Тлеющий Ад 6: Выгорающий Рай. Девочка с красными бантиками.

Вечные сказки Про уродов и людей, О том, что чья-то свобода Положит конец Свободе твоей. © Otto Dix — Уроды.

Долго сидел опосля наказания соделанного архангел Михаил златоглазый за столом на невеликой кухоньке, размышляя на темы тягостные, покамест не заслышал скрип кровати из комнаты; поднялся архистратиг с табурета чинно, да, стремясь не торопиться особливо, прошёл в комнату спокойно, медленно. Узрел он сходу, что слез Гавриил кое-как с кровати окровавленной, очнувшись, видать, минутою назад, встал, несчастный, измученный, злобный, придерживаясь за край кровати руками да едва держась на ногах, зубы стиснул от боли тотчас, опустив голову да сжавшись чуть, да в себя прийти старается пуще, дыша глубоко, но малость судорожно. — Как ты чувствуешь себя, Гавриил? — осведомился Михаил ровно, глядя на мучение сие строго да без сожаления всякого. — Не подходи, — прошипел тотчас в ответ мальчишка зло, а лямка тоги его ненадёжная снова съехала с плеча бессовестно. — Раны нужно обработать, — никак на враждебность эту не отреагировал архистратиг, всё так же стоял подле проёма дверного. — Ложись и отдыхай. — Заботливый, да?! — взревел Гавриил вдруг резко, взглядом диким воззрившись на Михаила да голову подняв. — Ныне вот так говоришь ты?! А может, лягу я, а ты вновь меня розгою! Да так, что не встану больше! — Не говори глупостей да злобу смири, — велел Михаил хладнокровно. — Иди к чёрту! — Гавриил. — Иди к чёрту! — Гавриил! — Пошёл к чёрту!!! И кинулся вдруг мальчишка озлобленный ко столу подле стены да близ кровати роковой, схватил горшок с белоснежной розою, размахнулся да и разбил с грохотом об пол; поднял Михаил голову, блеснув златом очей жестоких, да будто тревога на миг проскользнула там открыто, опосля вновь исчезнув за хладом, а Гавриил подпрыгнул малость, шипя от боли в ранах, да втоптал безжалостно розу бедную сандалиями в пол лишь пуще, растирая в месиво стебель да лепестки нежные, тонкие, рявкнул горестно: — Не ответят иные — я отвечу! Вы, чины, что язва в печёнке! Если думаешь ты, что всё вам дозволено — получай! Получай! Получай!.. Но ничего более Гавриил не успел во злобе выплюнуть, ибо рука сильная за горло его схватила грубо, и завалил с размаху мальчишку самовольного Михаил на столешницу деревянную, вдавил с силою, взглядом, горящим златом, наблюдая за задыхающимся белокрылым спесивцем да будто и вовсе отчёта себе не отдавая во деянии этом. Захрипел Гавриил, схватившись за запястье руки, его душащей, задёргался да забился неистово, а после смирил вдруг неистовость эту, сжался весь как-то, зажмурившись горько, да и всхлипнул вдруг тихо, отчаянно, скорбно. Опомнился Михаил тотчас, руку отнял, выпрямившись да растерявшись будто, а Гавриил поднялся со стола кое-как, слёзы внезапные отерев кулаком, да и бросился мимо архистратига прочь, оклику его виноватому никак не внемля. …И бежал так Гавриил какое-то время по улице, людной не шибко, а после выбился из сил, на колена нагие рухнул прямиком на глазах у люда крылатого, скорчившись да скуля от боли в ранах, что кровоточили всё ещё да горели нещадно, до рези; да затем поднялся кое-как мальчишка бедный, за забор ближний придерживаясь руками дрожащими, да так и пошёл далее отныне, хромая, морщась да глядя вперёд взором тяжёлым, мрачным. До дома отчего вскоре добрёл так белокрылый мученик, миновал двор понуро, в коридор прошёл, да обернулся, заприметив на стене овальное зеркало; подошёл к нему Гавриил окровавленный, взглянул на лик свой, иссечённый двумя полосами крест-накрест, опустил голову горестно, но затем поднял резко, ибо иное заприметил в отражении: шагнул он поближе, нахмурившись, поднял руку дрожащую да коснулся растерянно кругов странных под глазами своими, и не было синяков этих там ранее точно, а теперь темнели они на коже отчётливо, покамест не шибко явные, призрачные всего лишь да серые. Поводил Гавриил по кругам сим пальцами растерянно, стереть попытался даже, помыслив, что, быть может, то грязь какая пристала, но уразумел вскоре, что не убрать никак синяки эти и вовсе, невесть откуда появившиеся да неизвестно, по какой причине; тогда бросил мальчишка на себя в зеркало взгляд последний, хмурый, да и поплёлся в комнатку свою устало, рухнул там на ложе скудное да в подушку лицом уткнулся, и пролежал он так порядочное количество времени, заснувший вскоре да с утра так и не поднявшийся ни разу. Спустя несколько дней поправились друзья его верные, то бишь, Уриил да Рафаил, пострадавшие от выходок детей чиновничьих, пришли к нему тотчас, едва лишь только разрешено им было выходить из дому, увидали круги серые под глазами товарища да обеспокоились шибко; но уверил Гавриил ровно, садясь на кровати, что это ерунда и вовсе, и прекратили расспросы друзья чуткие тогда, уразумев, что лучше не допытываться более, коли не хочет Гавриил отвечать об этом подробнее. Сели друзья втроём на ложе этом жёстком, мальчишка белокрылый — посередь, Уриил — слева, Рафаил — справа, да и молчали поначалу минут этак пять, друг на друга особливо не глядя. — Я хочу пасть, — произнёс Гавриил в итоге страшное, внезапно для друзей, молчаливых ныне, взором мрачным пред собою глядя. Опешили те тотчас, воззрились на товарища глазами круглыми в ужасе искренном, да воскликнул затем Уриил удивлённо: — Пасть?! Да ты в уме ли, Гавр?!.. Взглянул на него Гавриил снисходительно, и покраснел мальчишка тщедушный, опустил голову да взгляд отвёл смущённо, но встрял Рафаил порядочный тотчас: — Что ты говоришь такое?.. Что стряслось с тобою, покамест нас не было подле?.. — Ничего. — От «ничего» не решают разбиться оземь! — А вы не разумеете? — окинул Гавриил взглядом тяжёлым друзей своих. — Не видите будто, в какой мы неволе, в тюрьме какой? Летать — нельзя. Чины нас ни во что не ставят. И Боже «пресвятый» нас ни во что не ставит так же. Мы живём будто в загонах для скота наземного, и из загонов сих нам никуда нельзя ходить, — поднялся Гавриил с кровати медленно, к окну подошёл, что слева, руки за спиною сложил аки полководец некий да взор свой хмурый в окно устремил задумчиво. — Чуть какая провинность — Закон пресловутый карает. Да даже чины все… И то будто слуги, пред Господом. А Господь есть ли вовсе? Или это придумка такая? Чтобы властью над нами сидеть да пугать, в кулаке держа да каждым шагом правя. — Гавр… — подал голос Уриил, смущённый всё ещё. — Не перебивай, — бросил Гавриил сухо, не обернувшись, да продолжил: — Мы для Господа — материал расходный. И люду человечьему в услужение определены навеки. Пополняем собою армию несметную, коли не выберемся, добиваясь иных профессий. А скажите мне, друзья мои, — он повернулся к товарищам мрачно. — Коли Бог столь всесилен да всемогущ, зачем тогда ему армия? Переглянулись Уриил да Рафаил, призадумались, но покамест ничего не ответили. — На Небесах нет свободы, — добавил Гавриил засим. — А мир наземный, слыхал я, широк да раздолен. Может, не зря пал Люцифер с иными. Нет места хуже Небес. Я не хочу оставаться здесь боле. И я уйду. Сегодня ночью. Я не хочу над собою господ. И за провинность мнимую нести кару мне не хочется также. Я не позволю кому-то решать, как жить мне надобно да чему посвящать своим помыслы. И вы меня отвратить не сможете, но с собою я вас зову уверенно. Вы мне братья. Уразумейте меня да не судите. Тут, вон, Боженька судить всех любит. Ему и оставьте это. Закончил речь свою белокрылый мальчишка, поглядел на товарищей серьёзно. Те молчали в ответ, нахмурившись, ничего покамест не говорили, растерянные. Отвернулся Гавриил тогда к окну со вздохом тяжким, опустил взгляд угрюмо, — но да тотчас заслышал тихое: — Я с тобою, Гавр. Повернулся мальчишка белокрылый к друзьям, поглядел на Уриила спокойно; тот в ответ на него смотрел решительно, сдвинув брови светлые да кивнув в ответ на взгляд сей, добавил: — Ты мой друг, и одного я тебя не пущу. Мне всё одно, что тут, что на земной тверди. Лишь бы с тобой. — И я с вами! — произнёс Рафаил робко, печально. — А что мне здесь? Да без вас? Ад и впрямь. Улыбнулся Гавриил чуть заметно, обыкновенную ухмылку косую выдав, да оттаял малость взгляд его, хладный доселе, ибо на сердце потеплело в одночасье. — Тогда будьте готовы на третьи сутки, в полночь, — повелел он товарищам твёрдо. — Накидки обширные добудьте загодя да крыла поучитесь прятать. — А как ты мимо стражи пройти думаешь? — вопросил Уриил с интересом, заинтригованный предстоящею вылазкой всерьёз да хоть тотчас готовый в авантюру сию броситься. — Ух, вот это здорово! — не дождавшись ответа, оценил он задумку друга любимого, чуть покачивая ногами тощими да шурша подошвой сандалий об пол. — Под покровом ночным прокрадутся отступники да сбегут из тюрьмы вековой! — он раскинул рукою с улыбкой лукавой. — Будто в книжках! Вот это романтика! — И вправду, как проскользнуть мимо стражи? — осведомился Рафаил настороженно, более с опаскою ожидая предстоящей затеи, нежели с таким же восторгом, как Уриил. — На границах я сих не бывал, но изучал по книгам. Есть выходов несколько, их по двое стражей хранят, а патрульные обходят периметр. — Мы иным путём последуем, — ухмыльнулся Гавриил. — Я продумал всё уже. Но нужна будет ваша помощь… …Опустилась тьма ночная на город корабельный да небесный, сгустила черноту свою окрест, лишь фонари световые освещали улицы пустынные надёжно, горели вдоль дорог тепло да мирно; не имели привычки горожане крылатые по ночам бодрствовать, посему редко можно было встретить кого-либо на улицах в ночной поздний час, соответственно устоям местным; но три тени невеликих мелькали нынче по улицам спящего града небесного, таились исправно, когда патруль Сил мимо шествовал, следящий за соблюдением правил, шмыгали в проулки да меж домов, упорно стремясь до обозначенной цели, и вёл сей поход Гавриил уверенный, в накидку облачённый коричневую, как и товарищи, внимательно глядя по сторонам да прислушиваясь ко всякому шороху. И образом сим добрались друзья вскоре ко зданию необходимому в центре города: длинное, серое, но не шибко великое, стояло оно меж иных учреждений да обозначено было центром портальным, в коем порталы-транспортёры покоились издревле, отправляющие люд ангельский по талонам до городов иных. В один из таковых транспортёров и порешил Гавриил попасть, дабы добросил портал прямиком за пределы корабля, к земной тверди ближе, что было стократ надёжнее, нежели подбираться неведомым образом ко страже подле границ корабельных; правда, и тут стража была несомненно, подле всякого из транспортёров круглых, что на полу на возвышении плашмя покоились, стояло по атлету в доспехах, и в ряд таковых количество было порядочное. — Вообще-то, со стороны властей стража — метод, ненадёжный крайне, — возвестил Рафаил тихо, когда пробирались друзья вдоль стены сего здания, ища лазейки. — К примеру, неужто не соделать системы некоей, дабы оповещала о нарушителях, вошедших в её пределы? Её не отвлечь, усталости она не испытает… Господь ведь всемогущий, разве нет? Свитки двусторонние нам выдали в пользование, фонари у нас горят на энергии, так будто бы не изобресть нечто такое, что бы охрану заменило собою? — Надеюсь, Бог тебя нынче не слышит, — усмехнулся Уриил, крадясь за Гавриилом внимательным. — А то и впрямь понаставит «систем». — Всё, нашёл, — шепнул Гавриил тем временем, остановившись на задворках да подле окошка дырявого низкого, с иной стороны от входа, что тоже охранялся стражею. — Тут доску отодвинуть лишь, и пролезем. — Забитое досками окно? — удивился Рафаил искренно. — Как непрактично… — Скажи «спасибо» да полезай в дыру, — хмыкнул Гавриил, забираясь на выступ да ногу ставя на подоконник каменный. Засим, забрались кое-как мальчишки внутрь, очутившись подле лестницы некоей, что на этаж вышний вела ступенями, а слева дверь, чуть приоткрытая, виднелась, рядом, да сквозь щёлку видать было главный зал, в коем стража стояла подле транспортёров. — Удачно, — оценил Уриил бодрый, разглядывая тёмное помещение да лестницу. — Теперь, — обернулся Гавриил к друзьям да на Рафаила поглядел настороженного. — Доставай, что соделал. Рафаил спохватился, кивнул, запустив руку в сумку невеликую на поясе, да достал оттуда три шара неких, комки пыли плотной напоминающие видом. — Повозиться пришлось, — пояснил он засим. — Но труда не составило. Я разумею в науках. — Рабочие? — осведомился Гавриил серьёзно, изогнув чёрную бровь. — Да! — уверенно кивнул чернокрылый мальчишка. — Я всё проверил! И таковых, друзья, не делал ещё никто! — Отлично, — одобрил Гавриил да поглядел на Уриила затем. Тот ухмыльнулся да из собственной сумки три рогатки настоящих выудил. — Это тоже его придумка, — кивнул он на Рафаила с усмешкой. — Я всё продумал! — приосанился тот да объяснять усердно принялся: — Если оттянуть за сию упругую тетиву, снаряд вложив наперёд, да отпустить затем резко, то объект, увлекаемый силою движимой да уравновешенный чрез два основания… — В общем, это будто как лук со стрелою, — махнул рукой Уриил поспешно. — Только малость иной. — Пойдёт, — кивнул Гавриил одобрительно, Рафаил же вздохнул недовольно, но не стал настаивать, протянул друзьям по комку престранному, а Уриил вслед рогатки раздал. — Цельтесь прямиком к ногам стражи, в пол, — наказал Гавриил засим. — А после за меня хватайтесь быстро. Покивали товарищи с пониманием, а затем подошли все трое ко двери приоткрытой, чуть поболе её раскрыли, да так, дабы ни звука не издать ею при этом; присел Уриил на корточки, Гавриил чуть повыше встал, а Рафаил, как высокий самый, в полный рост над ребятами возвысился; вскинули все как один рогатки свои самодельные, что и вовсе придуманы будут средь человечьего люда лишь в веке пятнадцатом от рождества Христова, прицелились усердно, да засим и скомандовал Гавриил тихо, резко: — Огонь! И разом выпустили они из пальцев «тетивы» широкие да снаряды округлые совместно, застыли тотчас в ожидании невесть чего; а комки плотные да серые мигом долетели до цели, стремительно, аки стрелы, из луков выпущенные, врезались в пол под ноги стражникам да и взорвались вдруг неистово, обратившись в непроглядный, удушливый, тёмный дым; растерялась стража ангельская, забегала, завопила друг другу нечто, да быстро дым распространился повсюду, ничего не видать уже было. — За мной! — рявкнул Гавриил тогда да и бросился к транспортёру некоему, что заприметил он как ближний да посему удобный более, а Уриил с Рафаилом за накидку его схватились разом, за товарищем следом кинулись, благодаря придумке сей не разделившись в дыме плотном, домчали до портала вслепую. Забралась троица сия в транспортёр сходу, не теряя понапрасну времени, и воссиял тот немедля ослепительным светом, ибо действовал без всяких рычагов да механизмов. — Ко тверди земной! — в один голос воскликнули мальчишки тотчас, и в миг последующий закрутилось пред глазами их всё неистово, запестрело, завертелось аки во смерче, ввысь куда-то дёрнуло резко, увлекло в водовороты какие-то; но вскоре прекратилась сия канитель, стихла, выровнялась, и вывалились друзья нескладно во просторы природные неизвестные, на твердь дороги грунтовой грохнулись, подняв собою пыль сухую ввысь. Растянулись ребята друг на друге, ибо так упасть им выпало, да затем, охая, встали, отряхиваясь да кашляя невольно, — а после и замерли на месте все разом, огляделись тотчас, завертелись вправо да влево неистово, ибо уразумели, что удалось им попасть прямиком в мир наземный, пусть ныне и ночной, но настоящий да столь загадочный. — Удалось! — подпрыгнул на месте Уриил радостно, руки победно вскинув. — Получилось! Вот это да! — Ну я же уверил, что всё сопоставил как надо, — кивнул Рафаил удовлетворённо. А Гавриил покамест молча стоял, окрестности с интересом рассматривая да уразуметь стараясь всё, что иного тут есть: а иными были здесь и запахи природы местной, и ветер, что будто по особому как-то дул, и пейзажи природы свободной, и горизонт открытый, и небо… Столь похоже всё было на ограниченный простор корабельный, да одномоментно и разнилось немыслимо, ведь будто всерьёз не ощущалось ныне стен тех, что пусть и невидимы из города были извечно, да всё одно, просто — были; но мир наземный — то шар и вовсе, по коему, читывал Гавриил во свитках, идти возможно было сколь хочешь в любую сторону, не упрёшься во стену предельную, а преградою тебе предстанут лишь моря обширные да горы великие; и нет в небесах местных границ таковых, за кои недопустимо лететь, ежели только не добраться до тех высот немыслимых, где дышать уже трудно становится; и нет здесь столь пристальных Сил, надменных детей чиновничьих, Господств да Властей с законами… и златоглазого архангела в накидке красной… Впрочем, чины да законы у люда свои имелись, вот только не было дела до них Гавриилу нынче, ибо радость от свободы, обретённой всерьёз, все иные затмила мысли. — Айда! — воскликнул он вдруг громко, расправил белоснежные крыла да и взмыл разом ввысь, взмахом мощным от земли оторвавшись. И оживились Уриил с Рафаилом лишь пуще, примеру его последовали, следом взлетели немедля, наперегонки устремляясь к высотам; принялась троица сия носиться над твердью земною раздольно, пихая друг дружку в полёте шутливо да кульбиты выдавая немыслимые, а после умаялись друзья, устали да наземь спустились опять, довольные да счастливые донельзя. — Куда пойдём-то? — поинтересовался Уриил, отдышавшись. — А куда глаза глядят, — порешил Гавриил с ухмылкою, оглядевшись снова. — Да что пойдём? Полететь ведь можем! — Нам жильё себе отыскать нужно, — рассудил Рафаил, призадумавшись. — А дома — в городах людских! — В городах! — взмахнул Уриил руками, опомнившись да интересом проникнувшись тотчас. — Давайте отыщем город! Страсть как любопытно поглядеть на люд бескрылый! — Да, — подтвердил Гавриил, кивнув уверенно. — Верно. Нам в город надобно. Ознакомимся с укладом жития человечьего, дабы с людом смешаться да в нём от Небес и укрыться. И засим, малость передохнув опосля полёта неистового, направились друзья по дороге вперёд, о том да о сём ведя беседы бодрые, да порешили покамест не взлетать более, — а ну как Небеса их заметят? И ночь целую провели они во своём путешествии, под утро прикорнув под кусточком, а проснулись тогда, когда рассвело окончательно: узрели солнца два*, выкатывающие диски свои из-за горизонта далёкого, обомлели от сей красоты, на холмик забрались какой-то да так и стояли время некое, пока окончательно не взошли над миром светила великие, озаряя просторы местные тёплым светом, ведь не было на Небесах корабельных солнц таковых, иное даровало там свет, неизвестное, по небу не восходящее над городом. А невдалеке тем временем уж и город виднелся некий, неизвестный крылатой троице, но самый ближний на пути их нынешнем; дотуда и устремились ребята бодро по дороге песчаной, условившись, что когда подойдут они ко граду близко, спрячут крыла тогда с глаз людских, — сему на Небесах тайком научились они, разумея, что ни под какою накидкой не укрыть обширность крыльев оперенных, сколь ни пытайся. Но в том была загвоздка, что удавалось сие мальчишкам покамест не шибко исправно, то бишь, лишь на время некоторое получалось прятать крыла обширные, сил не доставало подольше незримыми их удерживать. И чем ближе подходила сия троица ко граду неведомому, тем более разгоралось любопытство их жгучее, да всё пуще ускоряли мальчишки шаг, видя издали каменные стены домов да силуэты горожан града южного, ханаанского, что в Анатолии Восточной раскинул широту свою, в Иорданской долине; а войдя, наконец, во его чертоги да прежде крыла сокрыв с глаз долой, да отправившись гулять по улицам множественным, наблюдали друзья во все глаза люд местный, разнообразный, в одежды размашистые да длинные разодетый, столь похожие на те, что люд ангельский носил в городах Небесных; да и дома здесь схожими были, но цвету песочного, да порядок уличный совпадал в общем да целом, разнясь лишь в частностях; и с удивлением глядели мальчишки на прохожего всякого, ибо был люд человечий бескрылым напрочь, хоть наружностью своею столь схожий со внешностью ангельской. — Бескрылые! Бескрылые! — шептал Уриил поражённо, таращась то на мужей, то на жён, да Гавриила за накидку тягал попутно. — Что за диво?.. Взаправду?.. Ежели б не ведал рассказов да глазами своими не видел ныне, — не поверил бы!.. — Лица скройте пуще, — велел Гавриил тем временем, на власы белые капюшон набросив. — На нас глядят странно. Послушались друзья его, примеру последовали, ибо и впрямь косились на мальчишек прохожие многие, видать, непривыкшие лицезреть детей с белоснежными главами да с глазами цвету разного, ибо даже последнее в новинку было люду наземному покамест. Да и принялись засим мальчишки гулять по граду свободному, житие глядеть местное беспечно, наблюдали они за ребятишками людскими, что носились по улицам друг за дружкою, на собак дивились, о коих ранее слыхали, да пред собой не видали ни разу, повозки разглядывали да товары на рынках местных, тому удивляясь, что и впрямь даёт люд человечий за всякий товар монетами округлыми да разными; с любопытством подходили друзья ко прилавкам деревянным да к иным местам торговым, смотрели товары всяческие, средь коих множество было вещей таковых, что не найти на Небесах и вовсе; да особливо ко прилавкам со фруктами да с иною пищей приковано было внимание троицы, ибо ежели большинство товаров иных привычны были глазу ангельскому, то снедь иную для чрева телесного, дарованную наземной тверди, в новинку было лицезреть ребятам воочию. — Глядите! — Уриил махнул в сторону яблок цветом аки багрянец солнца закатного, когда приблизились друзья ко прилавку со фруктами. — Молвят, плодом сим Еву в раю совратили! — А я слышал, то был плод иной, цветом огненный, — пожал плечами Рафаил. — Я и вовсе слыхал, будто плода никакого и не было, — хмыкнул Гавриил с усмешкой. — Пошли, мелкий, нет у нас монет. — Угощайся, прелестница! — протянул вдруг Уриилу восторженному яблоко наливное торговец радушный, черноокий да с бородою окладистой, привечая ребят улыбкою мирной. — Я не прелестница! — удивился мальчишка тщедушный, но угощение принял, стиснув плод яблоневый крупный в руках тоненьких. — Благодарствую! А монеты? — Монет не надо, — улыбался торговец поджарый. — То в дар очам твоим дивным! Хотел было ответить Уриил нечто растерянно, но потянул Гавриил его прочь за край накидки, увлёк за собою настойчиво, смерив мужчину подозрительным взглядом, и далее по рынку они отправились, не оборачиваясь, лишь Уриил пару раз оглянулся да узрел, что вышел торговец черноокий из-под тента плотного, опёрся о прилавок вальяжно да вслед им всё смотрит да смотрит. — Ты чего, Гавр? — обратился Уриил к товарищу удивлённо. — Зачем ушли мы? — Нехорошее возникло чувство, — ответил беловласый мальчишка