышки! Он еле поместился в кабинет с ними сейчас! Та-ак… — шуршала Маша какое-то время по листу белому карандашами всякими, а затем отложила в сторону, схватила листок да и показала его психологу: — Хорошо получилось! Гавриил посторонился чуть влево, поближе подойдя, дабы тоже узреть рисунок Маши, с психологом вместе взглянул, любопытству внемля: а на рисунке изобразила девчушка себя с архистратигом на пару, по траве они шли лицом ко зрителю, держась за руки, и угловатые малость были, нескладные, однако точно с оригиналами схожие, и всё как надо нарисовала девчонка бодрая — и крыла, и пальто, и спортивки со шлёпанцами, да про круги под глазами не запамятовала, чёрным намазала знатно, а в руку архангелу бутылку пивную не забыла вручить, к тому же. — И это — тот самый великий архангел? — усмехнулся Владлен Николаевич удивлённо. — А почему он в тапочках? — Наверное ему так удобно! Да? — Маша глянула на Гавриила вопросительно, что подле стола стоял нынче да на расстоянии чуть. Пожал архистратиг плечами невнятно да и кивнул в ответ, подняв брови, психолог же взглянул невольно туда, куда был адресован взгляд девочки, затем вновь обратился к рисунку: — А это что? Пиво? Серьёзно? О, Машенька, ангелы не пьют! — Пф! — фыркнул Гавриил презрительно, дымя сигаретою да глядя на психолога мрачно. — Вечно верит люд в придумки собственные, когда правды и в лицо притом не видел! — Не ворчи, Панда! — с улыбкою одёрнула друга Маша. — Он ещё и говорит? — осведомился Владлен Николаевич таковым тоном, будто к умалишённой обращается и вовсе. — Конечно! — Маша поглядела на него как на сумасшедшего. — Он же как человек, только с крыльями! — И что же он говорит? — изогнул бровь психолог с улыбкою. Девочка перевела взгляд на Гавриила, попросила бодро: — Скажи что-нибудь! Хмыкнул архистратиг скептично, помолчал малость, выдыхая носом дым смолистый, коим доселе наполнил лёгкие, затем к психологу повернулся спокойно да и сказал с независимым видом: — Ты п*др. Покатилась Маша со смеху тотчас под взором Владлена Николаевича удивлённого, воскликнула с укоризною: — Панда! Нельзя так говорить, это плохое слово! Гавриил же усмехнулся самодовольно, отвратившись от психолога обратно, поглядел невольно на рисунок в руках Маши смеющейся, на то, как держатся нарисованные за руки посередь лужайки зелёной да яркой, и защемило в сердце в одночасье с тоскою какою-то странной, да потому особливо, что омрачала рисунок сей цветастый, детский да добрый, лишь дурацкая пивная бутылка в его, Гавриила, руке. — Скажи мне, деточка, — произнёс Владлен Николаевич тем временем, решив, что снова девчонка эта над ним потешается. — Посмотрел я твои рисунки, и вижу, что черти тебе какие-то постоянно мерещатся, а теперь ещё и ангел добавился. У тебя родители православные? — Ну мама крещёная, — кивнула Маша. — А папы нету. — А где же твой папа? — Не знаю, он очень давно ушёл из дому и не вернулся! — Наверное, мама сказала тебе, что он был лётчиком и разбился? — улыбнулся психолог елейно. — Нет, — помотала головой Маша с удивлением искренним. — Вообще-то она сказала, что он был сволочью и бабником и бросил нас! — О… — растерялся Владлен Николаевич, не ожидавший такового ответа. — Что ж, честность — это похвально… Время некое ещё спрашивал он Машу на иные темы, но более Гавриил разговор их не слушал, по кабинету ходить он принялся, разглядывая дипломы на стенах да в рамочках, книги во шкафах у стены, иные какие-то вещи немногочисленные, шаркая по полу сланцами да поминутно затягиваясь сигаретою; а вскоре услыхал он, что хлопнул психолог по столу рукою, возвестив уверенно: — Ну ты же понимаешь, золотце, что всё это просто выдумки? Вас бросил папа, и теперь ты придумываешь себе друзей, чтобы его заменить. Их нет, Машенька, ты их просто придумала, заканчивай пугать ими маму. — А вот и не придумала! — возмутилась Маша громко да искренно. — При чём здесь папа? Мне он не нравился! И заменять мне его не надо! — Маша, — произнёс Владлен Николаевич с нажимом, глядя на девочку строго. — Пойми, пожалуйста. Нет никаких невидимых чертей, они не живут в невидимых домах и уж тем более не ходят среди людей! И Гавриила твоего тоже нет! — Это вас нет, а не его! — воскликнула внезапно девчушка, вскочив со стула обиженно. — Меня? — не понял психолог, подняв брови. — Вас! Глупости одни говорите! Он, в отличие от вас, меня слушает! И он хороший! А вы — дурак! — и со словами этими сдёрнула Маша рисунок свой со стола да и бросилась прочь из кабинета, за руку схватив Гавриила растерянного на бегу этом; тот спохватился не сразу, увлекаемый девчонкою прочь, собою сшиб диванчик лёгкий нечаянно, да затем за Машей за дверь тотчас выбежал, а Владлен Николаевич узрел диван сей, «самовольно» отъехавший в сторону, вскочил со стула напуганно да и перекрестился машинально, не уразумев ни черта и вовсе. …Остановилась Маша тогда лишь, когда от здания сего неуютного минуло аккурат три двора. Отпустила она руку Гавриила, согнулась, о колена опёршись да отдышаться стремясь опосля бега быстрого, а Гавриил примеру её последовал, ибо шибко резвым был сей побег, внезапным да резким. — Ни черта себе ты реактивная… — выдохнул он, покачав головой. — Драпанула мощно… — Да он меня достал… — ответила Маша, переводя дух да поглядев на архистратига. — Постоянно какую-то чушь говорит… — Психолог из него так себе, если честно, — усмехнулся Гавриил, взглянув на девочку с косою ухмылкою; выпрямились они в итоге, отдышавшись да встав в полный рост, да огляделись затем задумчиво; во дворе некоем, людном не шибко, стояли они нынче, и тихо здесь было да покойно, вот только всё равно как-то странно Гавриил осмотрелся, будто опасаясь чего-то неизвестного, такого, чего опасаться стоит всерьёз. — Слушай… — протянула Маша тем временем, потягав его за край пальто; архистратиг прекратил озираться с беспокойством странным, поглядел на неё вопросительно. — А ты можешь покатать меня на себе? — вопросила вдруг девчонка с надеждою, указав на обширные крыла архангела. — Покатать? — удивился Гавриил, растерялся, обернулся на крыла зачем-то. — Да! Высоко-высоко! Там, где облака летают! Только… — Маша призадумалась. — Ночью! Чтобы никто не заметил! — Ночью… — хмыкнул архистратиг, чуть хмурясь. — И куда тебе надо? — Ну просто, полетаем по миру! Сегодня, когда мама вернётся с работы, мы ляжем спать как будто, а когда она уснёт — тогда полетим! Не сразу ответил Гавриил на сию просьбу, с минуту стоял он, пред собою задумчиво глядя, будто причины какие-то были для отказа от сей затеи простой, и невесть что бы и ответил, если б не состроила Маша лицо жалостливое, в мольбе сложив ладони друг к другу. Вздохнул тогда Гавриил, глаза закатив досадливо, да и пожал плечами беспечно: — Ну ладно, почему бы и нет. — Ура! — вскричала Маша, подпрыгнув на месте радостно, да спросила тотчас: — А почему ты со мной не радуешься? Тебе не нравится летать? Тебе трудно? Или нельзя? Или что? — Да уймись ты! — одёрнул её архистратиг, да не шибко и недовольно уже, с ухмылкою мирной. — Нет… — ответил он засим да вздохнул опять, как-то тяжко, поглядев на вечереющий небесный свод. — Просто… давно не летал. …И не соврал насчёт этого Гавриил угрюмый, не скривил душою, ведь и впрямь не летал уж давненько, а вот каков был сему «давненько» срок — то даже для архистратига загадкою было да тайной, ибо годам не вёл он счёту, порой и вовсе забывая, какой на дворе нынче день, год да число конкретное, не занимал себя ерундою подобной, не забивал сим память; а отчего не летал? По какой причине? Сидя в кресле во спаленке Маши да слушая разговор, из-за стены доносящийся глухо, вспомнил Гавриил невольно, пиво попивая из бутылки зелёной, как учил Михаил златоглазый полётам их закадычную троицу. Родители азам лишь обучали чад своих, но наука серьёзнее всегда доверялась учителю, и разъяснял архангел строгий ученикам, как крыло оперенное устроено, как нужно работать крылом во полёте да как ноги держать верно, ибо птица наземная хвостом себе помогает, а у ангелов хвостов для этого нет, но коли правильно ты телом своим управишься, то пуще птицы всякой бороздить небосвод сумеешь, да сила духовная тебе в том поможет, ибо птицы-то иначе устроены, их кости легче да мышцы по-иному расположены в теле, а люду Небесному не взлететь бы было без силы духовной этакой, что магией бы окрестил человек. Но засим объяснил Михаил ученикам своим и иное, приятное менее: оказалось, что нельзя ангелу всякому взлетать во граде выше разрешённых пределов, а пределы оказались столь скудными, что возмутился Гавриил тогда презрительно: «Зачем нужны тогда крылья, если нельзя летать?» «Летать можно, — ответил ему Михаил спокойно. — Но не выше высот допустимых». «А с какого же чёрта?» «Не бранись, Гавриил» «На вопрос отвечай» «Таков Закон» «Это не объяснение» «Господь соделал Закон таковой, никто не выше Закона, окромя Бога нашего» «Закон — тюрьма» «Побойся говорить слова таковые, дитя моё» «Не хочу я бояться. Я летать хочу. К чему крыла как знамя свободы, коли заперты они аки в клетке?» Но не отвечал ничего Михаил иного да путного, а споров не принимал и вовсе, и не разумел Гавриил сердитый, откуда слепота таковая, откуда это глухое подчинение правилам, и впрямь более похожим на клетку, нежели на поддержание порядка в городах небесных. А ныне — летай да летай себе, ибо просторно над миром земным, высота всякая тебе доступна без запретов глупых… Но неужели осталось привычкою мыслить, будто над головой до сих пор граница, собою на земле удерживает да внушает, будто выше нельзя лететь, а иначе Закон покарает? Не-ет, не страшился Гавриил Закона никоего, что тогда, что ныне… Но тогда в чём причина? Ведь полёт — то свобода, услада, скорость, то созерцание да единение с миром, и единожды взлетевший к высотам никогда боле не пожелает сойти на землю… Да почему-то вот это как раз и не хотелось Гавриилу чувствовать. Как и вообще ничего на этом свете. Прошла вскоре в спаленку полумрачную Маша бодрая, когда стемнело за окном заметно, в одёже прямиком легла в кровать, накрывшись одеялом до подбородка, шепнула Гавриилу заговорщицки: — Когда уснёт, тогда полетим! Хмыкнул архистратиг на это, кивнув да опрокинув в себя хмельного пойла залпом, опустил затем руку, бутылку отставив на пол да едва слышно донышком стеклянным стукнув, да в окно глядеть принялся, вправо, размышляя о чём-то и далее. …Не заметил Гавриил, как задремал в итоге, распластавшись по мягкому креслу да запрокинув голову к спинке устало, но разбудил его вскоре шёпот Маши настойчивой: — Проснись, Панда! Пора лететь! — да ручки девичьи тотчас тягать его за рукав футболки принялись, затрясли усердно. Пробудился Гавриил помятый, взглянул сонно на деловую девчонку да и узрел, что та уж стоит готовая, то бишь, рюкзачок невеликий голубой за спиною её сидит прочно, и держится девчушка за лямки уверенно, с нетерпением на архистратига смотрит. — Уже?.. — протянул Гавриил невнятно, откашлялся, в себя приходя пошибче, сел тяжко, лицо отёр рукою со вздохом. — Ты чего, передумал?! — прошептала Маша испуганно. — Да нет! — поспешил ответить ей архангел, мотнув головою с досадой. — Ща, посижу малясь… — Некогда сидеть, Панда, некогда! — девчушка схватила его за рукав футболки снова да потянула на себя усердно, треснув кратко какою-то ниткой во ткани. — Ща порвёшь! — отпихнулся Гавриил сердито да обеспокоенно, вырвал рукав из ручек девичьих резко, футболку оправил хмуро, вновь ворот возвращая на место, будто нарочно столь тесный вопреки прежней размашистой тоге, что в детстве носил он да всякий раз хмурился, когда спадала с плеча дурацкая лямка. — Вставай! Вставай! Вставай! — запрыгала на месте Маша, но осторожно, стараясь не шуметь особливо. Вздохнул архистратиг недовольно, да повиновался затем, поднялся с кресла тяжко, потянулся чуть, накинул пальто на плечи да и развёл руками, взглянув на девочку со скепсисом да брови надменные подняв, дескать, всё, готов, довольна? — Пошли на балкон! — одобрила та, кивнув, да направилась к балконной дверце. — Прям с балкона хошь? — хмыкнул Гавриил, устремляясь следом. — Так интересней! Открыла Маша дверцу балконную осторожно, отодвинув занавеску в сторону, поманила за собою архангела, и прошёл тот на балкончик невеликий да застеклённый, едва уместившись там со своими огромными крылами, окно раскрыл немедля, ибо теснота сия ему не нравилась шибко, да сказал, обернувшись на Машу: — Давай, мелочь, полезай на спину, чё стоишь? — Та-ак!.. — девчонка окинула друга взглядом внимательным, затем вниз чуть за пальто дёрнула, дабы присел, и когда выполнил Гавриил сию просьбу, — подпрыгнула да и обхватила его поперёк шеи прочно. — Токо не дави так сильно! — кашлянул архистратиг невольно, забираясь на окно кое-как. — На кой чёрт с балкона сигать понадобилось, лазай тут да корячься… — Какой же ты ворчун, Панда! — покачала головою Маша с укором. — Наверное, поэтому у тебя нет друзей! — Это с чего бы? — хмыкнул Гавриил, встав на оконной раме да придерживаясь руками за края её. — Есть у меня друзья… — добавил он с тоскою странною, устремив взгляд на тротуар внизу. — Только, видимо, это у них…меня нет. — Почему? — тотчас вопросила Маша. — Ни почему, — ответил архистратиг недовольно да нахмурился пуще. — Держись крепче! — и со словами этими прыгнул он прочь из окна с силою, оттолкнувшись от рамы резко, да затем лишь крыла его огромные из окна за ним показались, не сразу, прошуршав оперением о раму; да не тотчас и взмахнуть-то ими смог Гавриил, руками закрывшись невольно да глаза вниз тараща, на асфальт, что приближался стремительно, но в итоге раскрылись великие крыла, распахнули оперение белое, загребли собою воздух с усилием да подбросили архистратига ввысь; опустил он руки, всё выше стремясь от земли, да глаза вдруг зажмурил зачем-то, визги Маши попутно слушая, покамест взмывали они над городом в полёте отрывистом, резком; а чуть лишь ощутил Гавриил высоту желанную, невесть каким образом и уразумев-то это с глазами закрытыми, — остановил полёт, завис в высотах, махая крылами великими да белыми, что то вперёд подбрасывали его невольно, то назад засим, на месте едином удерживая; а зависнув так, открыл глаза Гавриил тогда лишь, да тотчас и обмер, вдохнув резко, ибо раскинулся под ним город с высоты сей немыслимой будто рисунок на карте, огнями горел в темноте ночной, извивался проезжими дорогами. Сжалось сердце во груди архистратига страшно, и закрыл он глаза снова, скорбно, будто в муке какой-то неясной, ощущая, как ветер ночной, чуть прохладный, обдувает лицо приятно. — Как здорово! Как здорово! — вопила Маша тем временем, нисколь высоты сей не страшась как будто, оглядывала город внизу затаив дыхание да глаза с восторгом тараща. — Так высоко! Панда, ты чего? — она приподнялась чуть, взглянув на Гавриила растерянно. — Тебе не нравится? Что случилось? — Нет… — прошептал тот малость хрипло, во мучении горьком, запрокинув голову чувственно. — Немыслимо нравится… — Ну так радоваться надо, раз нравится! — не поняла Маша. — Чего грустишь тогда? — Не грущу… — открыл глаза Гавриил окончательно, опустил голову, глядя на красоты наземные с тоскою странною. — Лишь любуюсь… — прошептал он печально, тихо. Вдохнул архистратиг поглубже, успокоить желая разошедшееся во биении сердце, какое-то время ещё побыл так, наблюдая великие просторы жития людского, на тверди земной чертоги свои раскинувшие, а после и спросил ровно, чуть обернувшись к Маше: — Ну так что? Куда хочешь? — Давай пока что куда глаза глядят! — порешила девчонка уверенно. Взмахнул тогда Гавриил крылами обширными иначе, выше не взлетал более да вперёд устремился разом, и смотрела Маша с восторгом да любопытством искренним, как напрягаются мышцы в сильных крылах его да как оперение белоснежное на ветру трепещет, а затем на земли внизу обратила взор, держась за друга крепко да прижавшись к нему невольно. — Потрясающе! — выдохнула девчонка, вне себя от восхищения искренного. — Я всегда хотела полетать на самолёте! Но мама говорила, что он обязательно упал бы! Мне кажется, она преувеличивает! Она просто летать на самолётах боится! — Машина железная подводит часто, — ответил Гавриил на это, созерцая просторы земель обширных с нестихающей жгучестью в сердце да рассекая прохладный воздух величием оперенных крыл. — Резонно её опасаться. — А ты не подведёшь! — улыбнулась Маша. — Ты не машина, а живой! Хмыкнул Гавриил невесело, покачал головою да возразил едва слышно: — Живые подводят чаще. Но сколь немыслимы красоты земные! И с непосредственной тверди наземной, изнутри, созерцать их одно удовольствие, а уж коли подняться в высоты небесные, — дух перехватит при виде картины иной, обобщённой, но совершенной да невероятной не менее: проплывали под Гавриилом летящим города, озёра, реки, поля да массивы лесные обширные, и пусть темно ныне было, в ночную-то пору, да однако и во тьме красота красотой остаётся, никуда не пропадает её прелесть; но сколь же мал человек с высот небесных! Да его же не видать и вовсе! А ведь он есть, он мир несёт в себе целый да жизнью своею живёт тем временем! Видать, и впрямь не важен и вовсе размер телесный, коли Вселенную целую, душой именуемую, сумел он в себя заключить, столь малый. — А полетели в Египет! — попросила Маша восторженно. Пожал Гавриил плечами да и внял просьбе, ибо всё равно ему было, куда лететь, ведь главное в действии этом не конечная точка прибытия, а полёт лишь единственный, свободный, вольный, несносно приятный душе да сердцу, несмотря на боль от услады сей, на тягость жуткую, что сдавила аки тисками мышцу сердечную, ни вдохнуть свободно отныне, ни выдохнуть. — Круто! — восклицала Маша ликующе, когда пролетали они над пирамидами египетскими великими, над Сфинксом безносым, над пустынями да городами восточными. — А теперь давай в Америку! — попросила девчонка засим, налюбовавшись ночным Египтом. — Очень интересно посмотреть, правда ли там все такие толстые, как говорит мама!.. Издали поглядев на США заморское, опосля в пару иных мест Маша слетать просила, а Гавриил не возражал да не сетовал, услаждаясь полётом молча; но вскоре услыхал он иное: — А давай теперь…в Париж! Завис архистратиг на месте в одночасье опосля сей просьбы, прекратил полёт, махая беспокойно крылами, растерялся как будто и вовсе. — В Париж?.. — переспросил он задумчиво да напряжённо как-то, словно бы вспомнил о чём-то, но не озвучил, оставил в тайне. — Ну да! — удивилась таковой реакции Маша. — Там же башня Эльфеева! А ещё — Нотр-Дам! Там Горбун жил, ты знаешь? А что случилось? Тебе не нравится Париж? Ну, если хочешь, давай не полетим… Помолчал Гавриил с минуту, высоту поддерживая взмахами крыл обширных да сильных, но затем нахмурился решительно да мрачно, пред собою глядя тяжёлым, уверенным взором, да и ответил: — Полетим. Загрёб он крылами мощными воздух хладный да и устремился в сторону Франции, зашуршав по ветру оперением белоснежных крыл, но всякий взмах с трудом отныне ему давался, и не по причине усталости от полёта возможной, коей архистратиг не испытывал особливо и вовсе, а по причинам личным, иным, кои и во век бы он ни пред кем не озвучил, смотрящий вперёд взглядом мрачным, угрюмым, да повторяя мысленно раз за разом: «На минуту лишь! Никто не заметит! До высот сих никто не достанет!» Да вскоре стали ближе огни прекрасной Франции, запестрели города да дороги пуще, а там и до Парижа рукою подать уж было, и уж издали возгорела огнём оранжевым башня Эйфелева, аки маяк какой возвышаясь над широтою города, впрочем, на верхушке её и впрямь маяк настоящий соделан был, луч его обширный над градом цветным проходил ярко, и ахнула восхищённо Маша, лишь шибче стиснув Гавриила вкруг шеи да плеч, выдохнула: — Какая красота!.. Пожалуйста, давай туда! — Куда? — На башню! Хмыкнул Гавриил неодобрительно, разглядывая окрестности городские под полётом своим степенным, подумал малость, но затем внял просьбе Маши, будто расстраивать ему девчонку эту весёлую отчего-то не хотелось шибко, и к башне Эйфелевой устремился затем, с высот спускаясь всё ниже к верхушке. И на самый шпиль антенновый приземлился Гавриил в итоге, махнул крылами в последний раз да шаркнул шлёпанцами о металлический пол, остановился, раскинув в стороны великие крыла да в полный рост выпрямившись, а Маша выпустила плечи его из рук, соскользнула аккуратно вниз, но