хмуро. — Отчего? — От рожи его елейной. — Он же просто угостил меня! По доброте сердечной! — Как знать. — Да полно тебе… — Полно? По нраву тебе, значит, «прелестница»? — Может, это у люда человечьего так принято… — Не ссорьтесь, друзья, — подал голос Рафаил задумчивый да робкий малость. — Мы и впрямь не ведаем порядков местных. Как бы внимание к себе не привлечь инаковостью. — Да что за опасливость странная, коли сам ты, Гавр, сказал, будто на тверди земной лучше, нежели на Небесах! — всплеснул руками Уриил, продолжая глядеть на Гавриила. — Разве сам ты не веруешь словам своим? — Нет места на свете хуже Небес, — ответил тот уверенно да мрачно. — Это я уже вам сказывал. Златоглазый иное затирал нам… Будто бы твердь земная грязна да порочна, ибо отошёл от Бога человек. Так говорил он. Да то нарочно. Дабы всякий безвылазно в клетке своей сидел, боготворя сию неволю да дурным всё, окромя неё, разумея. Мы вырвались из клетки, друзья мои. Но всё одно, беспечность не ведёт к добру. — Да что тут может быть дурно? — раскинул руками Уриил безмятежно, поскакал подле товарищей бодро, с улыбкою радостной. — Глядите, как свободно! Чудесно, блаженно! Светлый мир, великий мир! Пение птиц слышу я, светило тёплое вижу я! Сотни дорог пред нами, сотни благ! Разве может быть дурным человек во такой Красоте? Разве может он зло совершать во таком Добре? Низвергнут Люцифер с иными в мир этот, и коли во власти его твердь земная отныне, почто же она так прекрасна? Да быть может, грех всякий — то выдумка правящих сил? И выдумка — порочность греха названного? Да здравствует свободная воля! — и со словами этими подбросил мальчишка развесёлый яблоко подаренное ввысь, взмыло оно над головами троицы, сверкнуло бликом солнечным на боку своём алом, а когда обратно рухнуло — не поймал его Уриил, руки вскинувший, не рассчитал, промахнулся досадливо, но со смехом, а плод наземь пал, покатился прочь по проулку сему безлюдному, что меж домов каменных был, представший пред ребятами вскоре опосля рынка, подкатился к подворотне некоей, полумрачной какой-то да тёмной, ибо под крышею перехода меж двумя домами была она, в закутке этаком. Погнался за яблоком Уриил весёлый под взглядами друзей посмеивающихся, подбежал к подворотне ближе, — но остановился разом, не добежав, ибо взяла подкатившееся ко тьме сей яблоко рука чья-то мужеская, с перстнями златыми на пальцах, подняла засим, и узрели мальчишки, настороженные малость, как вышел из подворотни мужчина некий солидный, в тоге тёмно-коричневой, с бородою невеликой да с власами чёрными, длинными подстать моде местной, по плечам вьющимися; улыбнулся мужчина притихшей троице, сверкнув очами под цвет уриилова яблока да сузив зрачки змеиные, протянул плод яблоневый Уриилу растерянному, молвил лукаво, гласом грубым, резковатым, но бархатным: — День добрый, мальчишки! Ваше? — М-моё… — робко ответил Уриил да и поднял было руку, дабы взять протянутое, но шикнул вдруг на него Гавриил: — Мелкий! Осёкся тот, обернулся на друга растерянно, попятился невольно засим, повернувшись к незнакомцу снова, а тот покачал головою мирно, улыбаясь всё так же коварно да глядя на ребят очами странными из-под бровей чёрных: — О, не бойтесь! В сердце моём нет злого умысла! Увидел я, как по граду гуляете вы, да и пришлых разглядел в вас отчётливо, нездешних. Неужто одни вы во странствии своём, ребятки? — Это не твоё дело, — ответил Гавриил неучтиво, мрачно глядя на незнакомца. Было нечто нехорошее, опасное, недоброе в лике мужчины странного, да и не обратили даже мальчишки на глаза его внимания особливого, ибо не объяснил им никто доселе, что не бывает у человека глаз таковых; хоть и молвил мужчина, что не таит умысла злого, но не верилось ему отчего-то, будто всею наружностью своею словам сказанным противоречил он, с улыбкою этою странной, с бровями надменными, со взглядом пристальным. — Какой сердитый юноша! — улыбнулся пуще прежнего незнакомец, не оскорбившись нисколь, рукою с яблоком раскинул плавно. — Во град чудесный прибыли вы ныне, в великий град, славный, добрый, и другом к вам вышел я, дабы красоты местные вам показать, объяснить уклад здешний, почесть оказать таковую! Мирные люди живут здесь, почтенные, во любви да единстве житие своё строят! Светлы дни града этого, теплы ночи, возлюблен всякий нами, что местный, что пришлый! И коли есть где-то Рай настоящий да истинный, то это здесь, дорогие мои, и повезло вам несказанно во странствии вашем! Нахмурился Гавриил лишь пуще, взгляда тяжёлого не спуская с мужчины, а тот поглядел на него снова, склонил голову мирно, а после вновь протянул плод яблоневый Уриилу растерянному, который прежде всех стоял всё ещё, не разумея, что делать надобно. Посмотрел на незнакомца мальчишка тощий, да затем шагнул чуть к нему да и взял всё-таки яблоко из руки его грубой, ко груди прижал да отшатнулся опасливо, попятившись быстро да подле Гавриила хмурого встав затем. — Видать, из тех далей путь вы держите, — добавил незнакомец лукаво. — Где не принята доброта таковая. О, бедные мои мальчики! Ну позвольте, позвольте показать вам город! — и поклонился он засим реверансом элегантным да чинным, склонив голову вежливо да глядя на ребят с улыбкою. — Обливается сердце кровью, — добавил он мирно. — Когда вижу я несчастные судьбы! — Гавр, — шепнул Уриил товарищу мрачному, чуть подавшись к нему да яблоко ко груди прижимая. — Может, пойдём с ним?.. Он так учтив да участлив… Знать, и впрямь без умыслу злого!.. — Мы с людом человечьим ранее-то не имели дел, — подал голос Рафаил тихо, робко. — А на Небесах никто так добр к нам не был… Наверное, он и правда помочь нам хочет! Мы оскорбляем господина этого своею враждебностью… — Пойдёмте, пойдёмте, родные! — выпрямился мужчина тем временем, рукою повёл пригласительно, пройдя чуть левее вдоль дома да жестом сим на дорогу указывая. — Угощу я вас яствами райскими! Покажу вам красоты местные! На повозке о двух лошадях благородных прокачу вас по граду славному! Но когда надоест моё общество, не посмею наседать с дружбой далее! Не страшитесь, родные мои, мне нет резона обижать вас! Ведь возлюблен мною всякий на свете этом, — и склонил он голову с улыбкою лукавой, сверкнув очами алыми в лучах полуденного солнца. Замялись Рафаил да Уриил нерешительно, ибо соблазнили их дары обещанные да дружелюбие незнакомца странного, потоптались они на месте, поглядывая друг на друга да на Гавриила хмурого, а затем шаг-иной в сторону мужчины соделали, кивнули Гавриилу робко, дескать, пошли, коли зовут так радушно. Мальчишка беловласый нахмурился недовольно, узрев, что соблазнились товарищи без труда особого, но затем вздохнул да и направился настороженно за ними следом, взгляда недоверчивого с мужчины лукавого ни на миг не спуская при этом. И водил их отныне мужчина улыбчивый да солидный по граду аки на какой экскурсии: истории он рассказывал всякие, одною рукой поводя плавно притом, второю же одёжу придерживая статно на груди, имён не спрашивал да не называл своего, улыбался мальчишкам открыто да мирно, сладостей накупил им местных на рынке, приветлив был да учтив; а вскоре вывел он ребят на дорогу проезжую, особливо от прохожих улиц ничем не отличную, и обомлели мальчишки, узрев, как останавливается подле них повозка красивая, о двух лошадях и впрямь, белы скакуны сии да благородны видом, а упряжи их златом пошиты сверкучим. Ахнул с восторгом Уриил впечатлённый, в руках на пару с яблоком сладости некие на палочках держащий, на товарищей взглянул с надеждою; Рафаил с интересом конструкцию повозки рассматривал, Гавриил же хмыкнул скептично да на спутника их престранного взгляд перевёл: тот улыбнулся в ответ тепло, голову склонив да поведя рукою в сторону повозки сей, и столько ласковости было во всём его облике, столько добродушия вящего да радушия искренного, что вздохнул Гавриил да и кивнул затем. И забрались вчетвером они на сиденье обширное, обитое бархатом красным, Гавриил да мужчина по центру сели, Рафаил — от Гавриила справа, а Уриил подле спутника улыбчивого разместился, слева, поглядывая на него с интересом да явственно расположиться к нему успев. Сел мужчина солидный нога на ногу, оправил одёжу длинную на колене да махнул рукою с улыбкою властной, и тотчас тронулись в путь лошади белые да без возничего всякого, никто не держал их узды да не правил на своё усмотрение, сами будто разумели животные умные, куда ехать надобно, — и не видел никто, но странными какими-то были очи их, пристальными, цвету багряного, а во ртах клыки покоились вострые, таковые, коих у лошадей не бывает и вовсе. И катал так мужчина улыбчивый мальчишек по граду до самого вечеру, общался с ними будто друг закадычный, осведомлялся о настроении их да пожеланиях, истории новые неустанно рассказывал о городе этом, да особливо чуток к Гавриилу был отчего-то, мнения его о том да ином вопрошал, глядя на него с теплотою, руку клал на колено его ненароком да о том сожалел время от времени, что не встретились они все ранее. И волей-неволей, но оттаял заметно взгляд Гавриила хмурого, ибо импозантность мужеская да харизма несомненная собеседника этого учтивого сыграли роль свою в итоге, к себе расположили мальчишку беловласого, что отвечал отныне на вопросы мужчины охотнее, особливо, конечно, не раскрывая ничего о себе да товарищах, поглядывал на мужчину ненароком пуще, когда отворачивался тот, вещая с улыбкою о достопримечательности очередной да встречной, да смущался порою отчего-то, когда потряхивало повозку на ямке дорожной да когда засим тряскою этой теснее прижимало Гавриила к собеседнику статному, с коим и так они сидели в близи шибкой по причине ограниченной длины сиденья. Вскоре к горизонту свободному начали уже солнца понемногу клониться, вечер опустил сумерки лёгкие на город сей обширный да шумный, и поинтересовался мужчина красноглазый тогда участливо у мальчишек расслабившихся: — А есть ли где переночевать вам, дорогие мои? В темень ночную ночлег обязан быть у путника ладный, уютный да с удобством предоставленный. — Ну… — замялся Гавриил неловко малость, да Уриил встрял бодро, глядя на спутника любезного глазами искренними: — Ночлега нет у нас пока что! Рафаил же взглянул на друзей с интересом задумчивым, ничего не сказал покамест, покивал лишь согласно. — О, не дело это! — покачал головою мужчина сочувственно. — Не могу я оставить вас без крову на улице! Дом мой обширен да велик, многих у себя привечаю я, так окажите же почесть мне и вы, мальчики! Позвольте к себе пригласить вас! Комнату дам вам отдельную, не потревожу сон ваш до утра самого! Что скажете на это, родные? — Гавр! — взглянул Уриил на Гавриила с надеждою, выглянув из-за мужчины улыбчивого. — Пойдём? Пойдём? Нам ведь и впрямь ночевать негде, не под кустиком же спать, в самом деле! — Резонно, друг мой, — кивнул Рафаил в поддержку. — Отдохнём, а утром далее отправимся! Хмыкнул Гавриил задумчиво, подумал малость, а тем временем рука мужская да тяжёлая за плечо его приобняла бережно, прижал к себе мальчишку нежно мужчина солидный, одарив его улыбкою тёплою, и ничего не осталось Гавриилу опосля сего, как только кивнуть согласно в ответ. И покатила повозка роскошная в иную сторону, на другую улицу, свернула пару раз, от центральных бульваров отдалилась шибко, а остановилась подле подворотни некоей, тёмной, мрачной какой-то, столь похожей на ту, из коей мужчина прежде вышел к мальчишкам впервые; посередь домов двух она покоилась, под кровлею внушительной, подле деревца сухие росли да с листвою тусклой, и ни души в переулке этом не было ныне, глухо было здесь, тихо, сумрачно. — Пожалуйте сюда, дорогие мои! — позвал мужчина любезно, сойдя с повозки да указав мирно на тёмный квадрат подворотни. — Пойдёмте, пойдёмте, родные! Ужином вкусным попотчую, перины велю взбить воздушные! Сошли ребята следом за ним немедля, и кольнуло тотчас во груди Гавриила как-то странно; взглянул мальчишка на подворотню неприглядную эту, нахмурился напряжённо, потому как ёкнуло ведь в сердце нечто, предупреждая будто, отвращая от опасности некоей. Но помыслил Гавриил растерянно, что, быть может, то и вовсе его персональные домыслы, беспричинные да шибко опасливые, а посему не внял он гласу сердца чуткого, за товарищами пошёл неспешно, взглянул затем на мужчину улыбчивого, что остановился подле проёма подворотни мрачной да приглашал учтиво гостей своих пройти прежде него в сию арку, — а тот ответил ему улыбкою ласковой, голову склонив да прямиком во глаза его глядя. Отвёл Гавриил от него взгляд тогда да и прошёл в подворотню за товарищами, что скрылись уже беспечно в сумраке; втроём очутились они в коридорчике некоем узком, меж стенами двумя пролегал он, а далее заворачивал за угол. И ощутил вдруг Гавриил внезапно странное нечто, враждебное, будто хладом да пеплом пахнуло издали, да будто нечто в темноте зашевелилось той, что спереди коридор собой скрывала. — Эй! — окликнул товарищей Гавриил немедля; те обернулись на него вопросительно, остановились затем. — Что такое? — поглядел на него Уриил растерянно. — Что случилось? — обеспокоился Рафаил одновременно. — Вы… — произнёс беловласый парнишка напряжённо, — …ничего…не чувствуете? Мальчишки помотали головами отрицательно. — Что-то не так… — Гавриил окинул взглядом встревоженным коридорчик невеликий этот. — Да брось, Гавр! — усмехнулся Уриил снисходительно. — Что не так-то? Но не ответил Гавриил, замер он вдруг и вовсе, воззрившись в темноту позади друзей, обомлел, приоткрыв рот в ужасе искренном, и обернулись тогда Рафаил с Уриилом испуганно да и узрели тотчас, как выступили из тьмы этой силуэты рогатые да страшные, о двух ногах, ликом человечьи да иные; вмиг окружила мальчишек сила нечистая, ухмыляясь коварно, глядя на троицу жадно, пристально, в улыбках скалясь да сверкая очами жуткими, а ребята обернулись разом, устремившись назад броситься прочь, но выступил оттуда к ним мужчина красноглазый да солидный, дверь за собою закрыл некую, невесть откуда там и взявшуюся, повернулся к пленникам с улыбкою привычной да лукавой, глядя на них сверху вниз очами яркими, жадными, а затем произнёс: — А теперь по новой давайте знакомиться. Бельфегор, — обнажились в улыбке жуткой клыки демонические да вострые. — Инкуб Верховный, архидемон, управитель славного града Содома! ** И узрели мальчишки бедные в ужасе лютом, как вырастают изо лба его рога угловатые, назад загибающиеся, страшные; да и одёжа-то изменилась следом, из простой да прежней стократ богаче стала, из ткани иной, бордово-чёрная, с накидкою знатной поверх; загоготала да заржала громко нечистая сила вокруг, наблюдая за перепуганными мальчишками, что замерли на месте во страхе, не разумея напрочь, что делать надобно да как спасаться отсель, ибо впервые в жизни своей и вовсе лицезрели они пред собою демонов настоящих самых, о коих столь упорно предупреждали их на Небесах да о коих столько страшного извечно рассказывали; а Бельфегор подошёл преспокойно к пленникам бедным, нагнулся чуть, забрал самовольно из руки Уриила дрожащего яблоко красное, которое так и не соизволил тот отведать; выпрямился архидемон засим да и откусил клыками вострыми кусок внушительный от плода яблоневого, взглядом насмешливым продолжая глядеть на мальчишек напуганных да брызнув соком яблочным под укусом сим смачно. И разверзлись вдруг из-под накидок троицы сей крыла их обширные, доселе столь упорно скрываемые, раскрылись они, оперенные да прекрасные, не могущие более сдержанными быть от стороннего глаза, а мальчишки бедные всё таращились на Бельфегора, дар речи утратив всяческий, да чувствовали лишь, как словно бы земля из-под ног уходит, как сжимается да колотится сердце во груди неистово, как паника овладевает головой в одночасье да слёзы подлые наружу просятся. — Рафаил, — указал Бельфегор тем временем беззаботно на парня робкого, нисколь не удивившись появлению внезапных крыл. — Уриил, — на мальчишку тщедушного показал засим. — Гавриил, — закончил перечисленье своё архидемон с улыбкою коварной, остановив палец указующим на белокрылого парнишку, что посередь стоял, с опаскою глядя на мужчину в ответ. — Всё верно? — осведомился Бельфегор насмешливо, разведя руками да брови подняв вопросительно под одобрительный клокот толпы рогатой. — Откуда… — вырвалось у Гавриила отчаянно. — О, да разве не говорили вам мамы да папы, как опасен мир человечий, да что нельзя к незнакомцам в повозки садиться? — улыбался Бельфегор торжествующий, любуясь своею добычей, на которую столь упорно весь день охотился аки зверь хищный, услаждаясь охотою этой. — О, мои бедные мальчики! Какая удача мне выпала! Диковиной пополню отныне я свою коллекцию! Вами, вами, о, заблудшие, славные птенчики! Обыскать! — повелел он засим. Тотчас кинулись к мальчишкам трое рогатых, от коих в ужасе отшатнулись ребята тут же, но силою удержали их пред собою бесы, накидки сорвали да прочь сию одежду бросили, в тогах одних оставив, сумки стянули с плеч, да тотчас и трубу гавриилову рванули с пояса, которую с собою он взял из дому, ибо дорога она была мальчишке немерено. — Какая прелесть! — оценил Бельфегор, покрутив в руках инструмент музыкальный этот. — Отдай, — произнёс Гавриил тихо, мрачно. — Нет, что ты! Нам шума не надо, — ухмыльнулся архидемон как-то странно да вернул трубу нечисти. — Что тебе нужно…от нас?.. — едва ли владел голосом белокрылый мальчишка, ибо страх будто удавкою сжал горло, вдохнуть не позволял свободно; по щекам тощим Уриила тщедушного и вовсе слёзы уже текли вовсю, за Гавриилом паренёк стоял да в близи тесной, от испуга едва ли живой; Рафаил же держался покамест получше, но колена его дрожали заметно да шибко. — Вы счастие подарите людям града сего чудесного, — ответил Бельфегор с улыбкою. — Ибо так заведено на свете этом: кто-то дарует Рай, а кто-то его потребляет. Не страшитесь, дорогие мои! Вам тоже придётся по нраву! Отныне подле меня ваш кров, и утром не уйдёте вы далее. Вам незачем боле идти, ибо я покажу вам весь мир. И опосля слов сих пало яблоко надкушенное прочь, на пол, откатилось куда-то к стене, да тотчас подскочили к мальчишкам рогатые да копытные твари, схватили за руки, за волосы, за плечи, отвратили друг от друга, увлекли во стороны разные; завопил Уриил издалека да из тьмы истошно, дико: — Гавр! Не надо, прошу! Нет!.. Рафаилу же рот заткнули сходу, хотя он особливо и не порывался вопить, лишь таращился пред собою в ужасе да вырывался из рук когтистых судорожно. А Гавриила же Бельфегор за собой потащил, за локоть стиснув да напевая под нос мелодию неизвестную некую, и принялся вырваться из захвата его белокрылый мальчишка, перепуганный, отчаянный, взъерошенный, но крепко держала рука грубая да мужеская, до ломоты, до боли, без труда всякого сдерживая потуги пленника крылатого да слабого. А коридор да тьма в итоге вывели во здание странное, комнат множество тут было, обустроенных роскошью, вдоль коридоров несметных да широких пестрели двери эти, а убранство вокруг было аки в домах богатеев да вельмож. Полумрачно везде как-то было, тяжело цветами пёстрыми, но безрадостными, бордовыми, златыми, коричневыми, прочими, картины висели на стенах, вазы в углах покоились, ковры по коридорным полам разложены были повсюду. В одну из комнат затащил Бельфегор Гавриила упирающегося, бросил внутрь, зашёл следом и сам, дверь деревянную за собою закрыв на ключ; очутился Гавриил перепуганный во спальне некоей, слева да изголовьем ко стене боковой кровать стояла обширная, витиеватая спинкой, с подушками белыми да одеялом тёмным застеленная; шкаф где-то рядом деревянный вдоль стены протянулся, справа — креслица тускло-бордовые да столик округлый, шкафы как первый, а во стене напротив входа — окна два с бордовыми шторами, но что по ту сторону — не разобрать, сколь ни гляди. Пал Гавриил брошенный на ковёр обширный да пёстрый, вскочил кое-как в панике, крылами махая попутно, обернулся на архидемона настороженно; тот, ключ спрятав во всполох дымовой да чёрный, повернулся к пленнику своему с улыбкою, произнёс, неспешно приближаясь к нему угрозой безжалостною да мягко ступая по ворсистому пёстрому ковру: — Не волнуйся о друзьях своих, мальчик мой, к ним позже приду я непременно! — Отпусти их! — рявкнул Гавриил отчаянно, пятясь от мужчины к стене куда-то, к окнам. — Ну что ты! — покачал Бельфегор головою, наблюдая за ним с интересом хищника да подходя всё ближе. — Чё тебе надо?! — Гавриил вжался во стену спиною, распластав по ней пернатые крыла да глядя на архидемона взглядом горестным. — Не подходи ко мне! Чёртов демон! Рогатая мразь! — Каков спесивец! — усмехнулся Бельфегор с наслаждением да и ринулся к мальчишке разом, нагрянул, схватить устремившись уверенно, а Гавриил тотчас кинулся прочь, из-под рук его вывернулся, по кровати пронёсся, ко двери входной плечом припал да задёргал за ручку стальную; уразумев, что никак не поддастся нынче дверь запертая, бросился Гавриил в иную сторону, ни секунды не медля, ибо ко двери и Бельфегор подоспел спустя миг; грохот немыслимый подняли они в невеликой спальне этой, столик опрокинули в итоге, перевернули креслице, картины пороняли со стен, но настиг архидемон безжалостный мальчишку крылатого вскоре, за крыло схватил, на себя с силой дёрнул да обхватил пленника поперёк торса грубо, подняв в воздух, покамест вырывался Гавриил, суча ногами да руками нещадно отпихиваясь; заграбастал так Бельфегор мальчишку бедного, на кровать повалил тотчас, вниз ликом, да сверху навалился всем весом; и тяжко под ним дышать стало тут же, ибо велик шибко был архидемон против парнишки малого, брюхом солидным вдавил во кровать, стиснул за горло рукою грубой, запрокинул Гавриилу голову; зажмурился мальчишка бедный горестно, захрипев, да вырваться всё не оставлял попыток, махая беспомощно крылами да вцепляясь дрожащими пальцами в одеяло измятое да скутившееся. — Какой же беспокойный птенчик!.. — прошептал Бельфегор горячо ему на ухо, без труда сдерживая сопротивление это отчаянное да руку левую под подол тоги его запуская. — Сейчас, сейчас… Как шёлковый станешь… — Не надо! Не надо! — прохрипел Гавриил перепуганно, уразумев сполна, что хочет с ним соделать мужик этот рогатый да жуткий, и поплыло всё пред глазами в одночасье, будто мир целый неотвратимо рушился, горько было, обидно, больно… И страшно… Страшно… Страшно… Потекли по щекам Гавриила дрожащим слёзы стремительные да несдержанные, закапали на подушки белые, оставаясь там округлыми пятнышками; ощутил мальчишка бедный, пред собою глядя дико, как вторгается рука мужская да грубая, управляясь с ним на усмотрение собственное, а уста лукавые да надменные всё шептали на ухо жарко: — Вот так, мой мальчик… Давай… Дабы Небеса всё слышали… Мы ныне вместе над ними посмеёмся… Тебе понравится… И мне понравится… Да здравствует… свободная воля!..