тотчас поперёк пояса обхватила архистратига настороженно, с восторгом выглянув из-под крыла его да оглядевшись. Ойкнул Гавриил слегка, ощутив, как стиснули его крепко ручки девичьи, поглядел на девчонку сверху вниз спокойно, да затем поднял голову, взглянул на распростёртые вокруг просторы. А с башни Эйфелевой, особливо с самой её верхушки, град Париж открывался целый взору смотрящего, Поле Марсово простёрлось впереди да вдаль, остров Сите невдалеке виднелся да вместе с величественным, но погорелым Собором Парижской Богоматери, иные да прочие виды предстали взгляду Гавриила мрачного, стоящего без страху всякого на самой вершине антенны внушительной да с распростёртыми пернатыми крылами; и трепетали на ветру хладном перья белоснежные да лёгкие, власы ветер тормошил порывами да пальто потрёпанное чёрное беспокойно вил, свистел да выл во сводах башенных тоскливо, а Гавриил смотрел всё на ночной Париж молчаливо да хмуро, взглядом скользил по просторам его, освещённым огнями несметными, и не видать было взгляду стороннему, сколь страшно сердце его во груди сжималось ныне, пред красотою всеобщей мучилось, услаждаясь ею да одномоментно стеная от боли лютой. — Как же красиво, как же круто!.. — пискнула Маша в итоге, восхищённо разглядывая город да чуть щурясь от ветра сильного. — Расскажу маме, но ведь не поверит точно!.. — И что же, не боишься? — усмехнулся Гавриил, глянув на неё мирно. — Чего? — посмотрела на него Маша удивлённо. — Высоты столь великой. — Но я же с тобой! — уверенно ответила девчушка. — Ты поймаешь меня, если я упаду! С тобой не страшно! Хмыкнул архистратиг, глядя на девчонку задумчиво, на уверенность её искренную да на доверие таковое нежданное, а затем развернулся осторожно, отцепив от себя её ручки, на руки вдруг подхватил без слов лишних да взмыл прочь резко, в сторону, не ввысь; ахнула Маша в который раз, вжалась в архангела невольно, в ткань футболки его вцепившись пальчиками, а спустя миг узрела, что опустились они чуть ниже да к площадке под куполом, где обыкновенно народ толпился во время дневное, фотографируясь да любуясь видами; но ныне было уже за полночь, а посему закрыта была башня для посетителей до утра, безлюдно было на площадке сей да просторно, да прямиком туда Гавриил и приземлился ловко, остановился да Машу поставил на пол затем, сложив за спиною крыла. — Здорово! — девчушка подбежала к ограждению бодро, что по периметру всему стояло прочное. — Тут ветра поменьше! Это хорошо! А то, наверное, у меня вся причёска растрепалась, да? — Маша обернулась на архистратига да пригладила обеими ручками волосы светлые, повязанные бантами красными. — Нормально всё с твоей волоснёй, — усмехнулся Гавриил, подходя ближе. — А что смеёшься? Я же девочка! — возвестила Маша серьёзно, обратившись лицом к пейзажу городскому да разноцветному во тьме ночной. — Мама говорит, что девочки должны следить за собой! Хотя мне кажется, что это какая-то глупость, потому что мальчишки у нас тоже модничают, вон, Димка постоянно чёлку себе лаком мажет, а после ходит перед нами и красуется! Я думаю, просто все хотят быть красивыми, ну кроме тех, кому это не важно! Это так странно, ведь все и так красивые! Но в чём-то постоянно собой недовольны, в большей или меньшей степени! Интересно, почему так? — Стремления к совершенству у живой да разумной души не отнять, — ответил Гавриил на это, облокотившись об ограждение да глядя вниз, на город. — И идеалы, которые создали мы в мыслях наших, недостижимы, но желанны немыслимо. — Люди такие глупые! — покачала головою Маша, подпрыгивая раз за разом да держась за бордюр руками, для неё высоковатый покамест. — У них есть так много, но хотят они ещё большего! И никогда не довольны имеющимся! Например, мама много раз говорила, какой плохой у нас город и как хорошо в Париже! Она всё мечтает сюда приехать! А когда мы взлетели высоко — разве не был наш город красивым тоже? Яркий, большой, интересный! В нём столько много всего! Мне он нравится не меньше Парижа! Потому что он особый по-своему! Ой, ты чего? А Гавриил тем временем расправил крыла обширные да белые, взмахнул ими единожды, подпрыгнув с места, да образом сим на ограду уселся, на корточки, равновесие держа без проблем да вытянув руки вперёд, на колена положив их локтями. — Ух ты! А ты высоты вообще не боишься? — восхитилась Маша с интересом. — Разве птица страшится небес? — хмыкнул архистратиг в ответ, закурив спокойно. — Разве рыба боится моря? — Э-эх, хотела бы я иметь крылышки! — раскинула ручками Маша. — Тебе так повезло! Ты можешь улететь куда угодно, весь мир посмотреть и узнать! — Да зачем мне его смотреть? — Ты что? Как это «зачем»? Он же такой удивительный! Вон, разве не здорово? — девчушка обвела жестом окрест. — Ты посмотри, какая вокруг красота! — Да что мне красота эта… — буркнул Гавриил недовольно, задумчиво. — Одна боль да мука. — Почему? — удивилась Маша, прислонившись к ограде да глядя на друга участливо. — Ну и стоит вокруг красота эта, а дальше что? — махнул рукою архистратиг на городские просторы, зажав сигарету в зубах. — Что дальше? Всё равно её человек испоганит в итоге. Я насмотрелся на неё сполна. Да, как и прежде, тревожит сердце. Но какой в этом смысл? Призадумалась Маша, отвернувшись да нахмурившись чуть, а затем ответила растерянно: — Так может, красота затем есть, чтобы на неё любоваться? На то ведь она и красота! Только мы можем её оценить и увидеть! Хмыкнул Гавриил тихо, покуривая сигарету дымящуюся да чуть покачивая на весу великим крылами, произнёс: — Красота во глазах смотрящего… — Так задумано! — кивнула Маша уверенно. — И всё на свете красивым сделано для того, чтобы мы смогли любоваться всем миром! И жить в красоте этой счастливыми! А без нас и красоты бы не было! Хватит грустить, глупый! Вздохнул Гавриил едва слышно, затянулся сигаретою смачно, запрокинул голову после, дым смолистый через нос выдыхая, а в итоге опустил голову вновь да и сплюнул вдруг бессовестно вниз; подпрыгнула Маша пуще, перегнулась чрез бордюр с любопытством, глядя, как удаляется плевок сей стремительно, всё дальше летит и дальше, да вскоре и вовсе не видать его стало с расстояния такого великого. — Круто! — одобрила девчонка с восторгом, а затем вдруг перегнулась чрез ограду пуще да и плюнула тоже, дурному примеру последовав. — Хе-хе! — выдал Гавриил весело, взглянув на неё лукаво, а Маша посмотрела на него в ответ, ухмыльнулась коварно, да и принялись они наперебой плевать с башни Эйфелевой тотчас, будто в соревновании каком-то нелепом, и продолжалось занятие сие с минуту-иную, покамест не надоело обоим. — А вот, смотри! — указала затем Маша куда-то вдаль, чуть подпрыгнув на месте. — Знаешь, что это? Это собор из мультика! — Нотр-Дам? — Гавриил поглядел на собор Парижской Богоматери равнодушно, что вдали громадою погорелой отчётливо высился. — Да! И знаешь, что я знаю? Там есть колокол, которого зовут, как тебя! Габриэль! Ну, или Гавриил, если по-русски! Здорово, да? Пойдём посмотрим! — Маша потянула архистратига за край пальто настойчиво. — Ещё и собор тебе подавай!.. — Ну чего ты такой вредный, Панда! Пошли! Полетели! Интересно же! Засим, упросила всё же Гавриила Маша настырная, и добрались они вдвоём до Собора великого за секунды считанные, ибо напрямик был полёт архангела быстрого, что и вовсе на предельной скорости туда добрался отчего-то, решив над городом не задерживаться дольше. С фасада западного приземлился Гавриил уверенно, там, где башни две, южная да северная, надстоят над основною громадой, за перилами белокаменными остановился подле северной башни, на высоте, ссадил Машу с себя опосля. Будто златом окрашен был ночной Нотр-Дам погорелый, всё одно, прекрасный да статный как прежде, хоть и омрачали его леса строительные да отсутствие шпиля, к небесам стремящегося. — Пойдём внутрь! — немедленно воскликнула Маша, потянув Гавриила за пальто. — Нет! — отрезал тот, отмахнувшись от девчонки надоедливой сердито. — Ниже я не сойду! — Почему? — Да потому что! — Гавриил вздохнул с досадою, оглядевшись зачем-то, объяснил мрачно, засунув руки в карманы пальто: — Ночь — время Тьмы, не знаешь, что ли? — Ты боишься чёртиков? — удивилась Маша искренно. — Пф! — вскинул голову архистратиг презрительно. — Я никого не боюсь!.. — отвернулся он от девчонки хмуро, поглядел на окрестную площадь внимательно, да затем и добавил печально, тихо, взором замученным глядя во тьму ночи: — Кроме… Но не договорил, смешался, опустил взгляд смятённо, а после вновь посмотрел на Машу невольно, буркнул хмуро: — Не боюсь я твоих чёртиков. Чего смотришь? На Небесах будучи, войсками правил, и до сих пор правлю тоже, и крошил Антисефирот токо так во времена былые, когда войны у нас велись в открытую. — Круто! — оценила Маша искренно. — А кто такой Антисефирот? — Силы Тьмы под началом Дьявола, Клипот-антисефиры. — Ясно! — кивнула девчушка, напрочь не уразумев ответа. — Тогда пойдём внутрь! — Сказал же, ниже сходить не буду. — Тебе не нравится собор? — Нормальный собор. — А колокол будешь смотреть? Габриэль который! — Да видел я его уже. — И как тебе? — Нормальный колокол. — Ну ты совсем ничего не рассказываешь! — Маша надулась малость да подошла за Гавриилом следом, когда приблизился тот задумчиво к одной из гаргулий каменных, что на перилах сидела да скалилась на город злобно; встал архистратиг подле статуи этой, опёрся о перила устало, взглянул на оскал равнодушно да на город перевёл понурый взор, а Маша подле ко перилам прижалась, облокотилась о хладный камень, на архангела глядя. — Чего ты такой сердитый? — вопросила она печально чуть да настойчиво. — У тебя случилось что-то? Тебя кто-то обидел? Давай ему лягушку в чай подбросим! Чтобы больше не смел так делать! — Лягушку? — хмыкнул Гавриил, изогнув бровь да посмотрев на девчонку скептично. — Ну или таракана! — пожала плечами Маша. — Но таракан захлебнётся… — протянула она с сожалением тотчас. — А лягуха в лицо прыгнет! — Н-да, хотел бы я… — вздохнул архистратиг, вновь обращая взор на город, — …чтобы проблемы все и впрямь решались подброшенною в чай лягушкой. — Подожди, а что же Боженька? — спросила вдруг Маша удивлённо. — Чего? — Ты