***

А и не держит себя в руках, Целует будто наказывает. Нет такого закона пока — Говорит и показывает. А не придуман еще мой мир, Оттого голова легка, Нет звезды еще в небе и Нет закона пока… © Пикник — Говорит и показывает

…Раздетый донага, бледный, в синяках да ушибах лиловых, лежал Гавриил обессиленный на кровати роскошной да измятой, в потолок глядел он потерянно, заплаканный, раскинувший безвольно руки да белоснежные пернатые крыла; и были отныне круги под глазами его лишь пуще, покамест не чёрные напрочь, но устремившиеся ко цвету этому, с уст приоткрытых дыхание срывалось глубокое, мукой страшною сердечной исполненное, а взгляд остекленел да затух, будто не было в нём более жизни. За болью телесною не чувствовал Гавриил ни тепла, ни хлада, за мукой сердечною позабыл он обо всём на свете, лежал да слушал, как отовсюду, сверху, слева да справа, снизу, крики да стоны жуткие доносятся глухо: грехом, пороком да грязью исполнено было блудилище, дом сей публичный, известный люду человечьему да люду рогатому со всех концов Содома рокового да страшного, стенали девы, мужи, дети, во соитиях нескончаемых да беспорядочных, в комнате всякой коридоров несметных, винами упивались до смерти, плетьми истязали друг друга, иные совершали распутства, силою владея над многими против воли их собственной; великое количество пленников было во стенах блудилища мерзкого, комнаты отдельные значились для них тюрьмою, и насильничать над ними приходил люд городской, боготворя да поклоняясь главе сего заведения; а заведовал сим развратом Бельфегор безжалостный да распутный, что ушёл вскоре опосля содеянного, со стороны уже иной дверь заперев надёжно да оставив Гавриила разбитого в одиночестве в его неволе нынешней, новой взамен небесной. И минуло, видать, часов несколько, когда заявились в комнату эту двое рогатых прислуг, обступили они Гавриила бесчувственно, за власы приподняли да обруч оковы тяжёлой на шее защёлкнули, на цепь приковали к резной спинке кровати, ухмыляясь недобро, удалились прочь тут же, да их заместо ступил из проёма дверного Бельфегор, улыбающийся обыкновенно, а за ним вереницею — люд человечий, бескрылый, безрогий, обычный люд городской; десятеро, обступили они кровать роковую, глядя на Гавриила с благоговением да трепетом, а тот невольно одеялом прикрылся слабо, чуть приподнявшись да отстранившись ко спинке. — О, верно, дар нам ниспослал Господь Великий! — воздел к потолку руки какой-то старец. — Дитя крылатое, непорочное, небесное! — Как белы его крылья! — воскликнула женщина некая в чувствах. — Как невинен лик! — вторил юноша рядом. — О, позволь же познать нам его, Бельфегор! — наперебой застенали все, припадая ко кровати измятой, изнывая от вожделения гадкого да простирая к Гавриилу руки. — Позволь же познать благость Небесную! Вжался Гавриил измученный во спинку кровати отчаянно, мутно глядя на незнакомые лики, руки их отпихивал слабо, одеялом всё пытаясь закрыться, а Бельфегор улыбнулся коварно, недобро, наблюдая за бессилием крылатого пленника, да и ответил: — Позволяю. И схватило мальчишку белокрылого да горестного рук количество несметное, одеяло отбросив в сторону, загудели голоса срамные речи радостно; наперебой хватать Гавриила хананеи принялись, покуда в панике от них он отпихивался, к себе потянули, взбираясь на кровать да под собой погребая безжалостно, а Бельфегор всё стоял у двери чинно, рукою левой за пояс придерживаясь да из бокала внезапного вино попивая багряное, да всё смотрел и смотрел на действо страшное это с улыбкою, слушал мирно рыданья да стоны Гавриила мучимого да услаждался сим зрелищем искренно. О, Содом, порочный град, град распутный! Почто встал ты на пути сорванцов неразумных? Почто из городов людских бесчисленного множества лишь ты сумел предстать пред ними первым? Грехом исполнены стены твои каменные, и во тьме ночной, и средь бела дня распутство царит во твоих переулках, блуд, разврат, насилие да грязь иная правят людом твоим безраздельно; совращён с пути праведного люд местный невежеством собственным, позабывший о чувствах светлых, нарёкший верными чувства звериные, о, почто же ты, мир наземный, решил сыграть с ребятами невинными столь злую шутку? Каждодневно приходили во комнату к Гавриилу незнакомые люди, простые да чин имеющие, в одиночку, попарно, толпами, Бельфегора восхваляли неистово да тянули к мальчишке крылатому руки дрожащие, и гладили, и сжимали, и душили, устами припадая ко щекам его, мокрым от слёз; и не было более счёта ни дням, ни ночам, ни часам, будто день единый некий воцарился для Гавриила отныне, день, исполненный болью, мучением, страхом, жуткой близостью со всяким жаждущим без возможности оказать отпор; впадал белокрылый мальчишка в забытье периодически, будто образом сим убежать стремясь от горя да мук невольно, окову с шеи пытался сорвать бессильно, звеня тяжёлою цепью, порою срывался да бился неистово в очередных грубых руках, крича, бранясь, рыдая, кусаясь да мельтеша белоснежными крылами, но стоило лишь появиться во проёме дверном Бельфегору, — тотчас замолкал Гавриил несчастный, робел, вжавшись во кроватную спинку, опускал голову со взглядом вместе, да не сопротивлялся, не бранился, не дёргался, лишь дрожал нездорово, пред собою глядя взором тусклым, стеклянным, да слушая, как приближаются к нему мягкие, уверенные, тяжёлые шаги архидемона. А вскоре надел Бельфегор Гавриилу тряпицу светлую на пояс властно, снял цепь со спинки кроватной да и повёл мальчишку измученного на цепи сей к выходу; по коридорам всяческим побрёл белокрылый пленник на ногах ослабших за мучителем собственным, послушно последовал, голову опустив да глядя в пол понуро, и привёл Бельфегор его во комнату иную некую: по периметру квадратному кресла да диваны стояли всяческие, со столиками округлыми, уставленными бутылками винными да бокалами стеклянными, на диванах да креслах господа пребывали рогатые, чины некие в богатых одёжах, да человечьи цари средь них сидели равными, разговоры вели чинные, попивая багряные вина; в углу одном оркестр стоял духовой да невеликий, музыканты рогатые играли мелодию плавную, и мрачно было в этом таинстве, в этой комнате тесной, не добавляли канделябры горящие уюта в обстановку сию напряжённую. Прошёл Бельфегор в комнату эту да меж кресел, под взорами гостей толкнул Гавриила вперёд с улыбкой да с силою, и пал мальчишка бедный прямиком на ковёр да во средину помещения страшного, не устоял на ногах, рухнул наземь да на бок, звякнув цепью тяжёлой да чёрной. Загудели чины одобрительно, а один из королей людских привстал удивлённо с кресла, корону поправив златую, протянул, покачав головой: — Ну и ну!.. Не соврал!.. Крылатый!.. О, продай! — взглянул он на Бельфегора с блеском жадным во глазах своих тёмных. — Продай, молю! Сребра да злата проси, сколько хочешь! — Нисколь не хочу, — усмехнулся архидемон, сев во кресло поблизости да за столик круглый. — Сребро да злато твоё мне что песок придорожный. — А душу! — всплеснул рукою король убедительно. — А душу мою тебе дать за крылатого? — А душа твоя и так у меня, — ухмыльнулся Бельфегор, облокотившийся о столик надменно. Да открылась тотчас дверь входная снова, и узрел Гавриил, приподнявшийся с полу чуть да о локоть опираясь устало, что ведут рогатые Уриила тщедушного, о коем не было слышно вот уж неделю-иную точно. — Мелкий!.. — выдохнул Гавриил невольно, горестно, а во груди защемило страшно, будто всё там, и так исполосованное в клочья, чем-то жгучим залили вдобавок. Шёл впереди рогатых Уриил бедный, в тряпицу облачённый в такую же да с цепью на шее, и бледнее обычного был, пуще прежнего тощий да слабый, в синяках да побоях весь, да в украшениях златых, богатых, во браслетах да бусах множественных. Подвели Уриила к Гавриилу павшему, там отпустили, и сел мальчишка тщедушный на колена покорно пред другом скорбным, спокойный, но опущенною держащий голову, так, что не видать было глаз да взгляда. — Мелкий!.. — прохрипел Гавриил едва слышно, сев кое-как, на бок, да глядя на товарища с мукою. — Ответь… Мелкий… — он протянул руку к Уриилу безмолвному, коснулся слабо колен его нагих, с синяками лиловыми да кожей содранной, и тотчас поднял голову Уриил, воззрился на друга с улыбкою да взглядом диким, безумным каким-то, странным. И вдохнул Гавриил в ужасе резко, ибо вкруг глаз Уриила надрезы какие-то глубокие алели страшно на перепачканном кровью лике, будто пытались глаза его разноцветные вырезать образом странным, да то ли бросили, то ли…иной нашли способ. — Всё хорошо, Гавр, — сказал вдруг Уриил с улыбкою этой жуткой, таращась на друга перепуганного взором остекленевшим да дрожащим, да поминутно дёргаясь кратко. — Всё замечательно!.. Я так рад!.. — Ч-чему…ты рад?.. — выдавил Гавриил обречённо, тихо. — Я возлюблен отныне и счастлив!.. Светлый мир, великий мир!.. Господин Бельфегор так любит меня, так любит!.. И я его тоже!.. Люблю!. — Мелкий… — прошептал Гавриил едва ли слышно, вне себя от ужаса при взгляде на лик друга безумного, на дрожащий, худющий, окровавленный лик. — Господин Бельфегор показал мне фокус!.. — продолжал Уриил тем временем с улыбкой застывшей. — Что?.. — Фокус!.. Это слово придумал он сам!.. И сказал, что подарит людям!.. Он его мне показал любезно, но не на мне пока что, не на мне!.. Ибо молвил, что я ещё мал для такого, не вынесу, не получится точно!.. Он такой заботливый!.. О, я мечтаю о фокусе этом!.. Чтоб на мне господин Бельфегор его сделал!.. Когда я вырасту, то уже будет можно, он обещал, он исполнит, о, скорей бы!.. — А вот и третий, — заслышал Гавриил поражённый глас Бельфегора насмешливого тем временем. Поднял тотчас взгляд Гавриил, в сторону двери взглянул напряжённо, — да тут же и обмер лишь пуще, ибо ввели в комнату сию страшную Рафаила робкого, одетого под стать товарищам, с оковою на шее тоже, и печален был взор глаз его серо-голубых несносно, жутко, таковым и оставшийся на веки вечные; но прежде не на взгляд воззрился Гавриил измученный да опешивший, а на крыла Рафаила чёрные: а оперение крыл его подрано было немыслимо, всё в крови перепачкано да повыдергано, жутко остатки сии топорщились во стороны разные, болезненные на вид, больные, жалкие. Подвели Рафаила ко друзьям его разбитым неспешно, и сел парень на колена подле, руками себя обхватил, пред собой в одну точку глядя, и тогда даже взгляда не поднял, когда тронул его Гавриил за руку. — Что… Что с крылами?.. — выдавил Гавриил, живой едва от мук сердечных. Не сразу ответил Рафаил печальный, сидел молча с минуту, да затем произнёс тихо, ровно, севшим дрожащим гласом: — Ты говорил, друг мой, что мои крыла прекрасны. Белокрылый мальчишка хотел было ответить, но смешался, не решился, кивнул лишь. — Они… — продолжил Рафаил отрешённый да скорбный, — …сказали так же. Мурашки пробежали по спине Гавриила бедного, опустил он взгляд, ощутив, как перехватило дыхание горечью страшной, а Рафаил же добавил тем временем: — Они сказали…что я особенный. У ангелов редок таковой цвет крыл. Они сказали, что мои крыла — дань Тьме их, несносно красивая. И принялись на них любоваться. Под корень выдрали, то есть. Я ненавижу… свои крыла… — сжался парень горестно, голову опустив лишь пуще, зажмурился горько, руками обхватив дрожащие плечи. — Ненавижу… Ненавижу… Ненавижу… — Ну полно болтать! — повелел мальчишкам вдруг Бельфегор властный, наблюдавший за ними с ухмылкою. — Оркестр, музыку! — махнул он рукою музыкантам рогатым по-хозяйски, облокотившись о столик да подперев кулаком подбородок чинно. Тотчас зазвучали инструменты духовые, трубные, мелодию заиграли переливчатую да плавную, а Бельфегор взглянул на пленников крылатых снова да и повелел с нехорошей улыбкою: — Уриил, мальчик мой! Станцуй для нас прежде друзей своих! У тебя всегда так складно выходит это! Услыхал имя своё Уриил безумный, улыбнулся лишь пуще, под взором Гавриила горестного поднялся с пола да и пустился в пляс грациозный тотчас, первым вышел танцевать под музыку громкую, трубную, руками взмахивая, гремя браслетами златыми да оковой на тщедушной шее. Наблюдал Гавриил бедный, на полу да на боку сидящий, крыла белоснежные сложивший скорбно да измученный, ослабший, живой едва, смотрел взором мрачным да горестным из-под растрёпанной чёлки, как танцует да вьётся в беспорядочном вальсе Уриил тщедушный, искалеченный, будто спятивший и вовсе, как взмахивает он светлыми крылами, как вскидывает нагие коленки да изгибается знойно под взглядами ублюдков да мразей, что вино попивают беспечно да ухмыляются гадко, блудливо; да и ладно бы рогатые лишь были средь этого сброда, пусть так, пусть правы оказались Небеса на их счёт, — но человечьи цари средь них сидели равными, и вина пили так же, и ухмылялись подобно, так, что рога им на лоб прилепи — не отличишь, не догадаешься, что во лбу этом доселе их не было. — Я люблю танцевать!.. — восклицал Уриил безумный, кружась в больном плясе на потеху чинам демоническим. — Господа так добры ко мне!.. Я возлюблен, я нужен, я счастлив!.. — Мелкий… — прошептал Гавриил в отчаянии страшном, горьком; не в силах боле смотреть на друга сломленного да искалеченного, опустил он голову, зажмурившись горестно, руками дрожащими о ковёр опираясь в сей муке, да и хотелось, страшно хотелось мальчишке белокрылому вскочить, собравшись с силами, наброситься на всех этих иродов, всякому вогнать в глотку бокал стеклянный да винный, что в руках держал каждый из них, так, чтоб кровью из глоток забрызгало, и умертвить навеки, растерзать, убить без жалости… Вот только не было более сил, ни телесно, ни в сердце истерзанном, дрожали плечи с руками совместно, охрипло горло, дышать было тяжко немыслимо, и не спасти Уриила несчастного, не спасти Рафаила скорбного, не защитить Гавриилу друзей своих лучших да верных, как обычно от детей чиновничьих на Небесах защищал он исправно, — о, что дети чиновничьи ныне? Такая глупость, ничтожность, что пыль!.. Забавы их мерзкие боле не имеют весу, и даже тяжкая рука Михаила на гаврииловом горле нынче стократно была бы милее, чем та духота, что под Бельфегором жестоким всякий раз терзает дыхание тяжкое. Но где же вы, Небеса обетованные, великие? Не видно вам разве с высот своих, сколь страшные деяния свершаются под вами на тверди земной? Обрушьтесь своею громадою, погребите под собой этот мир, мир, в коем демон от человека ничем не отличен по сути, в коем похоть с любовью спутана, в коем нет боле грани меж зверем да помыслом добрым!.. О, где ты, Боже, великий, всесущий, всесвятый? Коли есть ты на свете этом, равнодушным не будь да бездейственным!.. — К Гавриилу поди, мальчик мой, — прозвучал вдруг глас Бельфегора насмешливого; опомнился Гавриил тотчас, вскинул голову, на Уриила воззрившись растерянно, а тот свой танец прекратил немедля да скользнул ко другу с улыбкой безумной; подсел Уриил пред Гавриилом на колена тощие, руки к нему протянул, лицо огладил да молвил трепетно: — Мне так хотелось поцелуй даровать тебе!.. Но я не ведал, как это правильно делать надобно!.. А ныне ведаю, ведаю!.. Вот!.. — и под смешками да взорами жадными приник Уриил поцелуем к устам Гавриила, а тот хотел отвратиться тотчас, отпрянул в ужасе, но не далече, руками тощими за плечи обвитый. Прижался к нему мальчишка тщедушный тесно, вожделенно целуя да оглаживая плечи Гавриила подрагивающие, а вокруг заржали одобрительно да гадко, звеня бокалами да наблюдая за желанным зрелищем; но удалось Гавриилу, наконец, отлепить от себя Уриила, схватил он мальчишку за руки, отпихнул встревожено, да тотчас прижал друга к себе тесно, обняв за плечи да голову его лохматую ко груди прислонив взволнованно, произнёс в отчаянии страшном: — Мелкий!.. Боже, что же сделали они с тобою?.. Хватит!.. — Не хватит, не хватит!.. — улыбался Уриил безумно, пытаясь вырваться да попутно оглаживать товарища не прекращая напрочь. — Ты же такой красивый!. Не выпуская Уриила из захвата своего прочного да сопротивление его усиленно сдерживая, повернул Гавриил голову вправо да и тотчас взглядом замученным со взором Бельфегора встретился: сидел архидемон во кресле резном вальяжно, облокотившись о стол да подбородок рукой подпирая как прежде, бокал винный в руке держал правой да в упор глядел на белокрылого мальчишку в ответ, с ухмылкою довольной, взглядом жутким, нездоровым, жадным, посверкивая багрянцем глаз змеиных в тусклом свете свечей. Ёкнуло во груди Гавриила под взором сим страшным, будто рухнуло вниз сердце израненное разом, колена ослабли, упёршиеся в жёсткий ковровый ворс, голова закружилась вдобавок, — но сдвинул брови мальчишка измученный, не отведя ныне взгляда с усилием, да произнёс тихо, хрипло, озлобленно: — Зачем ты делаешь это, чудовище?.. Улыбнулся Бельфегор лишь пуще, лукаво наблюдая за пленником, а затем и ответил незамысловато да просто: — Потому что мне это нравится. — Нравится… — прошептал Гавриил горько, очами мрачными глядя на мучителя жуткого с усилием будто, словно бы режет глаз лик сей жестокий, ухмыляющийся, самодовольный, грубый, ведь больно, невыносимо, трудно смотреть на лик того, кто терзает тебя каждонощно, услаждаясь твоею беспомощностью, упиваясь стонами твоими да муками, ни на миг не испытав сожаления; невозможно глядеть и вовсе на лик того, кто обнажил твои тело да душу, опосля надругавшись безжалостно, собою вторгшись в твой мир своим да всё там разворотив да искорёжив напрочь. — Но что за зверь должен сидеть в уме да сердце… — произнёс Гавриил, упорно не отводя взгляда, хоть и больно было смотреть. — Чтоб из одних людей подобного же зверя делать, а из других — того, кто жертвою предстанет для зверя этого?.. Дабы плодился он и далее по тверди земной, всё корёжа да руша, что на пути лишь ему попадётся?.. Что сделал тебе этот город?.. Что сделал тебе этот мир?.. Зачем пришёл ты к люду здешнему да от благости к зверю его отвратил?.. Какой в том Дьяволу вашему прок?.. — Отвратил от благости к зверю? — усмехнулся Бельфегор с насмешкою. — Мальчик мой, как же ты ещё мал да несведущ! — Да будто не так это?.. — Ты мыслишь, словно бы я виной торжеству греха в этом городе. Но милый, хороший, мой сладенький птенчик! Когда я пришёл в этот город множество лет назад…люд местный был ровно тем же. — Что?.. — нахмурился Гавриил, исподлобья да с усилием глядя на мучителя. — О, мой мальчик! — осклабился тот, склонив голову на бок. — Люд выбор свой сделал до нас, до меня, до Дьявола! Нам нет нужды совращать его да усилия в том прилагать немыслимые: глуп народ человечий, невежественен, слаб духом да волей! Оттого-то и падок на всякую грязь, а она, о, как быстро к душе-то липнет! А отмыться — то сложнее стократ! И сложности люд не любит. Пришедший в город сей, узрел я людскую скверну, отовсюду она извивалась, и помыслил я: благое место! Возвёл чертог свой в одном закоулке, и всякий страждущий власти может ныне усладиться ею пуще! — Властью?.. — Так устроен мир, радость моя. Червь мечтает из грязи к высотам выбраться, дабы всякого червя иного награждать с высот сих взором Вышнего. Лучшего. Бога. Стремленье к саморазвитию, дарованное Господом, невежда обратил в честолюбие. Люд грызётся меж собой аки с врагом да соперником в навечном торжестве эгоизма, словно бы состязаясь наперегонки. А приз — что? Богатства, влияние, статус. Повод чувствовать себя не червём. Да только ежели червь будет мыслить, что он не червь, червём быть от этого он не перестанет. Но власть для червя — тот повод. Могущесть с ближним обращаться аки Бог надвышний. Да только вот…никто как Бог. Ёкнуло тотчас в груди у Гавриила болезненно, люто, и словеса сии, три последних, отдались в мыслях спутанных совсем иным уже гласом. — И нет нужды мне убеждать человека стремиться к зверю, — продолжал Бельфегор тем временем. — Ибо сам он, без меня, справляется с сим. А я лишь…его в том поддерживаю, даруя свободу лишь пуще. — Свободу?.. — прошипел Гавриил поражённо да злобно, да и всё более во груди распаляться начинала сия злоба, ибо какая тут, к чёртовой матери, свобода? Какая в том свобода, что бьётся Уриил в объятиях друга крепких, безумный, изломанный, в неволе лютой запертый силою? Какая в том свобода, что сидит Рафаил скорбный, сжавшись отчаянно, да крыла свои проклинает ободранные? — Свобода твоя на несвободе иных зиждется! Слезами и болью построена! — Гавриил отстранил от себя Уриила, к Рафаилу его усадив да кое-как с колен поднявшись после, на ногах встав ослабших под взглядами ублюдков да мразей, выпрямился устало, скованно, но с усилием волевым да злобным, на Бельфегора насмешливого глядя тяжёлым взором. — Что мы сделали тебе, какой виною заслужили это?! Подвластность зверю греховному — то разве свобода для люда?! Да неволя то наипервая! Страстям покорность низменным, во грязь паденье безвольное, ведь к высотам духовным всегда тяжел путь! Не свобода, обман лишь! Что и вовсе творится здесь?! Что творится такое в наземном мире?! — А ты и впрямь, мой мальчик, мыслил, будто мир без Бога всяко лучше того, где Бог над всем контролем высится? — усмехнулся Бельфегор, наблюдая за пленником отчаянным ласково. — Мыслил, будто там человеку лучше, где Бога нет? Такой ты ещё мальчишка! Где Бога нет — там дурное цветёт свободно, там ни любви нет, ни правды, ни совести. В том человеке нет их, который глас Господа разучился слышать, что в сердце любовью да совестью звучен. О, мой милый, ты пасть задумал всерьёз, с Небес невольных да душных аки из клетки вырваться, да только клетка сия — то не тюрьма, а ограда, и ограждает она от греха да зверя, что хоть и есть порою в её пределах, да только снаружи страшнее стократ. Маленький птенчик испугался зверушки всего-то, посчитав её за зверя лютого! Ибо не было птенчику, с чем сравнить да сопоставить увиденное! А ныне есть, — расплылся архидемон в улыбке клыкастой в торжестве непонятном, разглядывая измученного, едва ли держащегося на ногах Гавриила. — Что, домой хочешь, мальчик мой? К мамочке? Боле гадкими Небеса не мерещатся? Чистые, порядочные, подконтрольные — не мерещатся? Ведь ныне пред тобой мир без Бога, и во граде во всяком картина похожая, во всяком обществе человеческом одни да те же законы правят, на невежестве да греховности зиждятся. — Пошёл к чёрту! — прорычал Гавриил, кулаки стиснув да глядя на мучителя злобно. — Чтоб ты сдох! Чудовище мерзкое! Гад! Тварюга! — Да почто же ты так на меня злишься, — ухмыльнулся лукаво Бельфегор, изогнув бровь. — Ежели сам всему виной? Осёкся Гавриил, замолчал поражённо, на шаг отступил, таращась на архидемона испуганно, а тот объяснил любезно: — Это же ты, мой мальчик, задумал побег с Небес, ты увлёк за собою товарищей — и куда ты привёл их, спесивец? В чём вина их пред тобою, что обрёк ты их на мучения страшные? По твоей лишь вине страдают они ныне, по твоей лишь вине искалечены духом да телом, это ты распорядился так своевольно с их судьбами, это ты всему виной, только ты! Сжалось сердце немыслимо во грудной клетке тотчас, будто всё там тисками сдавило да выкрутило, попятился Гавриил бедный от архидемона прочь, за голову схватился отчаянно, пальцами дрожащими стиснув растрёпанные белые волосы, замотал головой перепуганно, прохрипел: — Нет!.. Нет!.. Нет!.. — Ты ведь сам сделал выбор, — улыбался Бельфегор снисходительно, любуясь истерикой этой. — Вот свобода, о коей мечтал ты. Выбор самой свободной воли. Ведь нет на свете места, хуже Небес. Не правда ли? — Это…не я!.. Не я!.. — шептал Гавриил хрипло, едва ли держась на ногах да таращась пред собою дико. — Я…не хотел… Это не я!.. — Это ты, — кивнул Бельфегор с ухмылкою. — Это ты всему виной. — Это ты всему виной! — встрял король человечий, захмелевший изрядно да бокалом взмахнувший нетрезво. — Это ты всему виной! — раздались голоса отовсюду насмешливо, всё пуще зазвучали да слаженнее, руки вскинулись ввысь, указуя на Гавриила бедного. — Это ты! Это ты! Это ты всему виной, это ты! Полились слёзы горькие по щекам Гавриила невольно, закрылся мальчишка горестный от рук сих да от возгласов, зажмурился, едва не рыдая, да и пал на колена бессильно, скуля да всхлипывая от жгучести лютой, что всё собою пожгла во груди, и будто громом оглушал дикий хохот надменный, что отовсюду зазвучал на пару с обвинением страшным, мерещилось, словно пол накренился да рушится, поплыло пред глазами всё да размазалось в пятна. «Когда б не я, — зудело в мыслях упорно, отчаянно. — Ничего бы не случилось и впрямь… И улыбчивым обыкновенно был бы Мелкий, без взгляда сего жуткого, без безумия во глазах разноцветных… Рафаил был бы прежним, спокойным, чуть робким, но улыбчивым тоже, да с целыми, здравыми крылами… Когда б не я… Когда б не я!.. Когда б не я!.» Не чувствовал Гавриил бедный, как стаканы да бутылки стеклянные разбивались подле да попада́ли порой по нему; согнулся он горестно, руками себя обхватив да в ковёр ворсистый лбом уткнувшись, хрипел да плакал отчаянно, ибо сполна уразумел, сколь ужасную ошибку соделал, когда на эмоциях с Небес порешил бежать, дабы скрыться от всего ненавистного, позади оставить навеки, вместо того, чтобы бороться отважно да устремиться изменить всё к лучшему; о, когда б не его треклятые эмоции, не обида его лютая на архангела златоглазого, на чины, на Бога, не случилось бы беды сей страшной, непоправимой, роковой, с Уриилом жизнерадостным, с Рафаилом рассудительным, и с ним самим, от беды меньшей по итогу привёдшим товарищей к большей. …Видать, утратил Гавриил сознание вскоре, ибо далее особливо ничего и не помнил. Очнулся он на кровати привычной да прикованным ко кроватной спинке. В себя придя потихоньку, приподнялся он малость, на боку левом лежавший, лицом к окнам, сел кое-как, мутно пред собою глядя, повернулся затем невольно да и вздрогнул тотчас, оробел, сжался испуганно, ибо с иной стороны кровати Бельфегор сидел ухмыляющийся, облокотившись о колена, глядел на мальчишку мирно, голову склонив чуть на бок да сквозь прищур лукавый багрянцем очей посверкивая. Участилось тотчас дыхание Гавриила бедного, судорожным стало, сбивчивым, будто вот-вот он задохнётся и вовсе; отвернулся пленник измученный от архидемона страшного, рукою закрываясь невольно, посторонился слабо, опустил голову, дрожа да глядя пред собою потерянно, горестно, и сидели во молчании общем они время некое, покамест не произнёс Бельфегор ласково, ровно: — Иди ко мне. Замотал Гавриил головою в панике судорожной, лишь пуще отодвинулся прочь, и глас архидемона низкий да бархатный будто лезвием вострым прошёлся по сердцу, вонзился стрелою безжалостной, мурашками да хладом по спине пробежал по крылатой. — Гавриил, — окликнул пленника Бельфегор мирно, взгляда с него не спуская и вовсе; о, но сколь же невыносимо было слышать имя своё из сих жестоких, надменных уст, что с именем этим совместно шепчут речи срамные на ухо в момент совокупности гадкой, что впиваются поцелуями мучительно, будто не целуют и вовсе, а карают да пытают за что-то!.. Не ответил Гавриил на оклик настойчивый, всё сидел отвернувшимся и далее, но заслышал да ощутил вскоре отчаянно, что забрался Бельфегор на кровать неспешно да рядом сел, справа, в близости шибкой, тревожащей сердце измученное. Наклонился к мальчишке белокрылому архидемон с улыбкою недоброй да ласковой, будто хищник какой к добыче примеривался загнанной, и вздрогнул Гавриил тотчас, когда рука грубая по щеке его огладила нежно. — Что бархат, — улыбнулись уста лукавые, ощущая касанием гладкость невинной кожи. — Любопытно поглядеть будет, каким же станешь ты, мой мальчик, когда пройдёт возраст чудесный сей да сменится взрослением конечным. Я буду ласков… — он придвинулся ближе, вплотную, водя пальцами по щеке да губам Гавриила скорбного да глядя на него сверху вниз, макушку одарил дыханьем жарким. — О, что за уста… — стиснул Бельфегор пленника бедного за горло, развернул голову его к себе, запрокинув чуть, да поцелуем горячим в губы его приоткрытые впился, а Гавриил изогнулся печально, глаза зажмурив, да ощутил, как кладут его на спину мягко, неспешно; вдавил его Бельфегор собою во кровать мятую, нависнув сверху да вплотную, поцелуя своего не прекращая покамест, огладил плечи Гавриила нагие, тряпицу с поясу его стянул, бёдра да колена засим ощутил касанием жарким; закончив поцелуй, отстранился Бельфегор лукаво, приподнял ножку Гавриила левую, за лодыжку держа мягко, да устами приник к бледной коже, с упоением подымаясь выше; едва слышно поскуливал Гавриил измученный, ощущая поцелуи срамные эти, не глядел на мучителя, в потолок устремив взгляд горестный да руки прижимая ко груди, почувствовал вскоре, как припал архидемон поцелуями к обнажённому дрожащему животу его, пухленькому уже во времена те, округлому слегка да мягенькому. Стиснул Гавриил Бельфегора за ткань одёжи на плечах его судорожно, задыхаясь под сими ласками да жар рук грубых на талии ощущая сполна, а затем прошептал едва слышно, дабы так хоть на время остановить напор мучителя ласкового: — Обожди… Я… Вопросить хочу одно… Услыхал Бельфегор распалённый сию просьбу, не сразу, но прекратил свои ласки, упёрся руками сильными во кровать, по бокам от Гавриила скорбного, изогнул бровь с улыбкою, дыша тяжело, разгорячённо: — Вопрошай, мой мальчик!.. Разве могу я отказать такой прелести?.. — Эт-то… — мальчишка замялся, взгляд отведя, сдвинул брови затем, собираясь так с духом, да и спросил тихо, ровно: — Мелкий… Ну, Уриил… Молвил про фокус… Расплылся Бельфегор в улыбке лишь пуще, будто обрадованно, прищурился нежно, но ничего не ответил покамест. — Что это за дрянь?.. — закончил вопрос Гавриил, взглянув на архидемона несмело. — Что из себя такое?.. — О, любопытное золотце!.. — улыбнулся ему Бельфегор ласково. — Мал ты ещё, как и друг твой, вот возмужаете — тогда и зайдёт о том речь… — Он сказал… ты ему показал…как-то… — Хочешь узреть тоже?.. — Н-ну… — вряд ли то было идеей хорошею, разумел это Гавриил превосходно, но ответа его Бельфегор дожидаться не стал, ухмыльнулся он, с кровати поднялся, встав, да в ладоши вдруг хлопнул невозмутимо, требовательно; и тотчас ввели трое рогатых прислуг во комнату сию мальчишку некоего, возрасту с Гавриилом одного, однако же человечий то был мальчишка, без крыл да без рогов, с испугом воззрился он на Бельфегора да на Гавриила разом, дёрнулся слабо, руки скованные устремившись высвободить, но сдержали его порыв рогатые без труда всякого, скалясь в улыбках насмешливых, жутких. — Поглядишь заодно… — обернулся архидемон к Гавриилу растерянному, — …что станется с равным тебе по летам. Правда, морить его пришлось гладом долго, дабы ничто не препятствовало, ни во чреве, ни в местах иных. Подошёл он к мальчишке пленному, перепуганному, заплаканному, за власы тёмные да короткие схватил его да на постель тотчас бросил, поперёк да ликом книзу, и посторонился Гавриил невольно, ко спинке придвинулся ближе, глядя на мальчишку человечьего напряжённо да во смятении некоем; а тот повернулся к нему с усилием, от боли морщась, взглянул на него с мольбою жуткой во взгляде измученном да прошептал еле слышно, отчаянно, хрипло: — Помоги, пречистый!.. Помоги!.. Но более ничего не сказал пленник бедный, ибо Бельфегор подошёл к нему сзади, на колена поставил рывком, одёжу задрал скудную, забросив на спину, да свою развязал уверенно; да миг спустя криком жалобным огласилась комната сия невеликая, когда единство воцарил Бельфегор с мальчишкой, вторгаясь собою безжалостно на глазах у Гавриила безмолвного. — А теперь гляди, мой мальчик, — возвестил архидемон с улыбкою, взглянув на Гавриила лукаво. И задрожал вдруг мальчишка человечий, согнулся судорожно, хрипя да стоны издавая бессильные, во все глаза Гавриил на него таращился, разумея, что нечто явственно не то происходит ныне, стократно более жуткое, чем иное доселе; и возросли вскоре стоны да плач отчаянный, во крики переросли настоящие, хриплые, страшные, ломало мальчишку люто, в жар бросало, дрожать заставляло да мучиться, но то, что далее случилось за этим, не позабыть Гавриилу и вовеки отныне: отчаянный, жуткий да горестный крик, исполненный болью лютою, огласил собою стены спаленки невеликой этой, и в ужасе закрылся Гавриил руками, узревший то, чего вовек бы не видел и вовсе; кровь алая забулькала да оросила собою одеяло измятое, смешок Бельфегора раздался засим под хрипы горестные: «Фокус-покус, мой мальчик!», — но ничего более Гавриил не видел, на подушки он бросился, уткнулся в них ликом, закрываясь руками да крылами, там свернулся калачиком да так и лежал отныне, глядя в плотную ткань подушки поражённым, диким, испуганным взглядом да уши руками зажимая усиленно. Грех… Грех… Заполонил он собою стены городов человеческих, сердцами овладел безраздельно, невежд соблазняя страстями приятными, лёгкими… Что же горе чужое так сладко для тебя, человек?.. Что же жажда возвыситься да управить сторонними судьбами так приятна тебе пуще благости?.. «Не убий, — звучал в голове глас Михаила златоглазого, мудрого, наставляющего учеников своих на путь добродетели. — Ибо жизнь душе живой не тобою дарована, не тебе и отнимать её. Всякая душа живая, коли жива, право на житие это имеет аки ты, и жить жаждет так же; свобода твоя попирать не должна чужую, а чужая не должна попирать твою подобно, и распорядиться чужою свободой твоя свобода не имеет права. Возлюби ближнего! Он такой же, аки ты, но со своею дорогой, душа его жива да разумна, и чувствовать могуща аки твоя, уразумей стороннюю душу да прими как родную, ибо все мы братья друг другу да семья единая, созданные Господом нашим равно, под сводом небесным аки под крышею дома единого живущие вместе, благость да добродетель в мир да друг другу нести обязанные, ибо зло да ненависть разрушительны для духа любого, к разрухе влекут непременно. Не кради! Что не твоё, то чужое, его житие наполняющее, имущества чужого не желай, ибо имущество бренно да не имеет пред Вечностью веса, но огорчишь имущего деянием этим, живую душу расстроишь злом соделанным; Не прелюбодействуй! Ибо блуд есть соитие не любовное, но звериное, в жажде возвыситься властью, в жажде плотских утех, не духовных, эгоистичное помыслом да разрозненное духовно, чувственно, в единстве телесном, физическом; Не лжесвидетельствуй! Ибо ложь есть неправда да искажённая истина, путающая умы да правду истинную под собой погребающая…» Звучал да звучал глас Михаила строгого из памяти в мыслях Гавриила разбитого, что лежал на кровати, к спинке прикованный, да силился справиться с болью немыслимой, что всё нутро сердечное сковала да не давала вдохнуть, навечная, казалось, да таковая по крепости, что и вовсе будто бы никогда не закончится; Бельфегор ушёл давно, унесли и мальчишку человечьего следом, от коего ныне лишь пятно кровавое осталось на одеяле измятом, на которое стремился Гавриил не бросать ни единого взгляду. Всплывали поминутно в сознании лики друзей улыбчивых, весёлых вместе, Михаила строгого, что улыбался тепло да сдержанно, посверкивая златом пронзительных глаз, дни солнечные во граде Небесном светили из памяти ярко да благостно, и дети чиновничьи, что ухмылялись из мыслей попутно, не были более угрозою, по силе прежнею, да и вовсе угрозою не были, пустые, ничтожные, жалкие; воспоминания всяческие одолевали Гавриила измученного, и не было конца сему процессу, крутилось всё водоворотом пёстрым в голове гудящей да мутной, покамест не сверкнуло из гущи этой злато-бронзовым блеском трубы музыкальной внушительной. И ёкнуло нечто тотчас во груди у Гавриила при отблеске этом, ибо сразу слова Бельфегора тут же вспомнились, забирающего трубу с собою: «Нам шума не надо»… Шума? Не надо? Им? Шума?.. И прояснился тогда взгляд Гавриила уставшего, заморгал мальчишка, опомнившись будто, нахмурился задумчиво, пошевелился, а после медленно сел. Сжалось во груди сердце отчаянно, но не бессильно, а будто воспламенившись да воспрянув, ведь уразумел Гавриил в одночасье, как бежать из места этого надобно. А уразумев, ожесточился, посерьёзнел, собрался, скорбь из взгляда сменилась вдруг твёрдостью, ибо разве же можно рабом безвольным на цепи сидеть далее? А Уриил? Рафаил? Доколе можно их далее мучить?.. — Я виноват… — проговорил Гавриил тихо, мрачно, глядя пред собою взором решительным. — Я вас сюда привёл, сам не ведая… Но я же вас отсель и выведу. И затеял тогда Гавриил думы нелёгкие, с духом собираясь да о том размышляя, как выбраться из комнаты сей да трубу себе заполучить обратно; Бельфегора же теперь боялся он пуще прежнего, лишь тою мыслью себя теша, что «фокус» свой архидемон и впрямь покамест на нём, Гаврииле, не будет испытывать, до возрасту зрелого, как сам он молвил. Но однажды нашёл в себе силы Гавриил запуганный да измученный, дабы вопросить Бельфегора о трубе своей. — Волнуешься о своей игрушке? — ухмыльнулся архидемон, поглаживая мальчишку белокрылого по волосам растрёпанным, когда подсел к нему на кровать с обыкновенным помыслом. — Спрятана она у меня, в кладовой хранится с иными находками, никуда не денется!.. Из разговоров дальнейших на протяжении эдак месяца узнал Гавриил по итогу, на коем этаже Уриила держат, на коем — Рафаила, да где кладовая треклятая эта, о том да ином оговаривался Бельфегор в рассказах, и вовсе любящий поболтать с крылатым пленником, будто более болтать ему не с кем, всякое поведал о мире наземном, о быте людском да о Тьме своей тоже; запомнил накрепко Гавриил всё узнанное да дня особого ждать принялся усердно, продумавший всё наперёд да прикинувший: в день ожидаемый повелел Бельфегор слугам своим отвести Гавриила в комнату ванную, дабы омыть да привести в вид божеский (сей распорядок раз в семь дней исполнялся исправно), а сам возвестил, что отойти ему надо по делам да заботам, да и удалился вскоре и впрямь. Гавриила же трое рогатых за цепь повели до ванной, и едва достигли они угла коридорного некоего, что мальчишка для себя заприметил заранее, — схватил Гавриил резко с тумбочки ближней канделябр тяжёлый да и огрел со всех сил имевшихся по рогатой голове впереди; пал прислужник с хрипом кратким, да другие двое нагрянули тотчас, но схватка сия длилась не шибко и долго, ибо на злобе своей неистовой быстро Гавриил с ними справился, уложил бесчувственными наземь. Отныне да первым делом надобно было друзей из неволи их вызволить; порылся Гавриил в ящиках шкафов да тумбочек, что в коридорах стояли зачем-то да вещами всяческими были заполнены, нашёл в итоге нож некий вострый — не шибко великий кинжал, — спицу тощую да невесть для чего предназначенную, поковырял основательно и тем, и другим во замке на окове усердно, да в итоге и вышло раскрыть замок сей прочный, поддался механизм несложный, но крепкий, да отверзлась окова треклятая, которую тотчас спрятал Гавриил в один из шкафов с глаз долой, дабы не уразумели рогатые побега его ранее времени. Засим, устремился он по коридору вперёд уверенно, ведая точно, куда ему нынче надобно, поминутно скрывался за углом али шкафом, когда заслыхивал, что шествуют где-то окрест рогатые, направляясь ему навстречу, и не было страха в сердце его, нещадно колотящемся, робости да смятения никоих не было, лишь решимость отважная горела во глазах измученных, очерченных тенями тёмными. Добравшись до первой двери, припал Гавриил ухом ко тверди её да прислушался чутко, дабы уразуметь, есть ли кто-то нежеланный там ныне али нет; но звуков никоих из комнаты этой не было, и принялся тогда мальчишка бесстрашный замок вскрывать предметами найденными, минуту-иную возился до щелчка характерного, дверь приоткрыл осторожно, во слух обращённый весь да серьёзный, взглянул в комнату тотчас. Иною была сия комната по обстановке малость, хоть и сходная, да инаковость, впрочем, была лишь в расстановке мебели схожей, кровать напротив стояла, в углу правом, одной стороной к одной же стене, изголовьем — к стене другой; на кровати Уриил тщедушный лежал, свернувшись комочком, глядел в никуда взглядом недвижимым, и по плечам лишь тощим, вздымающимся едва при дыхании, понять было можно, что жив он всерьёз, а не помер. — Мелкий!.. — подбежал к нему Гавриил быстро, дверь за собою прикрыв, подался к другу встревоженно, за плечо потряс аккуратно. Тот отреагировал не сразу, с минуту ещё лежал, а после заморгал как-то странно, голову приподнял чуть, на друга воззрившись растерянно; да и тотчас слёзы горькие ручьями полились по щекам его впалым, руки дрожащие к Гавриилу протянулись моляще, а уста пересохшие молвили шёпотом слабым: — Забери!.. Ничего на это Гавриил не ответил, едва ли живой от сердечной тягости, окову взламывать он сходу принялся, бранился да злился в процессе, терзая замок тугой, но в итоге осилил, с шеи тощей урииловой сдёрнул тяжёлый обод, бросил прочь да и обнял друга сходу, крепко, с ним вместе сев на кровати измятой; уткнулся Уриил в плечо своего спасителя, руками слабыми обнял, и сидели они так время некое, позабыв, что поторопиться бы надо, глядели пред собою безмолвно, Гавриил — тяжело да мрачно, Уриил — печально, измученно. А затем вопросил мальчишка тщедушный в тишине гробовой да звенящей: — Бог ведь накажет их, правда?.. Ёкнуло тотчас во груди Гавриила после слов сих печальных, наивных, помедлил он малость с ответом, поглаживая друга по спине исхудалой да слабой, а после и ответил спокойно, ровно, лишь хмурясь чуть виновато при этом: — Накажет, накажет, Мелкий… Всех накажет… Точно… — Коли он не накажет… — прошептал Уриил печально, — …накажи тогда ты. Нахмурился Гавриил лишь пуще, оглаживания не прекращая чуткого, призадумался о своём о чём-то да и кивнул затем уверенно, молча. …Из спальни сей сумрачной вдвоём уже устремились друзья по коридору далее, и поначалу едва поспевал Уриил за Гавриилом быстрым, пуще него ослабший во плену да поминутно отчего-то вновь начинающий плакать, да затем воодушевился поболе, уразумев, что лишь усилиями собственными смогут они отсель удачно выбраться, и отныне старался изо всех сил оставшихся, Гавриила безотказно слушался, когда приказывал тот сигать за шкаф али за угол немедля, да за край тряпицы его держался всё время, будто мысля, что коли отпустит, — то вновь утратит, вновь расстанется с другом. А нечисти ныне немного в коридорах сих было, да оттого, что не «приёмный» был день, для посетителей закрытым нынче заведение было это, ибо, видать, и от греха отдых нужен порою, как и от всякого иного занятия; но разумел Гавриил серьёзный, что торопиться шибче надобно впредь, ибо вот-вот подымут тревогу рогатые, наткнувшись на избитых охранников, али те сами очнутся вскоре да и ринутся за беглецом в погоню; но покамест Бог миловал, и, миновав сеть коридоров извилистых, будто какой лабиринт, достигли мальчишки двери нужной. И вновь с замком Гавриил возиться принялся, а лишь только открыл — сиганули друзья тотчас внутрь, за собой прикрыв дверь деревянную, да и узрели Рафаила скорбного на кровати слева, что в углу стояла да изголовьем ко стене напротив; а узрев — обомлели да застыли в ужасе диком, ибо крыл, ободранных доселе, не было более и вовсе, лишь обрубки какие-то из спины стройной да окровавленной топорщились. Поднял Рафаил голову, сидящий обхватив колена да уткнувшись лицом в них, посмотрел на друзей очами заплаканными, светлыми да печальными немыслимо, и тотчас дёрнулся было встать да к ним броситься, но окова на шее не пустила, лишь цепью натянувшейся звякнула. Кинулся тогда Гавриил к нему немедля, замком оковы сей занялся основательно, кинжалом усердно орудуя, и поддалась она вскоре, отверзлась, спала, освободила из захвата железного пленника молчаливого да изнурённого; но не заплакал Рафаил от чувств нахлынувших, рассыпаться в благодарностях не принялся, вскочил он с кровати немедля да Гавриилу молвил слово единственное: — Веди! Кивнул тот, брови сдвинув серьёзно, да прочь из комнаты сей устремился далее, увлекая за собою товарищей, но зазевался малость, опасности не услыхавший вовремя, за угол завернул очередной да с рогатыми нос к носу столкнулся; и не успел даже уразуметь Гавриил толком, как выскочил вдруг вперёд него Рафаил неожиданный, собою закрыв его смело, да в тот же миг взмах когтей длинных да вострых разбередил спёртый воздух собою; вскрикнул Рафаил кратко да горестно, схватившись за лицо да согнувшись, но далее