его видел? — Ну…видел. — Он разве не может тебе помочь? Усмехнулся Гавриил невесело, покачав головой, взъерошил власы белые досадливо, опираясь о перила белокаменные, да ничего не ответил на это. Молчание недолгое воцарилось на балконе этом пред башнею северной, тягостное малость да невесёлое, но затем спросила Маша иное: — Этот колокол… На нём молитва Ангелу Господню написана, и он вместе с другими по утрам звонит обычно. Я читала. Скажи, ты с Небес слышал когда-нибудь этот звон? Помолчал Гавриил малость, затем мотнул головой отрицательно да и ответил ровно: — Нет, не слышал. — М… — кивнула Маша растерянно, заложила ручки за спину задумчиво да поковыряла пол носком обувки неловко как-то, но затем сказала: — Ты не грусти, пожалуйста! Вон, как здорово мы полетали сегодня! Я никогда не видела Париж, и Собор тоже! А теперь увидела! Вон, какие гаргульи страшные! Очень прикольные! А смотри, смотри, какая огромная! — указала вдруг девчонка куда-то в сторону. Отвлёкся Гавриил от мыслей тягостных, взглянув равнодушно туда, куда показала Маша, — да и обмер тотчас разом, уставившись на «статую» дико, выпрямился резко, схватив девчушку за руку, дёрнул за себя, дабы спряталась, да выдохнул напряжённо, тихо: — Это не гаргулья… А недалеко, на перилах белокаменных, нечто сидело, не двигаясь, на город смотрело, как статуи прочие, и великим было в размерах, серым, с крылами пернатыми да с двумя пастями на лике страшном, одна из коих — дабы терзать, вторая — дабы молвить; уразумев, что его, наконец, заметили, задвигалось чудище, будто ожило, повернулось ко друзьям испуганным, оскалив две пасти разом, и ахнула Маша, за Гавриилом обеспокоенно прячась, архистратиг же на зверя настороженно таращился, ибо по крылам пернатым, будто бы как у ангелов, узнал в чудовище этом угрозу ту, что некогда, во времена незапамятные, извёл он со тверди земной по приказу Господа. — Панда! — пискнула Маша, поглядывая на существо робко. — Это кто?! Он плохой?! — Что за ху*ня… — пробормотал Гавриил во смятении, пропустив мимо ушей вопрос её да пятясь невольно назад, ибо начал нефилим безобразный надвигаться на них медленно, скрежещя когтями по камню перил; запустил архистратиг руку во карман пальто поспешно, не отрывая взгляда от врага, да вытащил оттуда тотчас ножик складной да перочинный, с чёрною ручкой, на коей череп человечий да белый изображён был красоты ради. Уставилась Маша на нож сей невеликий удивлённо, но ничего вопросить не успела, ибо щёлкнул Гавриил кнопочкой немедля, дабы лезвие выкинуть из ножен, вот только не лезвие малое выскочило опосля сего действия, а клинок полноценный да сверкучий: в меч целый обратился ножик перочинный мгновенно, лёг в руку архангела рукоятью гладкою, навершие коей в виде черепа всё того же было; сжал покрепче Гавриил меч сверкучий да длинный в руке, взглянув на чудовище уверенно, мрачно, да бросил Маше твёрдо: — За мною будь. И тотчас ринулся вперёд нефилим с рыком страшным, гортанным, прыгнул разом, нагрянул на архангела люто, а тот взмахнул мечом привычно, с силою, согнувшись чуть да взгляда от врага не отрывая, и сцепились они во схватке страшной, маяча на балконе погорелой да великой святыни, незримые для человечьего глаза, окромя Маши, что усердно приказ исполняла озвученный, стремясь за другом держаться всё время, но, видать, столь мала была за перилами, что не видел её никто из редких прохожих внизу, особливо в ночную-то пору. И умело сражался Гавриил белокрылый да мрачный, мечом управлялся уверенно, в войнах побывавший архистратигом над воинством ангельским не единожды, а столь великое множество раз, что уж и счёту забыл разам этим; лишь доспехов не хватало ему прежних, массивных, статных, но меч всё тот же был в руке, что и прежде, да взгляд, видать, с мечом на пару не изменился никак с тех времён, подчёркнутый кругами усталости тёмными. Замахнулся Гавриил в очередной раз да полоснул по горлу чудовище лютое без жалости всякой; заверещал нефилим, захрипел, отпрянув да когтями рану царапая судорожно, и ринулся было архистратиг к нему, дабы добить хладнокровно, но затормозил, на месте застыв да опосля попятившись опасливо, ибо выскочили вдруг из-за угла башни трое нефилимов новых, огромных, жутких, опасных, едва и вовсе помещались они на балконе этом, пихаясь да скаля пасти чудовищные, а завидев архангела разом, как один к нему рванулись, рыча да вой издавая столь жуткий, будто какой человек стенал на низких частотах безумно. Отшатнулся прочь Гавриил в ужасе, уразумев, что ежели и удастся нынче хоть одного насадить на лезвие, другие два нагрянут тотчас да растерзают в тесноте здешней; отбиваясь от выпадов клыков да когтей внимательно, вскочил архистратиг на перила, продолжая пятиться, а Маша забралась следом за ним перепуганно, подпрыгнула к нему со спины да руками обвила его плечи, поминутно визжа да вцепившись как можно крепче. — Лети, Панда! — воскликнула она спустя миг встревоженно, да то Гавриил собирался уж сделать и сам; расправив крыла, устремился он отлететь прочь немедля, вот только прытким особливо оказался один из нефилимов чудовищных, кинулся резко, налетел на архангела с рыком, повалил его вниз да на гаргулью каменную, что выступала из стены над городом, вперёд стремясь ликом да станом длинным; грохнулся Гавриил спиною на статую эту со всего маху, да ударом сим дыхание ему перешибло, вдохнул он резко, от боли сморщившись да махая беспомощно великими крылами, но ничего не успел соделать, ибо сверху нагрянул нефилим безобразный да огромный, руку правую его, меч так и не выпустившую, схватил да стиснул до боли, с силою, рукой второю же в горло вцепился, сдавил нещадно, рыча да скаля клыкастую пасть. А Машу же, что доселе держалась за гаврииловы плечи, рывком со спины его сбросило, но сумела она в полёте этом за голову гаргульи зацепиться, той, на коей и страдал нынче архистратиг под чудовищем; повисла так девчушка, вопя со страху да болтая в воздухе ножками, обернулась невольно да взглянула вниз, на безлюдную покамест площадь, закричала беспомощно: — Панда-а! Услыхал Гавриил сей крик отчаянный, задыхаясь под захватом нефилима оскаленного, руку с мечом поднять попытался, но шибко крепко схватил её зверь сильный, никак не освободить ответной силою; стиснул запястье нефилима грубое Гавриил пальцами руки левой, безуспешно стараясь выбраться, заметался под чудовищем, ловя ртом воздух хрипло да на лик безобразный глядя взором мутным, нечётким, и страх уколом жгучим резанул мышцу сердечную тут же, но не за себя то был страх, а за девчонку, вопящую рядом да на высоте над земной твердью повисшую. И невесть что случилось бы далее, когда б не надломился вдруг камень гаргульи треклятой, не выдержав такого напора жуткого, веса такого, коим давил нефилим на её твердь; рухнули со статуей вниз Гавриил, нефилим да Маша, когда обрушилась гаргулья несчастная, устремившись до тверди земной, и засвистел ветер неистовый тотчас, закрутил падающих вкруг себя беспорядочно, а Гавриил попытался взмахнуть крылами в панике, замахал ими беспомощно, ибо никак с сим падением было не совладать покамест, да руки вскинул, пытаясь поймать вопящую Машу; и едва удалось ему подхватить девчушку да к себе прижать бережно, как тотчас налетел на них нефилим аки глыба каменная, точно так же с падением не справившись, но изловчившись да за крыло архистратига схватив, рванул на себя он парочку эту с рыком бешеным, загребая когтями воздух, да два других подоспели тем временем, сбили стремительность падения общего, так, что рухнули наземь Гавриил с Машей без такового урона, как если бы с прежних высот; прокатилась девчушка по земле кувырками нескладными, разбив нос да содрав оземь нагие коленки, и вдруг крик горестный, истошный, злобный услыхала немедля; испачканная во пыли дорожной, вскинула она голову резко да и узрела отчаянно, как заломил один из нефилимов крыло левое Гавриилу бедному, так, что скорчился тот на земле, зажмурившись, да хриплым криком оглашает окрестность, из-под чудовища безуспешно пытаясь выбраться. — Пошёл вон! — возопила вдруг Маша, позабыв о страхе всяческом, вскочила она на ноги, камни похватала с дороги да запустила ими во зверя безжалостного со всех имеющихся сил во дрожащих ручках; отвлёкся нефилим, ощутив удары несильные в голову, обернулся, да только Маша не стала медлить, ведь меч сверкучий невдалеке она заприметила, что выпал из руки Гавриила при падении, верно; кинулась тотчас она к мечу сему резво, минуя иных нефилимов, что бросились на неё с оскалами, но не поймали, прошмыгнувшую под ногами чудищ сих, великих во своём росте, да оттого и упустивших девчонку махонькую; схватила Маша меч вострый с земли, да тяжёл он для неё оказался, потащила девчушка за собой клинок сей длинный, не сумев удержать на весу, к Гавриилу подоспела раненому; опомнившись от боли жгучей, схватился архистратиг за меч, поднялся с земли да на ноги с усилием шибким да и встретил нефилимов мерзких взмахом сверкучего лезвия. И на злобе своей да ярости быстро вспорол он им глотки, главы отсёк засим, на третьего обернулся поспешно, но тот, видать, при падении свернул себе шею, ибо бездыханный лежал невдалеке. Тогда уронил Гавриил меч свой наземь, дух переведя опосля схватки неистовой, да и зашипел злобно по новой, согнувшись да на колена бессильно пав. — Крыло! Твою мать! Е*аный в рот! — стенал он яростно, едва ли не плача да припадая к земле в муке жгучей, а крыло его левое по земле распластано было безвольно. — Бл*дские твари! П*здец бл*ть как больно! Ё*аные с-суки!.. — Панда! — подоспела к нему Маша встревоженно. — Что они сделали?! — Сломали, бл*ть, крыло! — прорычал Гавриил в ответ, мотая головою от боли. — Сломали!.. — Бедный!.. Господи… Что же делать?! — всплеснула руками девчушка отчаянно. Смирил постепенно архистратиг окровавленный крики свои да брань, зажмурившись да отдышаться пытаясь горестно, попытался подняться на ноги, встал кое-как да с помощью Маши заботливой, но крыло несчастное так и осталось лежать на земле да волочиться безвольно по дорожной пыли. — Мы улететь теперь не сможем отсюда!.. — посмотрела на друга Маша встревоженно. Да и тотчас замер на месте