Гавриил подоспел на помощь, налетел на врагов с кинжалом, страшно бился с пятерыми сими меж узких коридорных стен, но то ли ловчее был, то ли меньше да по причине сей и манёвренней, то ли рогатые прислужники эти не шибко разумели науку боя, ибо всех положил Гавриил озлобленный, никого не оставил живым. — Раф! — бросился он к другу раненому с Уриилом вместе, что доселе за углом робко прятался, руку протянул настойчиво, дабы оказал Рафаил, что с лицом его сталось. А тот выпрямился горестно, морщась от боли жгучей, отнял руку от лица окровавленного, и увидали товарищи в ужасе, что чрез уста его справа кровавые полосы тянутся, глубокие раны алеют, кровоточат нещадно да люто, срываясь каплями багряными вниз. — Твари… — процедил Гавриил злобно сквозь зубы сжатые, и всякий раз чудилось, что от злости таковой, нутро сжигающей, и очи его с кругами чернеть начинали пуще. — Спасибо тебе, брат, — поглядел он Рафаилу во глаза печальные да светлые твёрдо. — За защиту. — За тебя я горой, — ответил Рафаил ровно, отирая кровь со рта кулаком. — За вас обоих, — добавил он, окинув товарищей взглядом серьёзным. Обменялись мальчишки взорами красноречивыми да уверенными, а после во шкафах ближних рыться кинулись, дабы оружие найти подходящее, и образом сим Рафаил нож столовый из ящика выудил, а Уриилу вилка досталась какая-то, ибо более ничего в шкафах не было, как и времени у беглецов лишнего, впрочем. — Куда теперь? — пискнул Уриил встревоженный, взглянув на Гавриила сурового опосля. — За трубой моей, — ответил тот уверенно, удивлённые взгляды в ответ узрел, пояснил с ухмылкою мрачной, косою: — Так дунуть надобно, чтобы громче всего на свете. Тогда лишь услышит Небо, тогда лишь обрушится вниз. Уразумели друзья слова эти, кивнули одномоментно да и за Гавриилом следом немедля бросились, и на пути своём не раз ещё рогатых встретили, да всякий раз на них бросались отчаянно, и даже Уриил ослабший так яростно орудовал вилкою, свободы да спасения жаждущий, что всякий враг, казалось бы, стократно взрослый да сильный, нежели мальчишки какие-то малые, падал сражённым наземь, не могущий, тем более, атаковать как следует меж узких коридорных стен. Не ведали мальчишки, сколь в коридорах этих нечисти бродит и вовсе да есть ли у неё какие-либо средства окромя когтей, кулаков да клыков собственных, не ведали также, где выход из блудилища мерзкого да найти ли его и вовсе, ибо непростой он, этот выход, тьма там клубится да сгущается, но коли есть лестницы каменные меж этажами, знать, на крышу одна из таковых точно выведет, туда-то бежать и надобно. Но прежде ко кладовой обозначенной стремились мальчишки со всех ног, отчаянные, измученные пленом страшным, окровавленные, в синяках все да ссадинах, с дыханием сбившимся да с диким стремлением выжить, сбежать из неволи тягостной, да благо ведал Гавриил направление верное, запомнил прочно да не медлил ни секунды и вовсе, ибо знал он, что донесут Бельфегору ушедшему, оповестят о напасти случившейся, и вот тогда-то нагрянет опасность, ибо что эти мелкие рогатые прихвостни? Только жалкая, слабая свора! Лишь он, Бельфегор, опасен здесь, лишь он угроза, бежать от него нужно скорее, опередить его, добраться до кладовой как-то прежде да там уж прочь устремиться до лестниц!.. Да вскоре и предстала перед мальчишками, что от погони очередной отбились попутно, дверь деревянная да массивная, на замок закрытая да железом обитая для крепости пущей. — Она? — вопросил Уриил тихо. — Угу, — ответил Гавриил, к замку подойдя ближе да осматривая его внимательно. — Без стражи? — хмыкнул Рафаил, отирая струйки крови с подбородка небрежно. — Без печатей? — Печатей? — обернулся к нему Гавриил. — Я читал… Науки таковые есть. Чудотворные. С материей на уровнях тонких управляться умеют да рукой чудотворца знающего. Видать, в мире наземном даже рогатым сие не подвластно покамест полноценно, таковые знания. — Ну и ладно, — и со словами этими заскрипел да заскрежетал кинжал вострый во замке дверном да надёжном, рукою Гавриила правимый. А когда покончено было с ним спустя время, открыли мальчишки дверь обширную да тяжёлую эту да и ступили в помещение просторное, квадратное, вот только простор сей шкафами заставлен был знатно да в беспорядке, а на полках их да и, впрочем, на полу окрест, вещей разнообразных количество несметное покоилось, и обомлели друзья от такового изобилия пёстрого, растерялись, стремясь охватить сие взглядом. — А как же в этом…трубу мы отыщем?.. — произнёс Уриил отчаянно, да и было отчего оробеть тут, ведь попробуй найди средь сего бардака одну-единственную вещь в груде прочих. — Поспешить надо, — бросил кратко Гавриил суровый, первым кинувшись в сие многообразие, да и последовали за ним друзья его тотчас, уразумев правоту его, рыться окрест быстро принялись, дверь за собою закрыв, но копались так недолго, ибо прекратил вдруг Гавриил разрывать очередную груду подле шкафа какого-то, выпрямился, обернулся резко; Уриил с Рафаилом притихли тут же, узрев настороженность друга, дыхания затаили даже. А стены кладовой тем временем содрогались едва различимо, будто что-то надвигалось опасное, неотвратимой угрозою шествовало, всё ближе сгущалось окрест, сила некая, мощью своею сотрясающая стены прочные, каменные. — За шкафы! — скомандовал Гавриил тут же резко, и кинулись мальчишки за полки эти высоченные прятаться, да и вовремя: раскрылась дверь деревянная да кованая разом, с грохотом откинулась прочь ко стене, скрипнув ржавыми петлями, и вошёл во кладовую полумрачную Бельфегор уверенный, солидный, надменный, ухмыляясь недобро да лукаво. — Гавриил! — осклабился он, окинув шкафы взором пристальным, покамест за спиною его маячила рогатая нечисть, растекаясь подле стен да не отходя от главаря своего далече. — О, несносный, дрянной мальчишка! — продолжил Бельфегор с улыбкою ласковой. — Едва я отлучился, как вон чего учудил ты! О, прыти тебе не занимать! Как ловко покромсал ты моих подопечных! — поднял архидемон руки чинно да захлопал в ладоши степенно, и хлопки эти редкие, размеренные, медленные, аки гром звенели в ушах Гавриила измученного, что за одним из шкафов затаился да глядел пред собой напряжённо. — Но поиграли и будет! — закончил аплодировать Бельфегор насмешливый, рукою махнул прислужникам незаметно, а те уразумели да, стараясь не шуметь особливо, меж вещей да вдоль стен пробираться всё далее начали. — Возвращайся в своё гнёздышко, птенчик! Во кроватку, на перинку мягкую! Да приятелей своих не забудь! Повернулся Гавриил влево невольно, взглянул на скрывшихся за соседним шкафом Уриила да Рафаила встревоженных, Уриила дрожь колотила болезненная, Рафаил же спокоен был, лишь взволнованно хмурился. Хмыкнул Бельфегор тем временем, ответа не дождавшись никоего, да тактику сменил вдруг умело: — Уриил! Солнышко! — позвал он мальчишку тщедушного ласково. — Выйди к дяде, не таись понапрасну! Ты возлюблен и нужен, так не смей же меня разочаровывать! Сглотнул Уриил дрожащий нервно, руками себя обхватив, постоял так с минуту, словно бы борясь отчаянно, но затем вдруг не выдержал, будто разом утратив рассудок, да и шагнул из-за укрытия к ужасу товарищей лютому. И более тогда не стал Гавриил таиться, уразумев, что отныне лишь действовать надобно; бросился он к Уриилу отчаянно, злобно, наземь его повалил в тот же миг, да и вовремя, впрочем, ибо сверху прыжком пронеслось несколько тварей рогатых ощерившихся, устремившихся схватить крылатого пленника да в неволю прежнюю вернуть опосля; пали мальчишки наземь с грохотом, повалив собою множество вещей окрестных да разбив статуэтки какие-то с вазочками, но вскочил Гавриил моментально, с Рафаилом вместе от рогатых отбиваться принялся, махая кинжалом отчаянно да защищая Уриила тщедушного, что скорчился в груде барахла сего пёстрого да плакал горько, закрывшись руками да сжавшись в клубочек скорбный. А Бельфегор стоял покамест да глядел на схватку эту с улыбкой довольною, услаждаясь любопытным зрелищем да видом Гавриила озлобленного, разгорячённого битвой, неистового да беспощадного воистину, тем любовался, как ловко снуёт белокрылый мальчишка меж рогатыми оскаленными да страшными, как хладнокровно кинжалом орудует, будто воин какой настоящий. Да и Рафаил-то, на удивление, отважно да смело бился совместно с товарищем, а ведь казалось, что робок парень чернокрылый, отпора давать непривыкший, — но нет, будто нечто в одночасье переменилось в нём шибко, и робости былой более не было, хлад некий воцарился вместо робости этой, таковой хлад, что без страху да без сомнения режет врагу глотку разом, не дрогнув рукой ни на миг. А тем временем Уриил, наконец, в себя пришёл получше, плач прекратил да смирил дрожь больную, в груде вещей разнообразных лёжа да глядя пред собою потерянно; приподнялся он чуть, обернулся опасливо на битву, опустил затем голову устало, отдышаться стремясь отчаянно, будто после какой погони, а затем вдруг и замер, опешив, ибо там, невдалеке совсем, всего-то в тройке метров от мальчишки тощего, знакомо да отчётливо златом сверкнуло из кучи добра несметного: раструбом внушительным труба гавриилова сквозь общность сей кучи проглядывала, брошенная сюда некогда столь неучтиво да небрежно. Вытаращился Уриил на находку дико, а после и кинулся к ней молнией, судорожно, едва ли не ползком, быстро подобрался к трубе злато-бронзовой, заплетаясь руками в вещах разбросанных, схватил раструб бешено да выдернул инструмент из груды сей, шум подняв сим знатный. Отвлёкся от Гавриила Бельфегор беззаботный, перевёл взгляд на Уриила, да тотчас и улыбка с уст его сошла мигом, едва увидал он, как развернул мальчишка трубу мундштуком к губам. — Стоять! — рявкнул архидемон, бросившись к Уриилу будто в панике некоей. Обернулся и Гавриил, услыхав сей возглас грубый, да тотчас и полоснул его некто из рогатых по плечу когтями; отшатнулся мальчишка, зашипев злобно от боли жгучей, рассёк воздух кинжалом вострым в ответ, последующий удар упреждая, да и кинулся прочь, до Уриила беззащитного, слабого. А тот завидел, что несутся к нему аж двое, да медлить не стал, вдохнул поглубже да и дунул во трубу со всех сил; и тотчас замерли Бельфегор да Гавриил растерянно, затормозили, остановились как-то единовременно на вместе, ибо ни единого звука не издала труба внушительная, молчаливой осталась да немой. Опешил тогда Уриил бедный, воззрился на Бельфегора в ужасе, а тот, невдалеке стоящий, расплылся в улыбке недоброй тотчас да и шагнул к мальчишке тщедушному неспешно, уверенно. Но опомнился Гавриил, опрометью бросился к товарищу, прежде Бельфегора достиг его да трубу из рук выхватил, да затем за руку Уриила смятённого прочь рванул, в сторону, наградив архидемона надменного взором красноречивым, злобным. — Ну куда же вы? — протянул тот, усмехнувшись да развернувшись им вслед; Рафаил тем временем к друзьям поспешил присоединиться, за ними следом немедля ринулся. — Молчалив ныне глас трубный, Гавриил! — услыхал белокрылый мальчишка уверенное да насмешливое вслед. — Куда же ты тогда, мальчик мой? Иных путей отсюда нет! — Мешают стены с потолком! — бросил Гавриил удивлённым товарищам тихо, на оклик Бельфегора не ответив ни слова. — В них скверна зиждется, да сильная шибко! На крышу!.. Не услыхал Бельфегор словес сих с расстояния, однако уразумел и без того, помрачнел заметно, ибо с завидной прытью вынесся Гавриил во дверь кованую, целенаправленно, столь, будто разумеет выход единственный точно; и сверкнули очи архидемона багряные, звериные, опасностью лютой, сузив в щёлки узкие зрачки змеиные пуще прежнего, а толпа рогатая, чёрная силуэтами да оскаленная страшно, скользнула к нему единою громадой, заклубилась позади да сплошною пеленою предстала, мельтеша да взмахивая сотнями когтистых рук. …Уверенно да быстро неслись Гавриил, Уриил да Рафаил к углу коридорному, туда, где ступени лестницы зачинают путь ввысь, на этаж верхний, где в углу ином продолжаются далее, да невесть сколь и вовсе-то этажей в этом здании странном, но всяко конечный имеется, таковой, откель ведёт наверх последняя лестница, на крышу открытую стремит свой путь. Но недолго бежали в покое сравнительном друзья запыхавшиеся да уставшие, ибо загрохотало вдруг позади нечто, завыло гласами страшными, таковыми, будто мужи скорбные стенали на низких частотах, да стены сотряслись коридорные под воем сим да под грохотом, задрожали на пару с полом; обернулись Гавриил, Уриил да Рафаил одномоментно, не останавливаясь ни на миг, да и узрели в ужасе, как вывалилось, выскользнуло, выхлынуло из-за угла коридорного позади нечто страшное, чёрное, из рогов да рук когтистых множественных соделанное, огромное да неистовое во своём рвении зверя; скрежеща да загребая руками несметными, врезалось чудище сие во стену напротив, растеклось по стене сей до потолка, стенать не прекращая жутко, обратно воедино собралось, обернулось затем всё разом на беглецов перепуганных да зажгло во черноте своей две точки багряные, очи страшные, зрачков во глубине исполненные, хоть и не видно на первый взгляд; да тотчас и бросилось чудище это за мальчишками быстро, будто паук какой, перебирая конечностями множественными по полу да стенам беспорядочно, бешено, да таращась из тьмы своей двумя багряными точками. Завопил Уриил в ужасе лютом, сжал крепче Гавриила за руку, а тот отвернулся от зрелища страшного тут же да пуще прежнего ломанулся по коридору далее, трубу драгоценную ко груди прижимая с кинжалом на пару да глядя вперёд взглядом диким, испуганным; Рафаил же не завопил да не испугался шибко, всё так же бежал подле товарищей, и только брови его нахмурились пуще да взор лишь серьёзнее стал. Вынеслись друзья на клетку лестничную, рванули по ступеням каменным ввысь, перепрыгивая чрез ступеньку да подымаясь усердно, ежели вдруг спотыкались да падали, а чудище страшное втиснулось во проём дверной кое-как, чуть замедлив свой ход, да и поползло затем по ступеням стремительно, и лишь то спасало крылатую троицу ныне, что тормозили демона сего изгибы пролётов лестничных да узость лестницы каменной, не шибко великой. — Тебе не уйти от меня, Гавриил! — прогрохотало за спинами беглецов отчаянных, а руки когтистые, множественные, неистовые, всё старались за крыла схватить их, когтями загребая воздух. — Обожди, ну обожди, мой мальчик! — врезалось чудище, стенающее гласами множественными, во стену очередную на пролёте лестничном, когтями заскрежетало по полу да за мальчишками устремилось безумно. — Ведь мира прежнего давно уже нет! Его и не было, милый, и не было! Почто стремишься до него ты упорно?! Я показал тебе мир! Чудесный мир! Светлый мир! Настоящий, он мой, он твой! Обожди, ну обожди, золотце! Позволь мне!.. до тебя!.. коснуться!. «Услышь меня, услышь, услышь!» — раз за разом повторял Гавриил мысленно да невесть кому, в панике глядя вперёд да выбиваясь из сил постепенно, ибо долог подъём был да тяжек, из одного коридора до иного, с одной да до другой лестницы каменной. — «Прошу, молю, заклинаю, услышь!» — Куда ты, мальчик мой?! — грохотало позади без умолку, да слышно было, как скрежещут когти несметные по камню ступеней хладных, а гласа мужей стенающих всё воют да тянут жутко. — Снаружи нет того мира, который тебе бы понравился! Что снаружи, что здесь, он один, и иного нет! Свободный мир! Светлый мир! Чего же он тебе не по нраву?! — Я не могу больше!.. — прорыдал Уриил, из сил напрочь выбившийся да вцепляющийся отчаянно в руку товарища. — На меня прыгай! — рявкнул Гавриил злобно. — Тяжело же! — Тяжело?! Да что пушинка! Подпрыгнул тогда Уриил вперёд из последних сил да обхватил Гавриила за плечи отчаянно, а тот споткнулся невольно, упал, бранясь, расшиб колено о ступень светлокаменную, но тут же кинулся вперёд, стиснув зубы, да с усилием пущим, не медля да не желая сдаваться. Едва ли не схватили руки чёрные да когтистые мальчишек в момент сей нескладный, да Рафаил подоспел, полоснул ножом хладнокровно, и отныне за товарищами бежал, оборачиваясь да отсекая выпады рук загребущих, страшных. — Спасибо!.. — бросил ему Гавриил хрипло на бегу. — Рано, — только и ответил Рафаил на это. — О, несносные, дрянные мальчишки! — наседало чудище неотступное да неистовое, взбираясь по ступеням за беглецами вслед да путаясь во своих же конечностях. — Разве любят вас ваши мамы?! Разве любят вас ваши папы?! Разве Боженька Всемилостивый вас любит?! Да никому не нужны вы, родные! Лишь мне! Лишь мне! Небеса хладны, равнодушны! А у нас — жарко! Жарко! Гори со мной, Гавриил! Гори со мною, мой мальчик! У нас с тобой мир один! Один на двоих отныне! — и разверзлась вдруг из черноты незримого лика пасть внезапная чёрная, вперёд разом выдалась, длинная да топорщащая клыки беспорядочные, вострые, не прямо сидящие, а устремлённые остриями к добыче; воя гласами множественными, взвилась пасть сия дикая, стремясь зацепить беглецов, да так отныне и лязгала клыками вослед, неистово кусая воздух. А воздух сей накалился в одночасье будто, плотным стал, тяжёлым, дыханию поддавался с трудом, и давила сия духота жутко, тяжко, будто там, прямиком из нутра демона громадного, страшного и впрямь Пекло некое разевало пасть сию, полыхая жаром Ада вдогонку; подводили ноги дрожащие да обессилившие, кое-как преодолевал Гавриил ступени одну за одною, с усилием, упрямо, стремясь ни на малость самую не сбавить бега прежнего, рукою себе помогал свободною, от ступеней отталкиваясь порой, в правой же руке держал крепко-накрепко трубу заветную, единственный шанс на побег отсель; и можно было бы устремиться улететь на крылах, с крыши спрыгнув, да прочь поспешить куда-то, вот только не было сил на полёт ни у Гавриила, ни у Уриила тщедушного, а Рафаил…и вовсе не имел боле крыльев, а посему и оставалось надеяться лишь на Небеса далёкие, но услышат ли они, придут ли?.. «Услышь меня!.. — молил Гавриил мысленно, невольно, отчаянно, всё глядя вперёд устало да злобно. — Коли ты есть!.. Коли ты не глух!.. Услышь!.. Услышь!.. Услышь!..» Сколь этажей уже миновали беглецы крылатые? Казалось, коридорам да лестницам и впрямь нет конца, раз за разом огибали друзья коридор очередной, на лестницу выбегая новую, да и будто тем же самым был коридор опосля лестницы, теми же самыми будто бы были ступени последующие, нисколь не отличались от минувших, не приближали будто ко крыше заветной и вовсе. Но о чудо! Иной проход впереди замаячил, дверь некая, деревянная да тёмная, не запертая, к счастью, ибо чуть приоткрытой виднелась; а сквозь щель сию свет дневной пробивался едва, и налетел Гавриил с разбегу на дверь сию, рванул, распахнул да ввалился на крышу бешено, кинулся прочь, бросив нож наземь да трубу подымая устало, вот только будто в одночасье прыти некоей у чудища позади прибавилось, ибо рванулось оно вперёд, Рафаила поглотило собою, на Гавриила с Уриилом нагрянуло, погребло под собою Уриила вопящего, ибо отцепили руки множественные мальчишку слабого от друга, очи багряные, точками из черноты чудовища взирающие, взвились будто, куда-то канули, а пасть чудовищная разверзлась пуще, прочь, раскинулась в изломе этом, и бросился из тьмы сей глубокой на Гавриила падающего Бельфегор оскаленный, будто зверь какой, полыхая багрянцем очей змеиных да протянув к мальчишке руки грубые, ныне — с когтями внушительными, чёрными да жуткими, и тьма за ним тянулась будто паутина али смоль вязкая, единая с его чёрной мантией. Повалил Бельфегор Гавриила неистово, обхватил руками, впиваясь когтями до боли, и захрипел мальчишка белокрылый отчаянно, вырываясь бешено из объятий сих крепких. Распалось чудище жуткое окончательно, рогатые засновали повсюду, Уриила схватили гурьбою, что отпихивался да вопил дико, суча ногами тощими да отбиваясь от бесов в истерике; Рафаил окровавленный пал где-то рядом, продолжая попытки ранить врагов ножом своим, но и нож скоро вырвали из руки его да бросили прочь, в улыбках насмешливых скалясь. — Ну куда ты, куда ты?.. — усмехался Бельфегор, покамест отпихивался от него Гавриил аки безумный, ликом вниз павший да ныне вперёд бросающийся усиленно, упираясь руками во крышу да махая беспорядочно крылами. — Иди ко мне, мой мальчик!.. — когти внушительные, прочные, впились в бока мальчишке бедному, к себе подтянули рывком, и забарахтался Гавриил пуще прежнего, понемногу продвигаясь вперёд под наседающим сверху архидемоном. И уразумел он вдруг, что трубы-то в руке более нет: вскинул мальчишка голову тотчас да и узрел, что при падении откатился инструмент злато-бронзовый прочь, впереди лежит ныне покойно, в паре метров всего-то, недалече. — О, чудесный, беспокойный птенчик!.. — заслышал Гавриил в отчаянии. — Ну пойдём, пойдём, золотце! Поиграли и будет!.. Обернулся Гавриил в панике на Бельфегора жестокого да и узрел над собою лик его близко, и страх невольный стиснул сердце тотчас, ибо пуще прежнего горел багрянец очей змеиных да со зрачками узкими, а улыбка — то истинный оскал зверя дикого, ибо ныне не только клыки были вострыми, а и прочие зубы совместно, да и в целом будто зверь какой был нынче Бельфегор улыбающийся, растрёпанный по причине погони неистовой, разгорячённый, жуткий, ещё пуще опасный да страшный. — Пойдём, пойдём… — настаивал архидемон, подтягивая Гавриила упирающегося к себе, в итоге сгрёб в охапку его с усилием да поднялся затем на ноги, держа мальчишку отбивающегося пред собою, к себе прижав тесно да за торс обхватив его крепко. — Неча гнёздышко покидать малому птенчику… В гнёздышке тепло-о… Уютно… Пойдём, не надо меня злить… Поотпихивался Гавриил ещё время некое, да затем прекратил вдруг, остановился, упёршись ладонями в руки грубые, обвившие его поперёк груди, опустил голову горестно, дыша тяжело, хрипло, да затем и зажмурился горько, а по щекам его дрожащим слёзы потекли отчаянные; ибо не было более сил у мальчишки уставшего, не подымались более руки ослабшие, охрипло да сбилось дыхание напрочь, голова кружилась, раны, в бою полученные, болели страшно, — и близка была свобода ныне, лежала в метрах нескольких да посверкивала златом во лучах вечерних солнц, да только, близкая столь, неимоверно была далёкою, недосягаемой, недоступной и вовсе, ибо что могли мальчишки малые против такой страшной своры рогатых, против сильного, упорного предводителя их? Уставшие, измученные, обессилившие, что могли они нынче против силы несметной?.. — Гавр! — заслышал внезапно Гавриил одномоментные, отчаянные, исполненные муки сердечной вопли Уриила да Рафаила позади. Поникший доселе да и вовсе готовый уж сдаться, очнулся Гавриил вдруг как-то разом, вытаращившись пред собою поражённо, да после и отяжелел вновь взгляд его, помрачнел да решимости исполнился лютой; уразумел мальчишка белокрылый, что несёт его ныне Бельфегор куда-то прочь, на плечо себе беззаботно закинув да мелодию напевая мирную; рванулся Гавриил моментально, оттолкнувшись руками от спины его, вырвался из захвата крепкого, наземь грохнулся да и тут же, на боль невзирая, бросился ко трубе невдалеке, которую отчего-то никто из рогатых не соизволил захватить. — Нет! — рявкнул Бельфегор, оскалившись злобно да ринувшись за ним следом немедля, набросился люто, догнав мальчишку спустя миг, схватил вновь, но не успел соделать иного, ибо Гавриил, вдохнув поглубже, со всех сил имеющихся дунул во трубу злато-бронзовую, зажмурившись да взмыв в воздух в объятиях архидемона жестокого. И глас трубный, мощный, оглушительный, раздался в тот же миг, огласил собою окрестности града Содома, заполонил его стены да улочки, до небосвода донёсся самого; зашипел Бельфегор, выпустил Гавриила из захвата крепкого, зажал руками уши невольно, отпрянув прочь да мантией чёрною скользнув по тверди крыши каменной, а мальчишка белокрылый пал на колена разбитые, рукою свободной о камень крыши твёрдой опершись, от боли поморщился, но дудеть не перестал, воздел трубу к небосводу, поминутно вдыхая судорожно да вновь к мундштуку прикладываясь, и лишь тогда прекратил надрываться, когда разверзлось вдруг небо великое над градом да против здания сего рокового, да когда Небеса, корабль огромный, железный да космический, сошёл с высот степенно да завис на высоте над городом. И в панике люд городской уж бежал куда-то прочь, скрываясь за домами да детей за собой увлекая испуганно, оборачивались горожане на зрелище, зависшее в высотах, на одну из великих громад Небесных, кричали нечто друг друга во страхе, суматоху подняли жуткую. Опустил Гавриил руку с трубою, склонил голову устало, дух переводя да дрожа как-то странно, а когда выпрямился вновь, на коленах сидя, — узрел, как воссияло в воздухе, впереди, нечто аки звезда ослепительная, светом белоснежным, ярким, и из света сего Михаил, архангел златоглазый да архистратиг над воинством ангельским, появился внезапно, в воздухе зависнув степенно да махая мощными крылами; и облачён он был ныне в доспехи златые, железные, поверх белой тоги, за спиною мантия длинная да красная вилась по ветру, а во руке правой копьё длинное да вострое покоилось вниз острием. И затаил дыхание Гавриил при виде явления сего величественного, ибо воистину был Михаил прекрасен, воистину был он велик, статен, красив да силён, с развевающимися по ветру власами да со взглядом надменным, строгим, устремлённым вниз на Бельфегора с нечистью. — А-а, Михаил! — протянул Бельфегор насмешливо, отняв руки от ушей да осклабившись недобро, презрительно. — Сколь веков уж не виделись, брат? — усмехнулся он, склонив голову на бок да глядя на архангела с прищуром. — Как там оно? Шавкою при Господе — любо? Ничего Михаил на сию колкость не ответил и вовсе, с минуту глядел он златом очей своих на архидемона, а затем и произнёс медленно, сурово, с угрозою тайною во хладном гласе: — Кто. Как. Бог? Оскалился Бельфегор в улыбке лишь пуще, ничего не сказал, стоял лишь да смотрел в ответ, и только власы его чёрные да с мантией совместно по ветру возросшему беспокойно вились. А Гавриил же сидел на коленах разбитых, опираясь о твердь крыши руками, да глядел на Михаила во все глаза, рот приоткрыв чуть да дыхание затаив невольно, и не мог отвести от него взгляда, смотрел всё да смотрел на стан его мужеский, на злато доспехов, на могучесть оперенных крыл, что то вздымались, то опускались с шумом вновь, поддерживая высоту недосягаемую. — Кто. Как. Бог? — повторили уста тонкие, строгие. Зажмурился тогда Гавриил, голову опустил горько, а затем поднял медленно снова, воздев на Михаила замученный, уставший, отчаянный взор глаз мрачных, очерченных тенями тёмными, да и произнёс тихо, отчаянно, с болью да с мукою тягостной, исподлобья да из-за чёлки растрёпанной глядя на архангела великого: — Ты… А более никто на крыше сей на вопрос прозвучавший и не ответил. — Никто как Бог! — взмахнул копьём Михаил тем временем, глядя на Бельфегора сурово. — Вонмем, станем Добрые пред Творцом нашим и не будем думать о том, что противно Богу! — произнёс архангел серьёзно, строго, словеса, что ранее уже молвил некогда, опосля падения Люцифера с высот Небесных. — Вонмем, что потерпели те, которые были созданы вместе с нами и доселе вместе с нами были причастниками Света Божественного! Вонмем, как они ради гордости внезапно от Света впали в Тьму и с высоты низверглись! Вонмем, как спала с Неба восходящая заутро Денница и сокрушилась в бездне! Грешен град сей, скверною исполнена душа живая каждая, и не нашёл Господь наш ни единого праведника во стенах града Содома! Так пусть же исчезнет город сей с лика тверди земной навеки, дабы ведал род людской, сколь тяжел грех да сколь презрен отступник от Господа! Возникли вдруг по бокам от Михаила двое стражей ангельских, двое воинов статных, взмахнули крылами мощными да ко крыше низошли уверенно, один Уриила тщедушного на руки взял, второй — Рафаила окровавленного да бескрылого; опустил Гавриил голову снова, глаза закрыл, дыша тяжело да справиться стремясь с гадкою жгучестью, что во груди разрасталась до боли да всё пуще, да ощутил вдруг, что берут его бережно руки сильные чьи-то да ко тверди металла доспехов прижимают спокойно; поднял Гавриил голову, глаза открыв, да и узрел поражённо лик Михаила златоглазого, что взял мальчишку белокрылого на руки да в высоты прежние поднялся с ним степенно, зависнув так же, как и доселе. Перехватило тотчас дыхание у Гавриила растерянного, в жар бросило, во слабость странную, во все глаза таращился он на Михаила, столь близкого ныне, великого, прекрасного, мужественного, да ощутил затем, как забилось сердце во груди неистово, так, будто и вовсе не выдержит да и на части порвётся, столь тесно во клетке грудной ему в одночасье стало. — Именем Господа, — произнесли тем временем уста строгие. — Сей город должен быть разрушен. Такова Его воля да слово Его, да и будет так! Взмахнул Михаил копьём длинным да вострым вновь, но иначе малость, и ощутил Гавриил, услышал, как пришёл во движение корабль Небесный в высотах, позади да над городом грешным; да тотчас и оклик Бельфегора надменного раздался с крыши громко, отчётливо: — Мальчик мой! Отвёл мальчишка белокрылый взгляд от Михаила великого, взглянул на архидемона с опаскою, мрачно, а тот расплылся в улыбке коварной, оскалив клыки вострые, звериные, да произнёс уверенно: — Мы с тобою ещё увидимся. Обещаю. Настанет век, настанет день. Однажды сойдёшь ты на твердь земную да не сможешь взойти к Небесам. И тогда… — клыки страшные обнажились лишь пуще, — …я приду. И буду рядом. Ты возмужаешь, повзрослеешь, окрепнешь… да только навеки ты всё тот же мальчишка. И мир во глазах твоих — то мой тебе подарок, Гавриил. Светлый, чудесный, свободный. Мой. Я буду ждать тебя, когда проклянешь ты Господа. Когда узришь, что он здесь наипервый зверь. Страшен Дьявол… — Бельфегор усмехнулся довольно, склонив голову на бок. — Но Бог ещё пуще. Задрожал вдруг воздух окрестный, уплотнился будто, отяжелел; обернулся Гавриил, чрез плечо Михаила взглянул на корабль Небесный да и обомлел, ибо на носу корабельном востром сияние округлое нарастало да плотнело всё пуще, будто сила некая, энергия, сбиралась там в мощь великую; а спустя миг полыхнуло светом неистовым, жаром страшным, а шар сей, окончательно скопивший силы, сорвался с носа корабельного да снарядом стремительным на град Содом понёсся угрозою, озаряя сияньем своим окрестности. И с грохотом страшным, оглушительным, великим, обрушился шар полыхающий этот на город со всей силы да на немыслимой скорости, содрогнулась земная твердь жалобно, страшно, а Гавриил взглянул невольно на Бельфегора вновь: расплылся тот в улыбке жуткой, оскалив клыки звериные да вострые, произнёс, полыхнув в воцарившемся зареве багрянцем змеиных очей: — Я буду ждать. А затем нагрянула на здание сие волна огня стремительного, всепоглощающего да безжалостного, и исчезло здание, бесы рогатые да сам Бельфегор во пламени этом неистовом, канули во громаду его ослепительную да жаркую, скрылись навеки за стеною смертоносной огненной пляски. Отвернулся тогда Гавриил от сего зарева, трубу злато-бронзовую прижимая ко груди, уткнулся лицом во твердь доспехов Михаила строгого да и закрыл глаза устало, отчаянно, горестно. А далее особливо уже ничего и не помнил.

***

Вдоль частокола кровавых эпох Плуг золотой меж картонных коробок. Это, поверь мне, ни разу не Бог По образцу наточил долбоёбов. Это, поверь мне, ни разу не Бог Под копировку чертил долбоёбов.

Небо дырявым сырым одеялом,

Ужас любви ядовитым зерном, Рожа опущенным мятым забралом, Правда в глазу суковатым бревном.

Вечности спиртом позор заливает Печень надежды в надежде убить. Бог постепенно про нас забывает Но нас так трудно, трудно забыть.

© Пионерлагерь Пыльная Радуга — Расклад.

Опосля того, как стёрт был град Содом порочный да грешный с лика тверди земной навеки, вернули мальчишек крылатых во град корабельный да Небесный, родителям, и распорядились так, обо всём произошедшем уже сведущие: отныне нельзя ни Гавриилу, ни Рафаилу, ни Уриилу из дому выходить ни на шаг, во двор лишь допускалось хаживать, но и то — совместно с кем-либо из родителей; каждодневно приходили к мальчишкам врачеватели душ, кои в века стократно поздние называться будут психологами, да вели с ребятами речи нужные, помочь стремились, преодолеть последствия плена страшного да к жизни прежней вернуть мальчишек; Гавриил поначалу противился, открываться пред сторонними не желал ни в какую да всё к товарищам наружу рвался, бранился, дрался подчас, лишь пуще злобный был да дикий, все горести да тягости в сердце своём ото всех закрывший, не ведал напрочь, как обстоят дела у Рафаила с Уриилом да волновался за них заметно, не могущий бросить друзей в беде да одних. И несколько лет прошли так, безрадостно минули да тягостно, покамест не порешили врачеватели душ, что соделали всё, что в их силах было. И распорядился тогда Михаил, оповестил Гавриила спокойно, что может выходить он отныне из дому, но особливо пусть в перепалки ни в какие не ввязывается, под надзором свыше находясь до сих пор. Ничего на это Гавриил не ответил, рванул тотчас наружу, к друзьям немедля кинулся, да спустя минут пару и встретились втроём они одномоментно на одном из городских переулков местных, будто все разом почувствовали обоюдное рвение; остановился Гавриил резко да прямиком пред товарищами, воззрился на них встревоженно, а те на него поглядели печально, странно. Чуть подвытянулись все за время прошедшее, повзрослели малость, не шибко, но заметно взгляду, да только вот глаза их остались прежними, не изменились никак, боль страшную в себе затаившие навеки. — Гавр… — произнёс Уриил уже ломающимся, как и у товарищей, гласом, что в дальнейшем не особливо-то и огрубел, однако. — Мелкий… — прошептал Гавриил печально, на Рафаила поглядел опосля. — Раф… Я… — он зажмурился горько, голову опустил, отвернулся, сжав кулаки. — Это я виноват…во всём… Но не договорил извинения свои белокрылый парень, ибо стиснули его тут же Уриил да Рафаил в объятиях, с двух сторон зажали, будто специально столь тесно, дабы слова он не мог никоего выдавить. — Справимся, — сказал Рафаил ровно, возвышаясь над Гавриилом на голову, а крыла его чёрные привычно шуршали оперением позади, образом чудесным отросшие вновь. — И себя не казни. Мы сами пошли за тобою, и одного бы не бросили. — Да, — подал голос Уриил, самый малый из них ростом навеки, вжался он в Гавриила отчаянно, зажмурившись, да лицом в его тогу зарылся. — Коли гибнуть… Так вместе. Ничего поначалу не ответил Гавриил на это, стоял лишь да смотрел пред собою взглядом мрачным, зажатый товарищами с двух сторон, но затем сказал уверенно, твёрдо да злобно: — И возрождаться лишь вместе будем. На том и порешили. Но одного лишь не мог взять в толк Гавриил: отступников да порядок нарушивших столь страшно Закон обыкновенно карает с предельною строгостью, — так отчего же тогда их троицу Закон не возжелал наказать? Потому что дети? Аль иные тут причины имеются? Но вопрошать об этом Гавриил не решился как-то, да не потому, что наказания боялся и впрямь, а по той лишь причине, что окромя Михаила златоглазого ни у кого более об этом разузнать Гавриил и не мог, сведущих средь знакомых более не было, — но отчего у Михаила не спросить? Да были, видать, причины, не понятные для стороннего глаза, и лишь пуще Гавриил сторониться Михаила начал, хоть и оставался тот наставником для их троицы, навещать приходил да порою назидал что-либо, да всякий раз с тоскою странною на то глядел, как проходит мимо него Гавриил неразговорчивый, мрачный, не удостоив архангела и взглядом да не внемля назиданиям ни на миг, по прошествии лет взрослеющий наружностью лишь пуще, ставший выше, плечистей, грубее чертами лика, с заботою тяжкой во глазах тёмных, с окончательно огрубевшим гласом, что злым всегда был каким-то, низким, жёстким; со взглядом, ожесточившимся лишь пуще, да с тёмными кругами вкруг очей. Рафаил да Уриил взрослели с ним вместе: Рафаил в рост раздался пуще, сухощавый был, но не тощий, крепкий, и робости былой более не было ни во движениях, ни во словах, стан, малость сутулый ранее, ныне прям был, а крыла чёрные за спиною теперь гордо возвышались да без страху шуршали перьями, и странно, но более и не насмехались над ним ни чины, ни иные сверстники, — быть может, то по причине взгляда, коим награждал насмешников Рафаил спокойный, да и шрамы жуткие, пожалуй, играли в этом роль совместно, ибо страшно алели они поперёк уст да чуть сбоку, трепет некий внушали смотрящему, отводить заставляли взгляд. Науками разнообразными увлёкся Рафаил степенный лишь пуще, разумел в них прекрасно да умён был не по годам, и многих в трепет приводил искренно взгляд глаз его светлых, серо-голубых да печальных несносно, но одномоментно будто и хладом обжигающих люто. Уриил же, пожалуй, так и остался навеки чертами тонок да ростом Гавриилу по плечо, синяки лиловые некие под глазами его разноцветными появились в роковом плену да так и не прошли никогда, а власы свои короткие да растрёпанные приглаживать он начал, прилизывать, дабы не в стороны торчали, украшения златые носил отныне, а тоги все обрезал как-то чудно́, шибко коротко, да прорезь сбоку таковую делал, дабы бедро при шаге оголялось точно. Во манерах тоже изменилось нечто неуловимо, но заметно явственно, хотя проглядывалось и ранее, да опосля плена возросло во своей силе: голову склонял Уриил теперь томно, будто и вовсе надломленною была тощая шея, подчас чреслами повиливал странно, будто дева, и нередко заставал Михаил Уриила болезненного в объятиях Гавриила мрачного да во соитии страстном, то в закутке каком-нибудь, то у кого-либо дома. И сколь разительно отличались единства их нынешние от того, самого первого, неопытного да бережного! Стоя подле двери приоткрытой, глядел Михаил строгий да печальный чуть, скрестив на груди руки, как на кровати скрипучей наседает Гавриил на Уриила стонущего, собою во кровать с силой вдавливает, за горло сжимая грубо, с силою двигается, резко, так, будто и вовсе убить его хочет, глядя во глаза разноцветные яростным, но хладным, жестоким взглядом; Уриил же стонал отчаянно, вцепляясь пальцами тощими во плечи его да в руку на горле собственном, томно извивался под ним, глаза закатывая, да молил раздавить, задушить, истерзать, в муке горестной грубее молил Гавриила двигаться, а опосля совокупности жаркой рыдал, свернувшись калачиком да руками ото всего мира закрывшись, а Гавриил сидел рядом, о колена облокотившись да пред собою в никуда мрачно глядя, и невесть о чём и думал-то даже, лишь чувствовал, как во груди всё будто выжжено чем-то под ноль, ни черта там боле нет живого, ни черта боле нет там светлого. И во всех троих, в Гаврииле, в Урииле да в Рафаиле, надлом был некий общий, отчётливым для глаза стороннего выглядел, болезненный, искорёженный, кровоточащий; когда ходили парни по улицам града Небесного, сторонились их как-то обычно, загодя обходили, лишь поглядывая исподтишка, то с интересом, то с осуждением, то с жалостью, да во глаза их никто не желал смотреть, ибо страшные то были глаза, мукою сердечной исполненные, жестокие, измученные, дикие. Таковыми и пришли товарищи в армию, на службу предписанную, вместе пришли, на то несмотря, что возрасту были разного; на корабле ином служба сия проходила, во граде специальном, где тренировать младых ангелов обязаны командиры строгие, где полигоны находились надлежащие, на коих учения да испытанья боевые проходить надлежало девам да юношам; здания делились на мужские да женские, но дети чиновников никоих привилегий не имели, селили их подле детей простолюдинов, без всяких делений на статус, в комнатах общих, что в века современные назовутся казармами, у люда ангельского же зовущиеся касэрнами (Casern, по-латыни ежели). И пытались поначалу дети чинов насмехаться да подтрунивать злостно над троицей, однако опосля того, как разом накинулись трое товарищей на первых же обидчиков да как избили чуть ли не до смерти, — тогда тотчас уразумели все, что с ними лучше и вовсе не разговаривать даже, не то что стараться подначить. Так и были друзья обособленными, молчаливыми с иными совзводниками, в одинаковых одёжах маршировали строем, в рубахах да штанах свободных, сражению обучались всяческому, наземному да воздушному, и особливо упорства Гавриилу не занимать было в этом, особенно опосля того, как узрел он наставника их военного единственного: а то Михаил был златоглазый, вышел к солдатам он на площади свободной, что для учений была отведена, облачённый в доспех свой сверкучий, статный, высокий, сильный, да лишь пуще отяжелел тогда взгляд Гавриила мрачного, и первым вышел парень белокрылый один на один с наставником опосля всех занятий минувших, на мечах стали биться под взорами несметных совзводников. И яростно бился Гавриил злобный с Михаилом чинным, бросался на него аки зверь, махал мечом сверкучим да змием от атак уворачивался, но так двинул в одночасье Михаил строгий мечом по клинку его, что ударом сим наземь Гавриила отбросило, пал он на бок, меч выронив, ликом в пыль дорожную рухнул болезненно, зажмурившись да зубы стиснув злобно, опёрся рукою о твердь земную, приподнявшись да по земле распластав белоснежные крыла, заслышал смешок некий из толпы солдат пернатых да так опосля на них воззрился, что тотчас насмешки все и стихли разом. В пыли весь, растрёпанный, мрачный, упёрся руками Гавриил в землю, морщась невольно от боли опосля тренировок да падений несметных, да заслышал вдруг шаги спокойные: а то Михаил обошёл его да встал спереди, руку ему протянув спокойно, дабы помочь подняться на ноги. Взглянул Гавриил на руку протянутую, обозлился ещё боле, отбил её ударом грубым да сам поднялся, сам встал, невзирая на дрожь в ногах, отёр губу расшибленную, расправляя белоснежные крыла да меч в руке сжав уверенно, а после и бросился на Михаила с новыми силами, столь яростно да с таковою неизмеримою злобой, будто архистратиг златоглазый есть причина истинная всей боли его да всех случившихся бед. А однажды ночью, когда спать лёг весь косэрн невеликий, кровати двухъярусные позанимав да видя уж сон этак десятый, приоткрылась дверь деревянная тихо, да прошёл во комнату Рафаил спокойный, закрыл дверь за собою да вглубь комнаты сей направился, туда, где в углу, на кровати одной, сидели Гавриил с Уриилом, прислонившись спинами к стене. Подсел Рафаил к ним, от Гавриила справа, да подобно друзьям пред собою смотреть принялся молча. Но затем спросил Гавриил, сидящий посередь да о колена тощие опёршийся локтями, ножичком неким во руке поигрывая: — Ну чё там твоя девка? Помедлил Рафаил с ответом, а затем вздохнул: — Отказала. — И какого чёрта? — хмыкнул белокрылый парень презрительно. — Да будто бы шрамы мои страшили её прежде. — Прежде? — А после о крылах обмолвилась. Повернулись Гавриил да Уриил на друга разом как-то, поглядели на него спокойно. — И чего ты? — вопросил Гавриил, изогнув бровь надменную. Отвернулся Рафаил от товарищей, опустил взгляд печально, помолчал малость, а после и ответил ровно: — Забил до полусмерти. Хмыкнул Гавриил снова, отвернулся, размахнулся ножичком, произнёс с ухмылкою косою да насмешливой: — Туда ей и дорога, — да тотчас и вонзился ножичек острием своим во стену тёмную напротив прочно. Уриил же положил голову светлую на плечо Гавриила томно, обвил локоть его руками тощими чувственно, вздохнул нежно да ничего не сказал, и какое-то время вновь молчали они в темноте общей комнаты, глядя пред собою да в мысли собственные. — Ну, что вы решили, братья? — спросил в итоге Гавриил ровно. Переглянулись Рафаил с Уриилом молча, да первым Рафаил засим ответил уверенно: — Исцелять буду. Врачевать тело, душу да разум нуждающегося, дабы тем помочь, кто страдал, как мы. — Буду светом править, — подал голос Уриил тщедушный, прижимаясь к Гавриилу печально, ласково. — Дневным, ночным, духовным. Искусствами и науками всякими. Дабы свет даровать миру наземному да мирам иным, иным твердям, всякой душе живой, чтобы в век самый тёмный тех обогреть да тех светом утешить, кто страдал, как мы. Помолчал Гавриил, выслушав слова друзей своих, подумал о чём-то мрачно, а затем и произнёс: — А я вас возглавлю. Вас и воинство ангельское. Дабы все силы на то устремить, чтобы более никто не страдал, как мы. Кивнули