Гавриил, пред собою поражённо вытаращившись, ибо доселе ещё не осознал сего факта, а теперь же уразумел сполна; крутанулся он на месте, от боли всё ещё морщась, окинул улицу ночную безлюдную взглядом, испуганным искренно, никого покамест не увидал враждебного боле, но не усмирило это паники подлой, постепенно возрастающей в сердце. — Нет!.. Нет!.. Нет!.. — обращался архистратиг на месте беспорядочно да быстро, то в один проулок бросая перепуганный взгляд, то в иной, дышал судорожно, будто истерика вот-вот у него случится, да ощущал, как плывёт всё пред глазами постепенно всё пуще, словно бы грохнется он нынче в обморок и вовсе; да в ответ на помутнение это стучало в висках усердно: «Да может, нет его тут?.. Может, слухи?.. Может, в городе он другом, не в этом?..», но да полно, какие тут слухи? Известно всем, что всякий из лордов адовых себе по граду отхватил излюбленному, в каком по нраву пришлось, там и засел, наблюдая житие человечье, как наказал то Сатана издревле… — Что такое? — Маша огляделась за компанию с другом настороженно. — Ты видишь кого-то? — посмотрела она на Гавриила обеспокоенно. Тот покачал головою медленно, не спуская взгляда с ночных тихих улиц да маяча на месте на ногах нетвёрдых, и схватила тогда девчушка его за край пальто помятого, удержала, дабы более архистратиг не вертелся, воскликнула настойчиво: — Панда! Хватит! Ты упадёшь! Как я на карусели однажды! Если ты никого не видишь, зачем тогда боишься? — Это конец… — пробормотал Гавриил во смятении да словно бы в бреду, пред собой в одну точку глядя. — Вот и всё… Я в ловушке… Это ты виновата! — рявкнул он вдруг злобно на Машу растерянную, сжав кулаки отчаянно. — Это ты меня сюда затащила! П*зда мне теперь! Ты знаешь вообще, что Клипот только и ждут, как бы схватить нас, архангелов, да Дьяволу в дар сунуть?! Да теперь каждый рогатый по мою душу, за башкою моей, бросится, лишь только прознает Тьма, что я на тверди земной да без возможности взмыть в Небеса! — Я… — оробела Маша малость, глядя прямиком на друга, разозлённого страшно, да затем кинулась к нему разом, прижалась да обняла поперёк пояса крепко, зажмурившись. Осёкся Гавриил тогда, воззрившись на неё растерянно да руки приподняв слегка, а после цыкнул досадливо, более на подругу кричать не могущий, отвернулся мрачно. — Не кричи, пожалуйста, — попросила Маша жалобно, мирно, обнимая архистратига раненого. — Я не хотела тебе плохого. Прости. Закрыл Гавриил хмурый глаза недовольно, укол совести жгучей испытав за брань высказанную, буркнул угрюмо: — Хватит. Я… всё. Не сержусь я. Впустила тогда Маша его из объятий медленно, отошла на шаг, посмотрев на товарища печально, спросила: — Нас теперь правда преследовать будут? — Как стервятники на падаль спикируют, — ответил Гавриил невесело. — А крыло сломавший и впрямь что падаль. Захотят пред господином выслужиться, притащив ему такую добычу завидную. О, точно… — произнёс он внезапно, озарённый идеей, меч свой вострый нашарил взглядом. — Надо сдохнуть! Тогда смогу я на Небеса вернуться!.. — Ты что! — воскликнула Маша встревоженно, перехватив из руки его меч, когда нагнулся Гавриил да с земли его поднял. — А я?.. Ты хочешь меня бросить здесь? — она прижала клинок ко груди тощей, обхватив его обеими ручками. Призадумался Гавриил тогда, выпрямившись да от боли в крыле сломанном поминутно морщась; ежели вернётся в Небеса он, там крыло ему исцелить-то сумеют, вот только покамест душою туда доберётся он, невесть сколько времени пройдёт по итогу, не день, не два, а шибко больше, так в самом деле, что ли, бросить тут эту девчонку? Одну? Да она даже языка не ведает местного… А коли вострубить, а ну? Спохватился Гавриил, трубу свою золотисто-бронзовую из всполоха светового явил тотчас, дунул было, с помыслом, дабы услыхали на Небесах да на помощь бросились… Вот только ни звука не издала труба отчего-то, ни единого, будто глас свой исправный утратила разом, и опешил Гавриил от новостей этаких, воззрившись на инструмент в руке растерянно. — Почему она не трубит? — удивилась Маша, точно так же не услыхав гласа трубного. — Я… — смятённо пробормотал архистратиг. — Не знаю… — да огляделся затем отчаянно. «Глушат? — пронеслось в голове невольно. — Куда же смотрит Начало? А он здесь и вовсе…имеется?..» Да ощутил вдруг Гавриил напряжённый, что будто пуще лишь тьма в закоулках окрестностей сих сгустилась, зачернела темнотою внушительней, чем доселе, словно бы глядя на него незримым взглядом да подбираясь всё ближе, теснее. — Убираться отсюда надо! — повернулся Гавриил к Маше поспешно, убирая трубу обратно. — Клипот повсюду бродят, наткнутся на нас в итоге! Как из Парижа до дома твоего добраться? — На поезде! — пискнула Маша уверенно. — Точно… Ранее под поезда я бросался, а ныне как надо прокатимся… — А что, ты колдовать не умеешь? — вопросила вдруг девчонка наивно. — Чего? — нахмурился Гавриил с недоумением. — Ну ты же ангел! Ты не обучен магии? — Я что, похож на чудотворца? — развёл архистратиг руками скептично. — Магия! Людская придумка… Я полководец! Мечом махать умею, а по словесным наукам — не ко мне! — А я как на вокзал пройду? — сменила Маша тему мирно. Изогнул бровь Гавриил неразумеюще, да затем кивнул, вспомнив: — А, тебя ж видно… Ну!.. — он призадумался малость, затем хмыкнул, опустив взгляд как-то странно: — Есть один способ. — Какой? — тотчас оживилась девчушка. — Мы… — архистратиг замялся немного, будто смущённо али нерешительно как-то, а затем хмыкнул, взглянув на Машу с насмешкою мирной: — За руки с тобою возьмёмся. — За руки? — удивилась Маша, а затем воскликнула с улыбкою, ручки раскинув: — Как на рисунке! — сдёрнула она с плеч рюкзачок свой, порылась там быстро да выудила оттуда лист бумаги, рулоном свёрнутый, развернула да показала архангелу; да то был рисунок её недавний, солнечный, демонстрирующий прогулку их мирную за руку да по траве зелёной, летней. — Да, — ухмыльнулся Гавриил, кивнув. — Как на рисунке… — и добавил, глядя на нарисованную бутылку пивную в руке собственной: — Только отличие одно есть сегодня. — Какое? — вопросила Маша участливо. Хмыкнул архистратиг, протянул руку уверенно да меч свой вострый с земли поднял, куда положила его Маша пред тем, как из портфельчика рисунок вытащить. — Вот такое, — ответил Гавриил, выпрямившись да сжав в руке крепко меч сей внушительный да верный. — Здорово! — Маша спрятала рисунок в портфель обратно, накинула на плечики лямки тонкие да тотчас руку протянула архангелу бодро; взглянул Гавриил задумчиво на ручку, ему протянутую, на тощую да покамест столь малую, да затем и сжал во своей руке прочно, в левой, ибо правою держал ныне меч. Взялись за руки друзья во тьме проулка безлюдного, друг на друга поглядев молча во таинстве сокровенном этом, да затем и поспешили прочь быстро, стараясь притом не шуметь особливо да не болтать попусту, и лишь крыло раненое шуршало по асфальту отчётливо, поминутно заставляя Гавриила зубы стискивать злостно да шипеть едва слышно от боли, ведь до сих пор болело оно несносно, мукою одаряя жгучей, но не был бы Гавриил архистратигом над войсками ангельскими, ежели б не умел преодолевать тягость телесную, а то и, подчас, сердечную тоже. …Быстро-быстро добрались они до вокзала некоего, порою и вовсе бегом преодолевая улицы ночного города да стороной обходя места, особливо глухие да безлюдные, и без происшествий всяких достигли вокзала местного, коих, впрочем, немало тут было, но вбирать уж не доставало времени. Посновав по платформам да так и не увидав поезда нужного, что довёз бы сию парочку до самой России, да задумавшись над тем, есть ли таковой и вовсе на свете этом, поразмышляли друзья малость, остановившись на одной из платформ, да порешил Гавриил в итоге, что уж лучше на любом из имеющихся укатить от сего града подалее, чем оставаться посередь враждебных проспектов в ожидании непременной угрозы. Заприметив один из поездов, что вот-вот отправиться должен прочь, направился Гавриил к вагонам, ведя за собою Машу, что с любопытством по сторонам озиралась, как прежде бодрая да неунывающая и вовсе; прошмыгнули они внутрь быстро да очутились в купейном вагоне просторном, по коему люд маячил покамест, ещё не весь свои купе отыскавший, и пришлось посему парочке незримой сторониться шибко, дабы не задеть никого да разминуться с каждым успешно, вжимаясь во стены да кривуля меж пассажирами выписывая, отчего бранился Гавриил ежесекундно, морщась от боли в крыле раненом, что за ним шуршало безвольной громадою, подчас и вовсе под ноги люду попадая невольно. Но в итоге разошёлся по купе своим люд человечий, позакрывав за собою дверцы раздвижные плотно, и заприметили друзья купе незанятое, облюбовали его под шумок, закрыли за собою двери да на койку нижнюю уселись устало, продолжая держаться за руки. Положил Гавриил меч свой вострый с собою рядом да вздохнул тягостно, в пол устремив взгляд понурый, а Маша, рассмотрев купе любопытно да быстро, на архистратига поглядела затем, спросила мирно: — Ну чего ты? Опять горюешь? — Нормально всё, — дёрнул плечом Гавриил недовольно. — Не грусти! Сейчас приедем куда-нибудь! — «Куда-нибудь»… — Ну «куда-нибудь» ведь точно лучше, чем никуда! Хочешь сэндвич? Не сразу уразумел Гавриил вопрос, ибо шибко быстро прозвучал он, без предисловий да пауз; повернулся архистратиг к Маше растерянно, а та уж портфельчик сняла со спины, порылась в нём малость да и впрямь достала коробочку некую, контейнер пищевой да прозрачный, с крышечкой, два сэндвича в нём покоились прочно, видать их было сквозь прозрачность пластмассы. — Я хотела устроить пикник! — объяснила девчушка в ответ на удивлённый взгляд архангела. — Но можно их съесть и сейчас! У тебя не болит животик? Ты давно не ел! — Мне не нужна еда, — буркнул Гавриил, отвернувшись, но протянутый ему сэндвич взял, малость посопротивлявшись для виду, да тут же отправил в рот хмуро. — Такой ты смешной, Панда! — улыбнулась Маша на это, болтая ножками в воздухе да жуя свою долю бодро. — И чего ты боялся так? Всё ведь в порядке! Ну, кроме твоего крылышка… Очень жалко… Но тебе помогут твои друзья-ангелы, нужно только доехать, не бойся! Хмыкнул Гавриил на это, вкушая сэндвич, соделанный Машею да вкусным оказавшийся всерьёз, слушал тарахтение завёдшегося тем временем поезда, размышляя о своём о чём-то, а после в окно поглядел справа, на платформу вокзальную да безлюдную, — да и обмер, вытаращившись, ибо издали видать уже было, как идут вдоль платформы силуэты рогатые да чёрные группою, будто ищут кого-то взглядами, головами звериными вращая усердно. Отшатнулся Гавриил прочь от окна, вжавшись во стену спиною, Машу за собой рванул за руку, что взглянула на него с недоумением, но в миг следующий издал поезд гудок протяжный да громкий, двери закрыл со стуком да и тронулся в путь засим, вздрогнув, позади оставил платформу злосчастную вскоре. Перевёл тогда дух Гавриил, глаза закатив устало, прикрыл их на миг под взором Маши растерянной да откусил кусок от сэндвича с облегчением явственным. — Да, наверное, ты и правда устал! — покачала головою Маша сочувственно. — Ты не хочешь поспать? — Нах*й сон, — ответил Гавриил неучтиво, хмуро доедая хлеб. — Мало ли что может случиться. — Не ругайся, вредина! — укорила девчушка, чуть крепче сжав его за руку да дёрнув слегка. — Это некультурно! Ну, иногда можно, конечно… — рассудила она затем. — Но не при даме уж точно! — да воздела пальчик к потолку назидательно. — Дама она! — усмехнулся Гавриил, взглянув на девочку с ухмылкою коварной да положив подбородок на грудь, ибо сидел полулёжа, прислонившись затылком к стене. — Мелкая ещё для таких названий! — А вот и нет! — возразила Маша деловито, подняв брови светлые. — А вот и да! — ехидно ответил архистратиг, да беззлобно, по-доброму. — А вот и…нет! — подалась к нему девчушка со смехом да пихнула в живот ручкой в отместку; издал Гавриил звук крякающий от неожиданности да напора, а после схватил со смешком девчонку шкодливую за плечико, на себя завалил разом, и пихаться да бороться в шутку принялись они друг с другом весело, покамест не зарядила Маша коленкой по раненому крылу белоснежному, что распростёрто вдоль стены было бережно; немедля вскрикнул Гавриил сердито, зажмурившись да запрокинув к стене голову в муке, а девчушка притихла виновато под рукою его левой, на спине лёжа да голову на животе его устроив, и с минуту молчали они оба, слушая невольно, как постукивают о рельсы размеренно колёса поезда тяжёлые да мощные. — Прости, — полушёпотом произнесла в итоге Маша. — Нормально всё, — ответил Гавриил, не открывая напряжённых век. — Это очень больно? — спросила девчушка тихо. — Когда ломается что-то в теле. — Несравнимо с тем, когда в душе ломается нечто, — хмыкнул архистратиг невесело. — Кость быстрее срастётся, да затем ты о ней позабудешь. Но душа… сломанной может оставаться веками. И болит так немыслимо, будто не кости подобно той, а скелету целому. А, да что скелет… И он несравнимый по муке. — А что сравнимо?.. Подумал Гавриил малость, дыша глубоко да ровно, да затем и ответил: — Ничто. Приподнялась тогда Маша с него, на коленки тощие встала да присела на бок затем, взглянув на друга с печальным участием. — Это потому ты такой сердитый? — спросила она понимающе. — Потому что вот тут так болит, как не болит больше ничто на свете? — протянула она ручку да коснулась груди архистратига бережно, там, где сердце его билось тягостно. Открыл глаза Гавриил тотчас, поглядев на девчонку растерянно, на ручку её опустил взгляд затем, а Маша лишь крепче прижала ладошку, ощущая биение это глубинное, сокровенное, живое да тяжкое явственно, будто сердце это разумное, прожившие сотни тысячелетий да десятки эпох, в самом деле устало биться, но всё равно со всех сил да упрямо совершало всякий новый удар раз за разом. — Не боли, глупое сердце! — возвестила Маша серьёзно, сдвинув брови сурово. — Не мучай Панду, он же хороший! Лучше мучай меня! Поднял Гавриил брови удивлённо, таращась на девчушку с недоумением, а та добавила, кивнув уверенно: — Забираю из тебя всю боль! Передай её моему сердечку! Оно пока что маленькое, и живёт так недолго, всего лишь ещё восемь лет! Так пусть поможет, чего ему в стороне оставаться! Так, теперь заклинание произнести надо… хм-м… — Маша призадумалась на миг, вспоминая, какие знает слова магические. — Вот! Абра-Кадабра! — заключила она деловито, а после подалась к Гавриилу смятённому резко да прижалась ухом ко груди его чутко. И совсем тогда смутился архистратиг, затаив дыхание робко, отстраниться попытался неловко, но шикнула на него Маша: — Не шевелись! И повиновался Гавриил отчего-то, лишь отвернулся, отведя взгляд в сторону, да так и лежали они какое-то время, не двигаясь, архистратиг в окно смотрел на мелькающие мимо огни, а Маша сердце его внимательно слушала, невесть что и вовсе ожидая расслышать во стуке этом сбивчивом, беспокойном да частом ныне. — Жалко, что так нельзя на самом деле, — произнесла она в итоге мирно. — Как?.. — чуть хрипло отозвался Гавриил. — Из сердца дружеского забрать всю боль себе. — Зачем… тебе это надо?.. — Какой ты глупый, Панда. Чтобы ты не грустил, очевидно же. Ничего на это не ответил архангел, продолжая глядеть в окно, а Маша вздохнула тем временем томно как-то, потянулась да обняла его поперёк талии, уткнувшись носом в тяжко вздымающуюся грудь его да глаза закрыв сонно; и очнулся Гавриил от раздумий своих тогда лишь, когда засопела девчушка сквозь сон глубокий отчётливо, угнездившись на друге уютно да из объятий его так и не выпустив. Ухмыльнулся Гавриил невольно, взглянув на сон детский беззлобно да без недовольств привычных, да голову к стене запрокинул пуще, глаза прикрыв за компанию с Машей; да только длилась дремота его недолго, как и сон подуставшей девчушки: рывком вдруг затормозил поезд резвый, доселе останавливаться покамест не собиравшийся вовсе, столь шибко тряхнуло вагоны, что тотчас пробудились Гавриил да Маша, всполошились, огляделись в панике; заверещали колёса литые по рельсам железным, захрипели оглушительным скрежетом, ибо поезд тормозили в спешке, стремясь унять доселе набранную скорость. — Что происходит? — спросила Маша встревоженно, портфельчик голубой на плечики накинув тотчас, Гавриил же сел поспешно, разом вспомнив об угрозе возможной, вскочил с койки резко, но припал ко столику справа невольно, ругнувшись, ибо резануло крыло болью страшной, во сне малость стихшей, а ныне воспылавшей с силой новою; совладал со страшной жгучестью этой архистратиг, стиснув зубы злобно, в окно взглянул затем быстро, к стеклу ближе подавшись да опёршись о него руками обеими. — Что там? — последовал вопрос немедленный с койки. — Да-а… — протянул Гавриил растерянно, добавил гласом севшим: — Париж всё тот же… — Мы не уехали разве? — удивилась Маша озадаченно, спрыгнув на пол да придерживаясь руками за койку. Обернулся Гавриил на неё растерянно, о стол опёрся, хотел было сказать нечто, да прислушался, замер на месте; а поезд качнуло, тряхнуло в последний раз, да и остановился он затем окончательно, замер без движения всякого. И обмер Гавриил в тот же миг, ибо издали совсем, глухо да слышно едва, донеслось до него завывание жуткое, таковое, будто голоса человечьи на низких частотах стенали, тянули звук «о» безумно, трубно. Ринулся Гавриил к койке мигом, меч схватил вострый да Машу за руку стиснул, и выбежали вдвоём они из купе в коридор, в коем люд уже ходил растерянно, друг друга вопрошая, что случилось такое да по какой же причине остановка внезапная эта соделана поездом; устремился Гавриил прочь стремительно, дабы от стенания страшного этого убежать как можно далее да никогда с ним не сталкиваться и вовсе, и едва поспевала за ним Маша встревоженная, на ходу аж подпрыгивая невольно; вывалился Гавриил вскоре в тамбур, на двери взглянул закрытые в панике, но да тотчас и открылись они внезапно, будто взор увидав его да почувствовав, и вдохнул архистратиг с ужасом резко, ибо там, чуть внизу да подле входа сего, толпа рогатая да чёрная стояла обширно да на архангела глядела молча; и оскалились в улыбках мерзких рожи духов страшных, разномастных, с козлиными да звериными ликами, едва узрела нечистая сила добычу желанную да искомую в тамбуре, но не стал Гавриил медлить более, рванулся вместе с Машею в вагон иной, разумея, что мечом не помахать тут особливо, ибо тесно для взмаха нужного; а духи чёрные за ним неотступно бросились, будто волною единой скользнули в тамбур, устремившись в вагон за архангелом, загрохотали стёклами окон, огибая людей аки змеи скользкие да вопя наперебой бессловесно. И до самого вагону конечного нёсся так Гавриил на пару с Машей, там на площадку заднюю выбежал, подпрыгнул резко, махнув крылом здоровым отчаянно, и помогло ему это наземь спрыгнуть с площадки высокой, но нескладно получилось, однако, ибо крыло повреждённое вниз потянуло тотчас, болью оглушив ещё пуще; не устоял Гавриил на ногах, на шпалы пал да на колена, но помогла ему Маша подняться быстро, и кинулись прочь они снова, обернувшись на духов рогатых, что миг спустя следом волною хлынули. И нахмурился архистратиг вдруг, оглядевшись на бегу внимательно, чертыхнулся невольно, бросил злобно, дыша сбивчиво да часто: — Да как это так работает-то, а?! — Что? — вопросила Маша тотчас, взглянув на друга. — Мы с вокзала рабочего ехали! А теперь, не видишь, что ли?! Эта дорога железная давно заброшена! Осмотрелась Маша внимательней да и узрела впрямь, что поросли мхом плотным шпалы да травою затянулись рельсы, по сторонам древа растут, кусты да трава густые, впереди же тоннель некий темнеет зловещими недрами, а невдалеке же, однако, многоэтажки городские виднеются, ведь неслись нынче друзья по La Petite Ceinture, заброшенной железнодорожной линии, чрез самый центр града Парижа тянущейся да не пользованной несметное количество лет; обернулась Маша на поезд минувший удивлённо, из коего не столь давно они выскочили, да и увидела вдруг, что стоит он как прежде за толпою несущейся нечисти, вот только и сам мхом порос обширно, поржавел да разрушился малость, будто стоял здесь не минуту-иную, а целые века напролёт. — Как это получилось?! — повернулась Маша к Гавриилу снова. — Я те чё, всесведущий?! — ответил тот раздражённо. — Бывает так! Сучьи твари, их слишком много! Мне не выстоять с крылом увечным! — Смотри! — воскликнула