Уриил да Рафаил, ничего не ответили, но добавил засим Гавриил, глядя пред собою мрачно, злобно: — И дабы к Богу взойти на надвышнее Небо, а взойдя — посмотреть во глаза ему. …Опосля службы воинской разделились на некое количество лет дороги друзей закадычных: Уриил с Рафаилом чинов своих добиваться отправились, а Гавриил далее пошёл вместе с воинством, во ряды воинов ангельских вступил, дабы к Небесам Небес проложить себе путь уверенный; и упорен был он во службе воинской, возмужал к тому времени окончательно, да впрочем, навеки остался наружностью молод, хоть и прибавляла возрасту лишка не шибко худощавая стать; множество подвигов совершил он отважных, солдатом прослыл беспощадным да смелым, во множестве миров побывавший да сразившийся со множеством демонов, и был во манерах надменен, ядовит, насмешлив да груб со всяким, будь то чин али не имеющий чина; язвительностью да провокацией вящей, что наружностью его всей руководила извечно, лишь боле навлекал на себя Гавриил враждебности всяческой со стороны сослуживцев да иных, но никого не боялся, всем во глаза смотрел с привычной косою ухмылкой, ни с кем не водил дружбы тесной да никого ни во что не ставил и вовсе; а обретя опыта воинского да мастерства поболе, пошёл засим Гавриил жестокий по Небесам, исполнять задумку свою уверенную: придя на первую твердь Небесную, в Вилон, бросил Гавриил надменный вызов Сидриилу, управителю Вилона непосредственному, на схватку то был вызов, один на один соперничество, и ежели падёт Сидриил побеждённым, то управительство своё передаст он Гавриилу покорно; а ежели Гавриил пораженье потерпит, то в услужение Сидриилу пойдёт без супротиву всяческого. Предложенье таковое пришлось по душе управителю, наслышанному уж о Гаврииле прежде, и в час назначенный вышли они друг против друга посередь степи некоей да окружённые зеваками ангельскими, да не простым людом, коему на Небеса Небес ход был закрыт железно, а воинами да чинами разными, жаждущими занятного зрелища. И схлестнулись друг с другом Гавриил да Сидриил под взорами сотен, долго бились на мечах сверкучих, но пал по итогу Сидриил, во плечо раненый, наземь рухнул, на колена, да взмолился: — Не губи! О, не губи, темноокий!.. Вилон твой отныне!.. — Не вопи, — усмехнулся Гавриил надменный, глядя на него сверху вниз да с косою усмешкою, в латы облачённый в таковые, что носит рядовой воин ангельский, не имеющий чина; ибо, хоть и заимел Гавриил авторитет неоспоримый, да чином не обладал покамест, ведь для того, чтобы архистратигом стать непосредственно, надобно заиметь титул архангела прежде; а как стать архангелом? Пред Господом суметь надо выслужиться… И порешил тогда Гавриил титула сего добиться методом собственным. — Когда заполучу Ракию, — продолжил Гавриил уверенно. — Получишь тогда Вилон свой обратно да под началом моим править будешь. — Р-ракию?.. — растерялся Сидриил, подняв брови. — Второе Небо?.. О, спесивец!.. Не одолеть тебе Баракиила славного!.. — Одолею, — раздался смешок в ответ. Засим, доступ на Ракию заполучил Гавриил своей победою, и на день следующий опосля битвы в Вилоне пришёл он к Баракиилу, управителю второй тверди Небесной. — Поражу тебя — заберу Ракию, — таковое произнёс Гавриил условие. — А паду пред тобой — получишь Вилон. Одолев Баракиила во схватке, отправился засим Гавриил далее, образом таковым покорил и третье, и четвёртое, и пятое Небо, во шестом воцарился также, в Махоне, одолев там Родакиила уверенно. И сошёл тогда к нему с седьмого, конечного, Неба Михаил златоглазый, управитель Аравот непосредственный, да произнёс спокойно, глядя на ученика своего прежнего с тоскою странною: — Аравот — обитель Господа нашего, Гавриил. Туда тебе путь закрыт. — Сразись со мной здесь, златоглазка, — усмехнулся в ответ Гавриил, стиснув меч в руке крепче. — Одолею тебя — взойду к Богу. — На тренировках военных не смог ты меня победить, спесивец, а ныне смеешь мыслить, будто получится? Но что изменилось с тех пор? Да ту же горячность я вижу за твоей ядовитой усмешкой. В битве горячность — ошибка. Эмоция верховодит над разумом да ведёт к пораженью. — Кончай болтать! — бросил Гавриил злобно под взглядами чинов, собравшихся глядеть на схватку. — Давно мечтал полоснуть клинком по этому треклятому злату! — ухмыльнулся он косо, глядя прямиком во златые глаза Михаила. Ничего на сие не ответил архангел, лишь с печалью сдержанною поглядел на несчастного да и явил тотчас взмахом руки уверенным копьё золочёное да длинное, сжал в руке грациозно да статно, книзу держа остриём вострым. — Да будет так, — молвил он ровно засим. И воцарилась битва отчаянная, яростная, зазвенело оружие сверкучее, пыль поднялась ввысь степная, покуда будто в танце каком кружили друг подле друга Михаил да Гавриил сражающиеся, но ежели слаженны были движения архангела строгого, управляющегося копьём с немыслимой лёгкостью да умело, то рвение Гавриила озлобленного диким было, порывистым да резким, а меча взмахи — грубые, беспорядочные, хоть и умелые тоже; да посему и двинул в итоге Михаил рукоятью копья вострого по лицу Гавриилу с силою, до крови разбил скулу, меч из рук выбил да ударом последующим под дых зарядил с размаху; пал Гавриил, захрипев, рухнул наземь да на колена, согнувшись, лбом уткнулся в землю пыльную подле ног Михаила чинного, а едва отдышался — уразумел поражение, зажмурился горько, зубы стиснув да пачкая кровью земную твердь, руками себя обхватил да сжался весь, обезумевший от злобы жгучей, нутро сдавившей да комком засевшей в горле. — Гавриил, — окликнул сверху его глас Михаила строгого. — Пошёл к чёрту… — прошипел Гавриил сквозь зубы стиснутые, покачав головою отчаянно. — Гавриил, — повторил архангел настойчиво, подойдя ближе; и вскочил тотчас Гавриил обезумевший, яростью страшной полыхнул во взгляде, растрёпанный, разгорячённый, пыльный, замахнулся на архистратига с криком злобным, да только тут же перехватил Михаил руки его, за запястья стиснул невозмутимо, глядя спокойно на то, как вырваться пытается Гавриил отчаянный, едва ли не рыдая и вовсе. — Гавриил, — в который раз произнёс архангел статный. — Церемония на завтра назначена. — Какая, к чёртовой матери, церемония?.. — прохрипел Гавриил разбитый, опустив голову да вырываясь злобно. — Господь ждёт тебя в одном из дворцов своих, на одной из корабельных твердей, дабы наградить званием архангела да архистратига совместно. Затих разом Гавриил горестный, замер, застыл на месте, а после голову вскинул, воззрился на Михаила дико. — Что?.. — вопросил он растерянно. — Ты… Ты, верно, надо мною смеёшься?.. — Нет, — ответил Михаил ровно, прямиком во глаза его глядя да запястья не выпуская из рук. — Он велел мне оповестить тебя о том. Ко дворцу допущены многие чины ради торжества данного, и друзья твои будут там тоже. — Друзья… — произнёс Гавриил во смятении, да уразумел мгновенно, поднял брови поражённо: — Чины?.. Они — чины?.. — Чины, — кивнул Михаил серьёзно. Закрыл глаза Гавриил с облегчением будто, в улыбке косой расплылся, засмеявшись тихо да голову опустив бессильно, покивал в ликовании сдержанном, прошептал: — Смогли… Сумели… Сумели… — Тебе доспехи получить прежде надобно, — заслышал он засим, ощущая на запястьях приятную силу так и не отпустивших его мужеских рук. — Достойные архистратига истинного. …Высился во граде одном корабельном да Небесном, во главном корабле над прочими, дворец белокаменный, великий, высокий да вострый шпилями, и окна его резные — что радуга искрящаяся, стены его гладкие — что алмаз сверкучий, а крыши гранёные — аки изумруды с сапфирами смешаны; стремил дворец шпили к небосводу светлому, вширь огромен был аки ввысь, величав да необычен наружностью, а вкруг его шумели толпы народу ангельского, чины да воины там сновали любопытные, ибо торжество во дворце этом зачиналось ныне, трёх архангелов новых привечали Небеса. Шёл Гавриил по коридору дворцовому да длинному, полумрачному да озарённому разноцветом из окон, чинно шествовал, статно, да облачён был во доспех железный, новый, с наплечниками внушительными да стальными по цвету, поверх серо-синей тоги, с подолом до колен; меч сверкучий да вострый нёс ангел на поясе, в ножнах, а навершие меча сего аки череп человечий было; шуршали перьями за спиною его белоснежные великие крыла, чуть покачивая оперением в такт шагу уверенному, а мантия серо-синяя, цветом блеклая, на плечо правое накинута была небрежно да волнами на весу колыхалась; руку правую держал Гавриил на рукояти меча сверкучего, в левой же шлем массивный нёс с плюмажем белоснежным, обширным, глядел вперёд твёрдо, уверенно да надменно, а сапоги его стальные да кованые, с сандалиями схожие, гулко стучали подошвами грубыми об пол, эхом разнося по коридору сей звук. Шёл Гавриил уверенно до дверей внушительных деревянных, что высились аркою вострой впереди, с ручками-кольцами чёрными, и не было страху да трепета малодушного в сердце архистратига будущего, на то несмотря, что за дверьми сими ждёт прихода его торжество великое, сотни чинов, херувимов, серафимов, доселе невиданных, и сам Господь, сам Творец да Создатель, предстанет ныне открыто да истинно; глядел Гавриил взором твёрдым да мрачным на двери деревянные эти, всё ближе подходя к ним со временем, да взглядом таковым же во глаза Божии взглянуть желал ныне, и быть может, сам не ведал до конца, зачем и вовсе, — видать, ответ там разглядеть мыслил некий, причину да смысл всех печалей да радостей, что есть на этом свете, во всех мирах. И коснулась рука его в одночасье дверей деревянных да кованых, оттолкнули, распахнула настежь да прочь; шагнул Гавриил в зал просторный, светлый, обширный, да тотчас взоры несметные на себя обратил появленьем; вдоль стен, слева да справа, толпы крылатые стояли, и много тут было люда ангельского, чин имеющего, глядели все на Гавриила с любопытством, с уваженьем, с почтением, а воины ангельские, солдаты во доспехах, во шлемах да с копьями вострыми, смирно вытянулись разом, справа да слева по ряду выстроившись да путь своеобразный собою соделав, замерли пред Гавриилом приветственно, вздёрнув головы да копья гордо держа вертикальными. Труба невесть откуда вострубила торжественно, иные инструменты ей вторили, и под марш сей приветственный устремился Гавриил меж рядами воинов, быстро пошёл, на солдат поминутно поглядывая, да там и вышел, по итогу, к простору некоему, что был пред парою ступеней, чуть внизу. И узрел Гавриил друзей своих лучших да верных, подле возвышения сего они стояли вместе, глядели на товарища с улыбками; Рафаил, самый старший из троих наружностью, повзрослевший заметно да ликом мудрый, печальный, в сандалиях тёмных да тоге белой стоял, подолом длинной, с накидкою чрез плечо коричневой, а власы короткие да чёрные венцом из трав лечебных были увенчаны ныне; Уриил тщедушный да маленький в тоге белой был также, но короткою была сия одёжа, явственно выше колена обрезана, опоясанная златою верёвкой; на плечах его тощих да на сторону левую накидка покоилась красная, яркая, а на стройных ногах сандалии золочёные красовались, до коленок ремнями закрепленные. Подошёл к друзьям Гавриил, статный во доспехах своих внушительных да серьёзный, ухмыльнулся приветливо, оглядев товарищей взором добрым да тёплым искренно, а Уриил с Рафаилом улыбнулись ему тоже, по бокам от него встали, по спине похлопав друга да хлопки такие же получив в ответ, да в тот же миг и стих оркестр незримый, замолкли трубы да инструменты иные, и вышел на возвышение напротив Михаил златоглазый да чинный, во доспехах своих золочёных, остановился под взорами толп, на Гавриила воззрился спокойно. — Преклоните колена, ученики мои, — произнесли уста строгие в тишине, воцарившейся разом. Немедля опустились на одно колено Рафаил да Уриил серьёзные, внимательно глядя на архистратига в ответ, а Гавриил соизволил не сразу, ухмыльнулся он косо, хмыкнув то ли презрительно, то ли с надменностью странной, а затем склонил голову на бок, реверанс некий изобразил рукою левой, насмешливо глядя на архангела, да с видом таковым и опустился на колено в итоге, распластав по полу серо-синюю длинную мантию. Никак не отреагировал Михаил на язвительность сию неучтивую, взмахнул рукою он плавно, низойдя по ступеням белокаменным да немногим вниз, а в руку его рукоять меча внушительного легла тем временем, сжали её тотчас мужеские, но изящные пальцы; поднял Михаил статный меч сей да возложил острием на плечо Уриилу тщедушному, молвил ровно да гласом глубоким, гулким во стенах сего просторного зала: — «Бог есть Свет», Уриил! В науке о телах небесных, об искусствах всяческих, о твердях да светилах космических, не было равных тебе средь прочих, ум да рвение похвальные оказал ты да множество заслуг пред Сефиротом несёшь за плечами своими! Молвит Господь наш Всесильный да Всемилостивый, дабы ты воцарился над рычагами обращения мира, управителем над светилами да твердями стал, над просветлением да искусством всяческим, ибо жаждешь поддерживать Свет подобно Господу нашему да в степени равной. Засим, объявляю: архангел! Архангел над Светилами Небесными да покровитель искусств созидательных! Сефирот отныне, один из тетрады Хайот***! Овациями бурными разразился тотчас зал, аплодисментов шум поднялся в одночасье, а Уриил кивнул, улыбнувшись чуть, да взглянул на Михаила глазами своими разноцветными, и столь болезненным был взгляд этот, подчёркнутый синяками лиловыми, что не по себе стало Михаилу тут же, отвёл он взор посему, шагнул в сторону чинно, пред Рафаилом встал да на плечо ему возложил клинок. — «Исцеление Божие», Рафаил! — возвестил он спокойно, торжественно. — Во врачевании тел, душ да разумов не было равных тебе средь прочих, упорство твоё да ответственность неизмеримы да бесценны для Сефирота! Методики твои новы, ины, и прежде врачевателями не пользованы, но сколь хворых да болезных исцелил ты, чудотворец! Молвит Господь наш Всесильный, дабы воцарился ты главою в науке врачебной, ибо во здравии телесном, духовном да умственном жаждешь ты сохранить всякую живую душу подобно Господу нашему да в степени равной. Засим, объявляю: архангел! Архангел над болезнью да здравием! Сефирот отныне, управитель сефиры Тиферет, один из тетрады Хайот! И вновь овации аки громом оглушили засим, а Рафаил улыбнулся да склонил голову вежливо, глядя на Михаила в ответ; да и снова сжалось во груди архистратига сердце болезненно, ведь до боли пронзал собою взгляд глаз этих светлых, исполненных мудрости да муки тайной. Отвернулся Михаил, меч опустив, да затем к Гавриилу подошёл неспешно, что стоял спокойно, о колено опираясь локтем, да черёд свой ждал терпеливо, поглядывая на архистратига высокого. Поднял Михаил меч засим да возложил клинком на плечо его левое, молвил, глядя златом очей своих строгих на ученика своего прежнего, своенравного, дерзкого, ухмыляющегося нагло: — «Бог есть сила моя», Гавриил! Неизмеримо упорство твоё, смелость, отвага да храбрость во схватках с силами Клипот, от скверны да от греха порочного всякого очистить мир наземный да иной рвение твоё бесценно! И по силе духа да тела во борьбе сей извечной не было равных тебе средь прочих! Молвит Господь наш Всесильный да Всемилостивый, дабы воцарился ты над легионами Небесными, вторым подле меня будучи да главою над иными, ибо жаждешь ты искоренить грех да скверну да ко святости устремить всё сущее подобно Господу нашему да в степени равной. Засим, объявляю: архангел! Архистратиг над Небесным воинством, управитель Махона! Сефирот отныне, управитель сефиры Йесод, один из тетрады Хайот! Разразился зал овациями и в этот раз, да лишь пуще, лишь громче, и гремели аплодисменты звонкие стократ сильнее да дольше, нежели прежде; ухмыльнулся Гавриил косо, взглянув на Михаила чинного, поднялся с колена да выпрямился, обернулся на толпы вдоль стен; стоял Гавриил так время некое, полубоком, повернувшись к овациям бурным, статный во доспехе обширном, серьёзный да мрачный, глядел, как рукоплещут ему чины ангельские разные, с подобострастием да преданно взирая на новоявленного правителя, а после отвернулся равнодушно, так, будто чествование сие и вовсе ни черта для него и не значит, на Михаила посмотрел недобро. — Где Бог? — вопросил Гавриил мрачно, с претензией явственной. И стихли тотчас овации бурные, на нет сошли, замерли чины ангельские растерянно, напряжённо, глядя на архистратига своенравного все как один; Рафаил да Уриил поднялись следом, в полный рост выпрямились, посмотрели на товарища спокойно, на Михаила перевели взгляды в тишине всеобщей. Нахмурился чуть Михаил, глядя на Гавриила в ответ златом очей строгих, а затем голову на бок склонил чуть, руками развёл плавно, чинно, сошёл по ступеням немногим неспешно вниз, статный, грациозный да плавный во движении каждом, взгляда сурового не спуская с белокрылого архангела, а после обернулся назад да рукою левою повёл указующе, провозгласил ровно: — Узри да склонись пред Отцом нашим, что чествовать тебя пришёл ныне. И воссиял вдруг свет ослепительный да яркий, таковой, что будто разом сотни солнц белоснежных отверзли ядра; закрылся локтем руки правой Гавриил мрачный, зажмурившись невольно да сердито, и примеру его Уриил с Рафаилом последовали тотчас; отшатнулся архистратиг на пару шагов назад от света неистового, мантией серо-синей качнув в такт движенью резкому, замер на месте, рукою закрываясь как прежде, да миг спустя спал свет пронзительный, утихомирился да угас, и Гавриил, руку опустив да взглянув свободно вперёд, обомлел тотчас с друзьями вместе, замер, уразуметь стремясь зрелище верно: посередь, на тверди, куда ступени вели немногие, во клубах дыма да войлока облачного, что окрест разошлись да разверзлись, престол великий высился, а вкруг него, со сторон, двадцать четыре престола иных, поменее; на двадцати четырёх престолах сих боги сидели многие, для всяких религий да верований значимые, для народностей разных знакомые; окрест серафимы с херувимами были, и полыхали серафимы шестикрылые огнём неистовым, пламенели подле престола главного, прикрывая тела крылами, херувимы рядом стояли тетракрылые, и очей исполнены были несметных, что распахнутыми свободно зрили на тверди Небесной, на земной же закрывали веки да пропадали будто; офанимы-колёса порхали над главами их, очами многими зрили вперёд, крылами в количестве разном бередили воздух; посередь херувимов с серафимами — четыре животных, очей исполненных, первое льву было подобно, второе — тельцу, третье лицом обладало человечьим, четвёртое было аки орёл летящий; твердь пола во стекло обратилась сверкучее, а прежде престолов всех, справа да слева, столы стояли железные, пара, сплошные во своём устройстве, будто какие коробы, и сидели за столами сими незнакомцы иные, на рычаги да кнопки нажимали на панелях-столешницах, рождая механизмом сим молнии, громы да гласы, но не видать особливо было ни рулевых, ни панелей корабельных за четырьмя светильниками огненными, по два во стенках передних столов сих, сияли лампы округлые эти неистово, так, что светом сим слепили знатно да разглядеть рулевых пуще не позволили; но не глядел Гавриил на многообразие это и вовсе, лишь беглым взором окинув явления, ибо глаза он на иное таращил, рот приоткрыв чуть да на месте застыв поражённо: на престоле центральном да вышнем увидал он Сидящего, и сей Сидящий видом своим подобен был камням яспису да сардису разом, но цвету белого, будто в одёжу облачён какую, но не имеющий ни лика, ни плоти, лишь сияющий подобно алмазу да великий в росте; вкруг престола его радуга, смарагду подобная, царила сиянием, во руке правой держал Сидящий на престоле книгу некую, написанную внутри да отвне, и была она аки квадрат железный, с экраном светящимся посередь, на коем текст прочесть было возможно сзади аки спереди; недвижим был на престоле Сидящий, лишь главу повернул чуть правее, что ликом не обладала никоим, ибо плоти не имела привычной; и сила от сего Сидящего исходила немыслимая, таковая, что едва ль не сбивала с ног, ибо будто бы волнами незримыми оглушала вкруг, робеть заставляла своим непомерным величием. Повернулся так Сидящий да на Гавриила обратил взор незримый, а чины, толпящиеся подле стен, пали на колена тотчас подобострастно, трепетно, да так и остались павшими; рухнули на колена Уриил с Рафаилом следом, во все глаза глядя на Господа истинного да великого, лишь Гавриил в полный рост остался, прямиком в лик сардиса да ясписа зрящий, туда, где очи должны быть точно, — но не видно сих очей, будто нет их и вовсе у Господа****. — Здравствуй, Гавриил, — молвил глас внезапный, словно бы трубный, идущий изнутри да отвне, из множества голосов состоящий. — Ты… — выдавил Гавриил с трудом, взгляда не сводя с Сидящего. — Кто?.. — Я есмь Альфа и Омега, — ответил глас множественный. — Начало и Конец, Первый и Последний. Узреть меня алкал ты, дитя моё, и вот предо мною ты тотчас. Гляди на Господа твоего, душа разумная, ибо Он глядит на тебя. Коли молвить ты жаждешь — молви. Но безмолвию я без отличия внемлю. Но ни слова иного не мог произнесть Гавриил, всё стоял он да смотрел на Господа, глазам поверить не в силах да словес не находя никоих; да затем собрался с мыслями пуще, вопросил ровно, твёрдо: — Где очи твои, Боже? — Повсюду, — незамедлительно прозвучало в ответ. — И коли жаждал ты во мои очи взглянуть беспрепятственно — вкруг себя обратись да на всё разом, что пред тобой, посмотри. — Но чем ты зришь… на всё, что есть во свете этом? — не устроил Гавриила ответ таковой, в упор смотрел он на Сидящего на престоле великом, не страшился, не восторгался, не трепетал. — Вот сим, — ответил глас Божий кратко; и проскользнула вдруг от престола ко ступеням зеркальная твердь, объяла собою ступени, к ногам Гавриила простёрлась немедля, а тот склонил голову невольно, растерявшись слегка да на шаг от неё отступив, и узрел вдруг, что воззрились на него из зеркала этого глаза его же, его же, Гавриила, усталые, печальные, злобные, исполненные муки очи; вмиг сердце во груди сжалось странно да жгуче немыслимо, выпрямился архистратиг вновь, отвратив взор от глаз своих да на Сидящего поглядев затем мрачно, произнёс твёрдо, с хладом неким во гласе: — Коли так… Знать, видел ты всякий грех, зверя всякого, что довелось мне за жизнь мою повидать. — Несомненно, — раздалось немедля в ответ. — И всякий зверь таковой убивал, ибо нет в его сердце ни Света, ни любви, ни жалости. Так и скажи ты мне, Боже… — ожесточился взгляд Гавриила лишь пуще. — Приказ твой был град Содом сравнять со твердью земною, будто в стенах его и впрямь никоих не было праведников. Но «не убий» — вот твой завет, один из многих! Какой же ты Всемилостивый да Всесвятый, коли сам — наипервый убивец? Ахнули толпы чинов ангельских подле стен да сзади, нахмурился Михаил строгий да статный, что стоял позади Гавриила да глядел на него задумчиво, молча; а глас трубный да множественный ответил невозмутимо тем временем: — Я грех искоренил да порок. То не люд был, а звери дикие. — А дети малые? — не унимался Гавриил под взорами сотен, стиснув кулаки во злобе сдержанной. — Младенцы и вовсе, коих жёны во слезах уносили от Огня Небесного в день роковой? — То дети Зверя, — непреклонно раздалось в ответ. — Но когда б их взрастили не звери!.. Во семье, греха не ведающей!.. Души невинные, жизни ещё не разумеющие даже! Загублены твоею рукой! — Сие есть жертва невеликая во имя блага общего. — Что?.. — опешил Гавриил знатно, на шаг отошёл даже назад. — Да когда для тебя, Святый Боже, жизнь души разумной прекратила быть ценностью?.. — Ты упрекаешь Господа своего, Гавриил? — ожесточился едва заметно глас трубный да множественный, иначе зазвучал отныне, не столь приветливым. — Я есмь Закон надвышний, и слово моё для тебя что истина. За речами скверными и ранее был ты замечен, а ныне в лицо говорить мне сомнения смеешь бесстрашно; коль при мне ты на небесах, Гавриил, так исполняй мою волю исправно, иначе повод помыслить есть, что Люциферу подобно ты выйдешь предо мной супротив. Низверг Михаил Люцифера, но с тобою иначе управится: лишит тебя крыл да во неволю заточит, что в Шехакиме близ Эдема чернеет, ибо я не потерплю смутьянов, особливо имеющих чин. Ещё более оторопел Гавриил опосля слов таковых, во все глаза он глядел на Сидящего, дар речи утратив и вовсе, да слушал молча, невольно, как воспевают Господа четыре зверя подле его престола, восклицают единовременно да без конца: «Свят! Свят! Свят!»