вдруг девчушка встревоженно, махнув ручкою в сторону, влево; и увидали вдвоём они тут же, как сбегаются с городу да со всех сторон многочисленные тени чёрные, силуэты рогатые, то бишь, прибывают новые, сбираются по души беглецов во спешке, стремясь настигнуть добычу ранее прочих да себе заграбастать находку. Горестно взглянул на ватаги эти Гавриил бедный, уставший, окровавленный опосля схватки с нефилимами да помятый изрядно, зажмурился на миг скорбно да и припустил вперёд с новой силою, сжав в руке меч сверкучий да вострый лишь крепче во готовности отразить атаку всякую, коли нагрянет кто из рогатых внезапно, первее иных цели желанной достигнувший. — Я не могу больше, Панда!.. — воскликнула Маша тем временем, выбиваясь из сил, ибо устали бежать ножки детские, особливо по столь неудобной местности; подхватил тогда Гавриил её на руки, усадил на закорки быстро да отныне побежал так далее, рукою левой придерживая девчушку бережно да ощутив мгновенно, как вмиг прибавилось в теле усталости подлой да дыхание хриплым лишь пуще сделалось. — Догоняют!.. — пискнула Маша, обернувшись на враждебную нечисть да обхватив ручками плечи архистратига измученного. Тот не ответил, ибо не было для слов дыхания лишнего, соображал он лихорадочно, что делать да как из ситуации страшной выбраться, да завидел отчаянно тотчас, как иные враги рогатые откуда-то спереди несутся, издали, прямиком беглецам навстречу, огибая тоннель да подскакивая на ногах козлиных по холмам невеликим подле дерев; вскинул Гавриил меч немедля повыше, замахнулся да рассёк на бегу напавших, лишь только кинулась нечисть встречная на добычу с рыком да хрипами; всех искрошил архистратиг умело, кто на клинок самостоятельно бросился, да ринулся после в тоннель прямиком, разумея, что огибать его вышло бы, увы, шибко дольше, настигла бы тогда нечисть, что сзади, и супротив неё не выстоять Гавриилу нынче, накроет количеством да громадою своею одолеет мигом. Тотчас тьма сгустилась лишь пуще вкруг, будто даже свет фонарей городских померк разом, неразличимый более за пеленою чёрною, и какое-то время бежал Гавриил с Машей на спине в слепую напрочь по тоннелю длинному, дороги не ведая да ожидая неустанно, что выскочит нынче чудище какое-нибудь из мрака сего, как то обычно всегда и бывало; но никоих чудовищ покамест не наблюдалось, да мало того, вскоре свет оранжевый, электрический, забрезжил издали да спереди, загорелся вдалеке где-то да всё ближе становился со временем, и нахмурился Гавриил, завидев зрелище это неясное, но не сбавил ходу, дыша тяжко да едва ли не падая, лишь упорнее устремился до свету. Да вскоре в помещение странное да неизвестное выбежал он из тьмы непроглядной, остановился растерянно, обернулся засим; а тьмы минувший будто и не бывало в помине, стена там каменная да плотная высилась до потолку, с трубами какими-то, с подтёками да с неопрятною ржавчиной. — Панда… — окликнула Маша друга тихо, прижимаясь к нему теснее. — Где мы? — Да походу… — Гавриил повернулся обратно, огляделся растерянно. — В канализации? А своды округлые, светом озарённые желтоватым, вели прочь куда-то да вглубь, по стенам трубы тянулись массивные, тёмные, и влажно было здесь как-то, мокро, душно, несмотря на ощутимый холодок непрогретых подземных путей. — А где чёртики?.. — спросила Маша удивлённо, разглядывая потолок невысокий. — Какие, нахрен, чёртики? — Ну которые за нами бежали! Хмыкнул Гавриил задумчиво, на месте стоя да покамест не решаясь устремиться по неизведанному пути сему вдаль, не ответил, но произнёс ровно, волнения стремясь не выдать гласом: — Да будто сюда нас спецом загнали… — Нарочно? — ахнула Маша, лишь пуще стиснув архистратига вкруг плеч да шеи. — Зачем?.. Помедлил с ответом Гавриил малость, дыша тяжко опосля бега неистового да прислушиваясь к тишине местной давящей, а затем присел чуть, дабы слезла девчушка наземь, выпрямился после да ответил мрачно: — Ну явно не затем, чтоб отвалить после этого так просто. — Ты боишься? — спросила Маша внезапно, глядя на то, как смотрит архистратиг вдаль взором тяжким, дыша учащённо, но не от минувшего бега быстрого и вовсе, да как лишь крепче сжимает в руке меч сверкучий да вострый. Опомнился Гавриил от мыслей своих нелёгких, повернулся влево да взглянул на Машу рассеянно, переспросил: — Чё? — Ты боишься? — повторила вопрос свой девчушка участливая, подошла затем к архистратигу да за руку левую взяла его бережно, мирно; нахмурился Гавриил, поглядев на ручку детскую во своей грубоватой руке, да отвернулся снова с досадою, ничего не ответил. — Всё хорошо будет, глупый, — улыбнулась ему Маша ласково. — Смотри! — она стянула с плеч тощеньких рюкзачок голубой, наземь поставив да порывшись в нём усердно, а после выудила из недр его фонарик электрический, с кнопкою, застегнула молнию, водрузив портфельчик обратно на спину, да показала фонарик архангелу мрачному, возвестила бодро: — Если будет темнота на пути, мы её разгоним теперь! Ещё можно в глаза светить кому-нибудь, знаешь, как неприятно? Потом круги цветные перед глазами, и смотреть больно! Я могу ослеплять врагов, а ты их будешь мечом разрубать, слепых! Круто, правда? Мы команда! Ухмыльнулся Гавриил невольно, выслушав речь сию уверенную да глядя на девчушку улыбчивую, не унывающую, казалось, никогда и вовсе; затем вновь поглядел на коридор округлый да длинный, помрачнел по новой да вздохнул, силясь унять разошедшееся во биении сердце. — Пошли! — потянула его за руку Маша. — Но дамы вперёд! — воздела она пальчик к потолку назидательно. — Знаешь, почему? — девчушка направилась по коридору уверенно, увлекая за собой архистратига хмурого, обернулась на него на ходу да показала фонарик снова: — Чтобы эффектно ослеплять врагов для кавалеров своих бравых! Усмехнулся Гавриил по-доброму, наблюдая за шествующей впереди Машей, что держала наготове фонарик электрический, да за нею неотступно последовал, посверкивая желтоватыми бликами на востром лезвии внушительного меча в руке. …Засим, невесть сколько бродили друзья, взявшись за руки, по ходам канализации подземной, пролегающей под градом Парижем на глубине шибкой да на множественные километры протянутой вдаль, блуждали Гавриил настороженный да Маша бодрая по коридорам с округлыми сводами, порою на крыс натыкаясь крупных, а порою — и на нечистую силу всяческую: сигали из-под ног путников мерзавчики да нечисто́ты махонькие, вереща да махая перепончатыми крылышками, змейки крылатые да позвоночники живые извивались по стенам да вдоль, клубились пуще под светом фонарика яркого, устремляясь убраться от тревоги сей в черноту углов, грибы да щупальца порою лезли из стен на пару с какой-то трухою, но их друзья уже не видели, правда; иное да прочее происходило во глухих подземельях безлюдных, такое, что недоступно незрячему глазу, да, к тому же, и прочее, что подчас неподвластно была даже взгляду из надпространств иных; а опосля мерзавчиков да змеек крылатых вылезал, бывало, на свет фонарика некто пошибче, во размерах стократно массивнее, то змеиный, то козлиный, то и вовсе невообразимого виду, с рыком гулким на друзей кидался угрозою, но всякий раз расправлялся Гавриил с таковыми хладнокровно да умело, уверенным взмахом меча. А Маша и впрямь во глаза светила чудищу всякому своим фонариком ярким бесстрашно, настойчиво, внушая панику да метаться заставляя подчас, и победу каждую встречала ликующим вскриком, на месте прыгая да размахивая тощими ручками. Но чем далее шли друзья по коридорам канализаций подземных, тем чудилось им всё уверенней, будто лишь глубже в недра лабиринтов сих они заходят, ибо петляли коридоры да ходы несметные друг меж другом, трубами меж собою вились, да путали, смущали многообразием одинаковым, не разобрать было, куда идти в самом деле надобно, дабы выйти на свет божий наружу. — Выберемся! — возвещала Маша твёрдо, шествуя всё далее куда-то. — Ведь где-то точно есть ходы наружу! Их же много в городе! Мы не могли пропустить, если бы нам такой попался! Да только в том-то и дело было ныне, что не было лесенок заветных, ведущих наверх да в город чрез люки под крышками коваными, будто нарочно их спрятал кто-то, скрыл с глаз сторонних да словно бы с помыслом, дабы путник конкретный заплутал да загиб в сих чертогах. А посему множество часов прошло засим в путешествии этом безрадостном, и устали уж Гавриил да Маша заметно, особливо девчушка едва передвигала ножки, но не жаловалась да не канючила, а напротив, архистратига мрачного поминутно подбадривала, что бранился время от времени злобно, оборачиваясь на крыло безвольное, оперением белоснежным шуршащее по грязному да влажному полу, а посему давно уже неопрятным ставшее, измаравшееся в местной грязи; да и болело крыло, к тому же, шибко, при движении всяком оглушало немыслимой жгучестью, и покамест на то уповать оставалось, что само оно срастётся как-нибудь, как обыкновенно то и происходило, в общем-то, да только невесть сколько дней ради сего ожидать было бы надобно, не менее недели уж точно. И устроили вскоре друзья привал недолгий подле одной из влажных стен, уселись прямиком на пол устало, раздосадованные, поникшие да печальные, пред собой глядеть принялись молча, размышляя, что же далее делать. — Мама, наверное, волнуется… — протянула в итоге Маша задумчиво. Отвлёкся Гавриил от мыслей собственных, посмотрел на девчушку понуро. — Ну или нет, — добавила та затем, пожав плечами. — Я не знаю, утро уже или ещё ночь… А утром всё равно она на работу уходит, такая невыспавшаяся, что ей не важно даже, сплю я или уже ушла в школу. А у тебя есть мама? — спросила Маша внезапно, поглядев на Гавриила в ответ. Тот растерялся слегка, отвернулся, облокотившись о колена, затем ответил ровно: — Есть. — Она, наверное, точно волнуется? — поинтересовалась девчушка чуть печально да участливо. Гавриил усмехнулся невесело. — Нет, — мотнул он головой отрицательно. — Я не виделся с ней со времён рождества Христова. И даже более. — Так долго… — удивилась Маша. — Но почему? Ты что, по ней не скучаешь? Это же мама! — Мама… — произнёс Гавриил тихо, задумчиво да мрачно, глядя пред собою да в мысли собственные. — Она меня… — добавил он. — Не любила. Для меня она мертва и вовсе. — Не любила… Но моя меня тоже не любит! — воскликнула девчонка удивлённо. — И что? И что, если я её люблю всё равно? Нахмурился Гавриил, взглянул на подругу внимательно, призадумавшись, да затем хмыкнул с насмешкой: — Семейные узы переоценены. — Для тех, наверное, кто никогда их и не знал, — возразила Маша, покачав головою. — Таких, где понимание и любовь — настоящие. — Любовь… — архистратиг фыркнул с досадою. — Лишь мука. Всё одно… Найдёшь себе кого-нибудь в пару, и вроде сперва всё нормас, а спустя неделю-другую уже е*ёте друг другу мозги. Не ужиться двум разным мирам в единстве тесном. Потому что разные. А где найти того, с кем ссор не будет? Нигде. — Какой ты глупый, Панда! — покачала головою девчушка. — Суть не в том, чтобы найти того, с кем не будет ссор, а в том суть, чтобы того найти, с кем захочешь преодолевать эти ссоры! Ты же сам сказал, что все разные! Но если любишь по-правде семью, которую себе ты выбрал, тогда слушать умей мир чужой! А слушая, не злись, а пойми! Вон, какой ты ворчун! Но я же тебя не бросаю! Потому что понимаю, отчего ты ворчишь. Взглянул на Машу Гавриил удивлённо, ибо тирады таковой не ожидал в ответ, задумался в который уж раз, да затем смутился вдруг, уразумев сказанное сполна, а, со смущением справившись, усмехнулся с улыбкою сдержанной, взглянув на девчушку мельком, да сказал: — Хошь прикол? — Давай! — улыбнулась Маша в ответ, оживившись. — Знаешь, как звали одного поэта древнегреческого? — Как? Помедлил Гавриил с ответом, глядя коварно на девчушку заинтересованную, а затем и ответил: — Архилох. И покатились оба со смеху тотчас, Маша — согнувшись да огласив хохотом звонким коридор окрестный, Гавриил — хехекая сдержанно да мирно поглядывая на девчонку весёлую. — Бедный! — сквозь смех выдавила Маша в итоге, покачав головою да встряхнув красными бантиками. — Как он жил с таким именем? — Да нормально, — усмехнулся архистратиг, пожав плечами. — В бедности, правда. А после на войне помер. Но стихи строчил складные. — Расскажи! — попросила Маша тотчас. Поднял брови Гавриил, призадумался, да затем и внял просьбе; помедлил он малость, будто с духом собираясь аки для выступленья на сцене истинной против зала зрительского, да после и продекламировал ровно, глядя перед собою задумчиво как-то да с едва уловимой печалью: — Сердце, сердце!.. Грозным строем встали беды пред тобой. Ободрись и встреть их грудью, и ударим на врагов… Пусть везде кругом засады, — твердо стой, не трепещи. Победишь, — своей победы напоказ не выставляй, Победят, — не огорчайся, запершись в дому, не плачь. В меру радуйся удаче, в меру в бедствиях горюй. Познавай тот ритм, что в жизни человеческой сокрыт. — Хм-м… — протянула многозначительно Маша, глядя на друга. — Как-то нескладно! — Дак перевод же, с древнегреческого. — Тебе нравится этот стих, да? А почему? Отвёл Гавриил взгляд неловко, ибо проницательной оказалась девчонка настырная эта, буркнул недовольно: — Нипочему. — Какой вредный! А ты видел его в живую? — Кого? — Ну поэта этого! — Да, бывало. — И что он? — Да ничего. Упорно называл меня Эротом. Ну, Купидоном, то есть. В итоге сошлись на том, что я Гермес. — Ты разве не сказал ему, как тебя зовут? — Сказал. Только он на своём стоял уверенно. Хмыкнула Маша непонимающе, и с минуту вновь сидели они молча, глядя пред собою потерянно. А после порешил Гавриил мрачно: — Дальше топать надо. — Угу, — кивнула Маша послушно, и поднялись они с пола грязного на ноги, архистратиг за меч взялся снова, девчушка же — за фонарик электрический; отряхнувшись кое-как, направились они было далее, да только и пяти шагов не успели соделать, как вдруг шикнул Гавриил встревоженно, махнув подруге рукою да остановившись резко: — Стой! Затормозила Маша тотчас, взглянула на архистратига растерянно да увидала, что вперёд он куда-то таращится; взглянув туда же, затаила Маша дыхание опасливо, глаза выпучив тотчас, ибо там, из-за угла коридора округлого, в полумраке дальнем, вышло нечто невообразимое, жуткое, невеликого росту от пола: грязно-серое было оно, округлое кверху, конечностей будто не имело и вовсе, да боком ко друзьям стояло, покамест их не заметив да не заслышав. И прижал Гавриил палец к губам, покосившись на Машу да к тишине призывая усердно, а после попятился осторожно назад, увлекая за собою и девочку; та поджала губы настороженно, голову опустив чуть да шагнув назад бесшумно, и так пятились они какое-то время, не спуская взглядов с существа неизвестного, покамест не шмыгнула, будто нарочно, мимо ног их какая-то пакость, пискнув громко. И разом обернулось на них сие невеликое нечто, глазом единственным на беглецов воззрилось жутко, вытаращенным да немигающим оком, а после рот раскрыло аки пропасть целую да и завопило оглушительно, истошно, так, будто сотню мужей да жён пытали разом где-то. Да тотчас и ринулся Гавриил испуганный прочь, увлекая за собою Машу, что зажала ручками уши, сморщившись, да воскликнула: — Кто это, Панда?! Почему он так орёт?! — Лихо! — рявкнул архистратиг в сердцах. — Сейчас сюда сбегутся все твари! — Так разруби его! — Мечу не подвластно! — Тогда бежим! Стремглав неслись они по коридору душному куда глаза глядят, преследуемые воплем диким, что будто не стихал и вовсе, хотя лихо одноглазое по-прежнему стояло на месте да лишь глядело убегающей парочке вслед; и заслышал Гавриил в тот же миг, как зашуршало, заклокотало, заскрежетало когтями повсюду да за стенами, топот ног копытных да иных заслышался издали, уверенно нарастал гулким грохотом; сунулся было архистратиг за угол некий, да там встретили его с Машею толпой рогатой да чёрной, улюлюкая, рыча да в улыбках скалясь; в другой коридор бросился тогда Гавриил, в иную свернул сторону, оттуда — в проход направо, но отшатнулся обратно тотчас, ибо и там его ждала глумливая нечисть, свистя да жесты изображая непристойные, гнусные; в панике ломанулся Гавриил тогда вперёд да прочь, обернувшись на расторопную Машу, увидал, что и из коридора соседнего глядят на них толпы рогатые с насмешками злобными, а прежние позади уж гонятся да теснят собою беглецов в проходы конкретные; и образом сим, иного не разумея выхода, кинулся Гавриил вместе с Машею за единственный угол, свободный от нечисти ныне, а едва очутился в коридоре ином, миновав поворот сей, — остановился, закрыв девчушку рукою опасливо, ибо там уже ждала их толпа иная, разномастная, рогатая, насмешливая; повернулся архистратиг перепуганный резко, дабы назад устремиться, но да из-за угла минувшего преследователи демонические вышли, глядя на архангела нездоровыми взглядами, жадными, обнажая в улыбках клыки звериные вострые. Выставил Гавриил меч острием на врагов отчаянно, вскинув руку быстро да закрывая собой растерянную Машу, а толпа сия, хоть и теснила его всё пуще, да однако нападать не спешила, будто ждали чего-то рогатые, лишь пугая собой добычу долгожданную да искомую, руками махали притворно, будто вот-вот нападут, шутили да ржали бодро, манили к себе похотливо, гоготали наперебой всякие колкости. А вскоре стихли вдруг голоса силы нечистой разом, повернулись рогатые головы, расступились силуэты ко стенам ближе, оставляя Гавриила в покое, а тот узрел, что глядят все куда-то назад него нынче, да обернулся тотчас, воззрился туда же, дыша тяжело да испуганно. Да тут же и обмер Гавриил пуще прежнего, вытаращился, рот приоткрыв да на месте застыв от ужаса, и узрела Маша, за ним робко прячась, как задрожала рука его, держащая меч сверкучий да вострый; а из-за угла иного, минуя толпу рогатую, что расступалась послушно в стороны, вышел неспешно да уверенно, полами пальто длинного чёрного на ходу покачивая да постукивая каблуками туфлей пижонских о грязный пол, мужчина некий рогатый, высокий, ухмыляющийся, солидный животом да станом, на Гавриила глядя очами красными со зрачками змеиными, узкими; рога во лбу его обширны были, но не шибко, да назад загибались чуть, угловатые; власы — чёрные, короткие, причёсаны да зализаны лаком, под стать цвету их — короткий пучок бороды; в костюм чёрный одет мужчина да в рубашку бордовую с галстуком, поверх — пальто накинуто статное, руку левую в кармане он держит, а в правой трость с набалдашником в виде главы стервятника златого покоится, с глазами красными, в такт шагам тростью этой по полу мужчина постукивает; горд профиль его благородный, мужественен, но недоброе нечто сидит во черте его каждой, нездоровое, опасность таится лютая во надменных бровях, в ухмылке, в прищуре глаз да во самом стане разом; прошёл он мимо слуг своих верных да гадких, что рогатые головы клонили пред ним угодливо, остановился в метрах нескольких от Гавриила бедного, не спуская с него нездорового взгляда, архистратиг же, таращась на него дико, бешено, попятился невольно назад, мотая головою медленно, зашептал гласом севшим, охрипшим тотчас: — Нет!.. Н-нет!.. Нет!.. И увидала Маша растерянная, как задрожали плечи архангела на пару с руками да коленками, как дыхание его зазвучало прерывистым, сбивчивым, судорожным, как робость лютая на пару с ужасом в движениях его воцарились единовременно; поднял Гавриил перепуганный руку, трясущуюся люто, меч острием наставил на красноглазого архидемона, да и мечу-то дрожь сия передалась сполна, ходило лезвие ходуном под взором ухмыляющегося мужчины рогатого. — Панда!.. — пискнула Маша встревоженно, неладное почувствовав сердцем. — Кто этот дядя?.. Чего ты?.. Но не ответил Гавриил на вопрос сей, ибо явственно не в состоянии был ответить, и перевела тогда девчушка взгляд напряжённый на красноглазого архидемона, а тот увидал этот взгляд, улыбнулся лишь с пущей насмешкою, изобразил реверанс некий плавно, чуть склонившись как будто в поклоне, да произнёс гласом грубым, но чуть резковатым да бархатным: — Бельфегор, юная леди! Антипод Тиферет — Тагерион*, управитель Парижа да адов лорд непосредственно! А вот друг твой уже меня знает, — добавил архидемон затем, переведя взор очей багряных на архистратига бедного да едва живого и вовсе. — Да, Гавриил? — расплылись в улыбке коварной уста надменные, обнажая клыки вострые, страшные. — Ну вот и свиделись, мальчик мой. Какая удача!..