… — Ты поборник греха, — продолжил Сидящий гласом грубым, жестоким да хладным. — Ты узрел его сполна, юнцом будучи, путь избрал для себя засим единственный: воздавать по деяниям всякому да мир наземный стремить ко святости. Но грешен сам, ведь гордыня сидит в тебе явственно и предо мной тебе велит не преклонять колен. Но я есмь Альфа и Омега, Начало и Конец, я создал бытие да душу всякую, и тебя, Гавриил, я также создал, ты Тварь Господня, Моё ты Создание, и коль отныне ты, как и мы, Сефирот, так преклони же колена смиренно да исполняй мою волю как все. А воля моя такова: всякий грешник противен да грязен, и коли святость да Свет отрицает упорно, так будет стёрт с лика тверди земной подобно граду Содому; всякий грешник, гордец, сластолюбец, вор, завистник и прочий иной, тот, кто мне непокорен да свой лик от меня отвернул, казни страшной подвергнутым быть обязан да наказан будет дланью моею сполна. Тот, кто словом меня помянет недобрым, кто Дьявола славит да идолов ложных, кто перечить мне вздумает, вольно пошедший наперекор, тот познает мой Гнев в полной мере да навеки лишится покою. Прежде уже низвергал я твердь земную да изничтожал житие человеческое, и ничто не отвратит меня от иного деянья подобного коли я это нужным сочту. Преклони колена предо мной, Сефирот, дабы узрел я, что в помысле благом не лжёшь ты ни мне, ни себе. Ничего не ответил Гавриил и на это, с минуту стоял он как прежде, таращась на Сидящего дико, а затем вдруг попятился странно, тревожно, испуганно, да прошептал гласом севшим, охрипшим: — Это не Бог… Обернулись на него Рафаил с Уриилом, на коленах как прежде сидящие, встревоженно поглядели на друга, а архистратиг отпрянул прочь, шлем из руки выронив, развернулся в панике, воззрился на чины несметные, что глядели на него растерянно да на коленах пребывали все тоже, аки рабы покорные да безвольные. — Это не Бог!.. — выдохнул Гавриил обезумевший, обращаясь вкруг себя да то на одну толпу таращась, то на иную, то на солдат, на серафимов пламенных, на херувимов, очей исполненных, на прочих, да повторял раз за разом одно, хватаясь за власы растрёпанные: — Это не Бог!.. Это не Бог!.. Это не Бог!.. Перехватили вдруг запястья Гавриила руки чьи-то сильные, остановили панику его, задержали, и узрел архистратиг Михаила пред собою статного да в близи немыслимой, дёрнулся было, воззрившись на него дико, отчаянно, прохрипел испуганно: — Это… Не Бог!.. — Гавриил, — произнесли уста строгие да тонкие ровно, с нажимом явственным. — Замолчи. — А ты!.. Ты!.. — зверем бешеным глядел Гавриил на архангела, кулаки стиснув злобно, бессильно. — И впрямь бы крыла мне отрезал, приказ заслышав таковой от Господа?!.. Не ответил Михаил поначалу, всё стоял да смотрел сверху вниз на архистратига разбитого, злого да скорбного, до боли запястья его сжимая в пальцах, во глаза смотрел его обезумевшие, тёмные, очерченные кругами болезненными, на дыхание тяжкое, срывающееся с пухлых да приоткрытых уст, едва ли не искажённых в оскале, да затем и ответил серьёзно: — Да. И будто рухнуло разом всё во груди Гавриила бедного опосля такового ответа; замер он, вдохнув судорожно да не сводя взгляда с очей золотых да жестоких, а после ощерился весь озлобленно, ядовито, отчаянно, да и бросил в сердцах, прошипел, выплюнул, роняя слёзы внезапные да горькие на хладный металл доспеха да прямиком во глаза Михаила глядя: — Ненавижу… Тебя!. Ничего не сказал Михаил на это, беспристрастным казаться стремящийся; дёрнул он Гавриила злобного на себя со всей силы, развернул, руки ему заломил безжалостно, вскрик вызвав яростный из надменных капризных уст, а затем разом на колена поставил несчастного пред Господом, отпустил, но вдавил тотчас с силой ногою ему во спину, к полу пригнул резко да грубо да так и остался стоять. Зашипел от боли Гавриил бедный злобно, руками упёршись в пол да голову опустив бессильно, воспротивился было, но надавил Михаил лишь пуще, бесстрастный будто и впрямь, сверху вниз преспокойно взирающий на страдания архистратига белокрылого; задрожали плечи Гавриила, облачённые в доспех обширный, пальцы напряжённые во твердь пола стеклянную ногтями впились, и узрел архистратиг униженный, озлобленный, горестный, себя в отражении пола, глаза свои дикие, тёмные, мокрые от нахлынувших слёз. — Прости его, Отец Всевышний, — заслышал засим Гавриил глас Михаила строгого. — Он верен тебе и не хочет пасть, он всего лишь устал да смятён. Столь событий пришлось на его голову… Сжалься над ним да не губи. Отдых нужен ему да покой. — В словах твоих есть разум, Михаил, — донеслось в ответ мирно, спокойно. — Да будет так. Преклони чело предо мною, Сефирот! — обратился глас трубный да множественный к толпам ангельским засим. — И благословен будет день грядущий! Восхвали Неизбывного да Предвечного, того, кто даровал тебе жизнь! Обернулся Гавриил дикий мгновенно на толпы ангельские, на колена насильно поставленный, да узрел, как чины все, на коленах и так сидящие, опустили главы свои, ещё пуще согнули спины да как один все лбами к полу приникли покорно, без ропота, без возражений, немедля. Таращился Гавриил на них поначалу, дыша тяжело да руками дрожащими упираясь в пол, затем на Уриила взгляд перевёл молча, на друга своего тщедушного, что справа от него на коленах стоял; поглядел на него Уриил в ответ очами своими болезненными, а затем улыбнулся чуть, странно, с усладою нездоровой да тайной, опёрся руками тощими об пол да подобно прочим лбом во твердь его уткнулся послушно. В ужасе воззрился на него Гавриил бедный, растрёпанный, злобный, мигом к Рафаилу повернулся влево; тот посмотрел на товарища печально, сочувственно, да затем взгляд отвёл и примеру Уриила последовал. Опешил Гавриил ещё пуще, воспротивился было опять, да только ощутил вдруг затылком твердь подошвы сапога михаилова: вдавил Михаил с силою, грубо, бесстрастно да быстро, разом пригнул голову архистратига к полу да челом во твердь стеклянную уткнул без жалости, так и оставшись стоять отныне, с ногою на белоснежном затылке его; вдохнул Гавриил в ужасе, уразумев, что случилось, да узрев в близи немыслимой зеркальную поверхность пола, и лишь пуще слёзы горькие из глаз его вытаращенных хлынули, от обиды, унижения, отчаяния. — Свят! Свят! Свят! — донеслось отовсель благоговейно, неистово, громко; то толпы ангельские, в поклоне склонившие головы, единым гласом хвалу Господу Всемилостивому да Великому твердить принялись жарко. — Свят! Свят! Свят! — встали на колена двадцать четыре бога с престолов своих, простирая к Сидящему руки. — Свят! Свят! Свят! — воспели серафимы с херувимами, пламенея да приникая к престолу великому. Зажмурился Гавриил горестно, слушая сей гомон да возможности не имея выпрямиться, стиснул пальцами дрожащими твердь стеклянную судорожно да шептал под гул хвалебный хрипло, злобно да горько: — Это не Бог… Это не Бог… Это…не тот… Бог… А Михаил высился над ним спокойно, ногою упирая главу его в пол, слышал гром голосов несметных, восхваляющих Господа яро, но не слушал их, глядел на Гавриила несчастного да громче грома сего шёпот горестный слышал, что срывался с непокорных, надменных уст; и строг был вид архангела златоглазого, статного, ни единой иной эмоции на лике его благородном не было, но во глазах золотых, зрящих вниз, на ученика своего прежнего, на своенравного белокрылого спесивца, боль немая да сдержанная сидела в глубинах, ибо сердце живое всё чувствовало, хоть и спрятанное надёжно за ликом бесстрастным да хладным. …Будто в тумане некоем шёл Гавриил меж Рафаилом да Уриилом опосля торжества да от дворца Божиего, сошёл он по ступеням медленно, шлем массивный подле себя придерживая, гремя доспехом статным да покачивая серо-синею мантией, вперёд устремился под взорами толп несметных, что снаружи ожидали его выхода, дабы чествовать да хвалить архистратига да управителя нового, — и будто время замедлило ход, так, что всякий шаг да движение всякое, казалось, длятся годами несметными. Светел был день Небесный, но ветрами чуть хладен да пасмурен, небосвод хмур да сер был нынче, облаками затянут безрадостными; шествовал Гавриил потерянный, мрачный, под возгласами да взорами сотен ангелов, что выстроились толпами обширными слева да справа, коих воины ангельские упреждали, напор их рядами своими сдерживали; да будто из-за толщи вод морских слышал архистратиг угрюмый голоса сии несметные, восторженные, иные, никак на них не отвечал, ни словесно, ни даже взглядом; а затем услыхал он вдруг в одночасье словно бы голос матери: далёкий, из толпы справа, воззвал глас женский к Гавриилу, по имени назвав его чутко, без прежней злобы да без неприязни всякой, исполненный отныне лишь теплом да любовью. Остановился Гавриил на миг, глядя пред собою да в землю, поднял взгляд чуть, но не повернулся, хоть и глядела на него мать его взволнованная, улыбчивая ныне да приветливая, рукою махая ему из толпы; постоял так Гавриил с минуту под взглядом матери родной, да затем и шагнул далее равнодушно, не посмотрел на неё ни разу да не сказал в ответ на оклик ни слова. …Опосля всех чествований нашёл Михаил троицу товарищей в заведении некоем местном, что, видать, местом секретным было, для чинов лишь, в переулке находилось глухом, стражею обладало подле входа своего да и вовсе было чем-то увеселительным явственно: состояло сие здание из комнаток да коридорчиков узких, серых, большинство дверей деревянных закрыты были нынче, окромя одной; подле проёма дверного комнатки данной толпились чины разные, коим, видать, внутри не хватило места, поглядывали они любопытно во комнатку, переговариваясь да поминутно пихаясь локтями; а Михаила завидев — разошлись немедля в стороны, расступились почтительно, но взгляды странно потупили, стыдливо будто. Подошёл Михаил, облачённый в накидку да тогу привычные, остановился во проёме дверном спокойно да картину узрел таковую: просторна была сия комнатка, светла довольно да роскошна убранством, справа стена зачиналась спустя пару шагов, слева же пространства было поболее, диваны да креслица стояли многие, столики резные подле них покоились, и во креслицах да диванах сих сидели чины ангельские, а те, коим места не хватило, стояли подле да окрест, вдоль стен; на столешницах деревянных вина стояли душистые, на то несмотря, что считалось, будто на Небесах алкоголя нет, и разливались сии вина по плошкам округлым свободно, будто запрет на дурман алкогольный ныне боле не имел весу никоего. По центру сего помещения, под музыку переливчатую, бодрую, но ритмичную да малость гнетущую слух, простолюдинка и вовсе вилась в танце неистовом, ногами босыми от ковра отталкивалась, браслетами круглыми звеня на лодыжках, руки изящные вскидывала, взвивая одёжи простые бесстыдно, крылами шелестела белёсыми да власами радостно встряхивала в такт; а прямиком напротив входа, у стены правой, три кресла стояли обширные, видом будто облака какие, столь же воздушные да мягкие станом; и во креслах сих архангелы сидели новоявленные, Гавриил мрачный посередь был, на спинку вальяжно откинувшись да руки на подлокотники мягкие возложив по-хозяйски, Рафаил от него слева сидел, чинный, серьёзный да печальный слегка, а Уриил был во креслице справа, ногу на ногу закинул он чувственно, замотавшись в мантию обширную да красную, на спинку подобно Гавриилу откинулся, шею тощую изогнув томно, да держал в руке левой лучину какую-то длинную, что дымилась размеренно, источая благовоние резкое. И глядела сия троица на танец простолюдинки неистовый молча под ритмичные хлопки в ладоши, что звучали в такт надрывной да быстрой пляске в последовательности конкретной, отрывистой; глядели друзья на пляску бойкую эту, взгляда не отводя ни на миг, и у всех троих потерянными были взоры, да глаза таковые, будто радости не видали вовек, столь печали в них было да мрачности. Обыкновенно, завидев Михаила строгого, расходились немедля подобные сборища, исправно убраться спешили долой с его глаз, но нынче — нынче никто не сдвинулся с места, ибо окромя Михаила златоглазого Гавриил отныне был таким же законом для крылатого люда, и таковым было распоряжение его сегодня: плясать для него и товарищей его, покамест ноги не откажут во пляске. Ощутил Гавриил на себе взор внимательный да серьёзный, уразумел, но не взглянул в ответ, не обернулся, лишь бутыль винную цвета фиолетового, тёмного, взял из руки Рафаила, приложился знатно, из горла прямиком глотнув, опустил затем руку да молвил ровно: — Чё пришёл сюда, праведник? Опять читать свои нотации? — Вреден алкоголь для разума, друг мой, — ответил Михаил на это спокойно. — А после разума и для души его вред. Ничего не сказал Гавриил на это, глотнул лишь из бутыли опять. — Пришёл я, дабы во глаза взглянуть Богу… — произнёс он задумчиво, мрачно, пред собою угрюмо глядя. — А глаз-то и нет. Как нет и Бога. Лишь свои узрел засим в отражении. — Нет Бога? — поглядел на него Михаил с печалью сдержанной. — Побойся, спесивец, словеса таковые молвить. — «Побойся»… — протянул Гавриил с насмешкой презрительной, покачав головою слегка. — Иначе что? Обдерёшь мне крыла? Поморщился Рафаил едва заметно после слов этих, но ничего не сказал, лишь взгляд его опечалился пуще. — Нет места хуже Небес… — продолжил архистратиг тем временем. — Так молвил я, сойдя на твердь земную. Опосля же уразумел железно: лютее мира людского не бывает ничего в этом свете. А ныне… Узрел я иное. Помолчал Гавриил малость, будто ожидая вопроса со стороны Михаила статного, но тот как прежде стоял, бесстрастный ликом, да посему возобновил архистратиг свою речь: — Ад молвит: невольны Небеса. На Небесах так твердят про Ад. Меж стезями сими человек, подневольный лишь пуще. Свободу я искал исправно, и в разных побывал мирах. Но куда ни плюнь — нет свободы на свете. А посему… Нет лучших мест, нет худших. Есть бытие одно, и оно — неизбывная мука. — Ты не прав, — подал голос Михаил строгий. — Бытие из печалей да радостей соткано, как душа разумная зла да добра одномоментно. Не бывает иначе. — Я не прав? — и повернулся, наконец, Гавриил к архангелу строгому, во глаза его прямиком устремил дикий, измученный взгляд, и узрел Михаил тотчас, что круги тёмные под глазами его уставшими да мрачными окончательно почернели отныне, дабы навеки таковыми остаться. — Не бывает иначе? — добавил Гавриил, вперившись взором тяжёлым в лик архистратига благородного. — Где тогда мои радости? — прошипел он со злобою сдержанной, жгучей. — Коль дуален сей мир? Не дождался Гавриил ответа, отвернулся вновь, на танец неистовый взгляд устремил по новой, Михаил же опустил взор на миг, ибо кольнуло нечто в сердце болезненно, сжалось там неравнодушно да скорбно; а после вновь взглянул архангел на ученика своего прежнего, на лик его злой, измученный, во глазах тёмных затаивший одну лишь боль. — При отце живом мы сироты, — молвил Гавриил спустя минуту-иную. — Что пал, что не пал — всё одно. Я не паду, не прожигай меня взглядом. Там неволя для меня стократно худшая. Я избрал для себя стезю, я Сефирот, каратель грешников да падших от Господа. Но есть ли смысл в этом, коли ничто, ничто на свете не имеет смысла. — Ты не прав, — снова бросил Михаил бесстрастно. — И вновь эта фраза, — усмехнулся Гавриил косо, ядовито. — Мне не нужен твой мир, златоглазка. Я иной, настоящий, узрел. Замолчал он на некое время, наблюдая, как гремят да подскакивают браслеты округлые на стройной ноге ангелицы танцующей да бодрой, затем глотнул из бутылки винной, опустил руку да произнёс с косою ухмылкой: — Они твердили да стенали «Свят»… Но разве свят тот, на престоле Сидящий? В нём злобу разглядел я неистовую. Не свят тот, кто злобен. Злобен — зверь. «Бог есть сила моя» — таковое ношу я имя. Но в чём же сила тогда? Что же — Бог, раз не тот, на престоле Сидящий? — Господь предстал перед тобою воочию, а ты смеешь нарекать его ложным? — Да тот ли это Господь, что мир великий от начала до конца соделал? Сидит на троне аки царь наземный да к ногам своим твердит клониться. Это ли Бог? А коли — это… Не свят. О, не свят… Так чем же лучше он Дьявола? — Он Отец наш, Творец всего сущего. Почитай своего родителя, ибо он дал жизнь тебе да в мир привёл. Уразумей Его, Он душа живая, Он расстроен людскою греховностью. — Всякой душе даровал он свободную волю… — хмыкнул Гавриил презрительно. — Но за неё же всякую душу корит. — Не за неё, — возразил Михаил строгий ровно. — За вседозволенность. — За вседозволенность… — протянул архистратиг в полголоса, задумчиво как-то, потерянно, приложился засим к бутылке винной да замолчал, казалось, окончательно. И вознамерился было уйти Михаил, взором печальным да сдержанным окинувший комнату, чины да вьющуюся в танце девицу, развернулся чуть, дабы прочь устремиться по коридору, но заслышал вдруг тихое, столь отчётливое образом неведомым сквозь звучащую да громкую музыку: — Порою мыслю я… Что зря я в тот день вострубил. Мурашки странные пробежали по спине архистратига сдержанного, остановился он, к Гавриилу повернулся снова. А тот как прежде сидел во кресле да с бутылкою винной в руке, пред собою глядел мрачно, да ещё более взор его печален был ныне во всеобщем кураже да веселии. — Пусть бы навеки остался в той комнате, — добавил Гавриил затем. — Ко кровати на цепь прикованный. Там все звери честны во зверствах. Не то, что здесь. Опустил Михаил взгляд печальный, но взглянул вновь, едва заслышал глас иной, Уриилу принадлежный тщедушному: — Ненавижу танцевать. С товарищами вместе глядел Уриил на пляску ангелицы неистовой, знойной, сидя нога на ногу томно да во руке держа лучину дымящуюся, и недвижим был взор очей его разноцветных, болезненных, а изгиб шеи тонкой отчаяньем страшным сквозил. — И более никогда не буду, — добавил Уриил потерянно, наблюдая за звенящими во танце браслетами, да больше ничего не сказал. А Рафаил повернулся вдруг к Михаилу, во проёме дверном стоящему, и не вторил словам товарищей, но поглядел, и столь печали да муки тайной было во взгляде глаз его светлых, добрых да мудрых, что не вынес сего Михаил, отвернулся он да прочь устремился от комнаты, по коридору узкому да серому из здания вон. Отвлёкся вдруг Гавриил от мыслей тягостных собственных, ибо заслышал невольно, как выронил некто из толпы впереди да подле стены монету златую внезапную, пала наземь она, округлая, да покатилась немедля прочь, к ноге архистратига подкатилась засим, стукнулась о сапог грубый да на пол опрокинулась сходу. Нахмурился чуть Гавриил, нагнулся, поднял монету сию да ко глазам поднёс задумчиво, повертел в пальцах малость, разглядывая златой блеск каёмки, а после и сощурился вдруг, явственно вспомнив о том, о чём забыл до поры да до времени. …В доме одном, во граде корабельном некоем, в роскошном да вычурном строении, чину принадлежащем некоему, стук во дверь раздался настойчивый, громкий. И всполошились домочадцы разом, ибо в окно углядели, кто с визитом такой к ним пожаловал. А на крыльце резном Гавриил, Рафаил да Уриил стояли чинно, а позади них отряд невеликий из воинов был, видать, охрана то была непременная, полководца ангельского охранять обязанная. Раскрылась дверь деревянная пред архистратигом спустя миг, и узрел Гавриил пред собою ангела некоего, светловласого да с крылами пёстрыми, и накидка красная, как во времена минувшие, на плечах его покоилась тощих. Возмужал сей юноша за лета прошедшие, повзрослел заметно, но, видать, никакого не добился чина, ибо нигде о нём не слыхать было в народе, никоих не достиг он высот. — Гавриил… — выдохнул юноша поражённо, растерянно, засим спохватился тотчас, голову склонил в поклоне сбивчивом: — То бишь… Э-э-э… — он замялся, не разумея точно, как обратиться к полководцу да архангелу надобно, но усмехнулся Гавриил мрачно, сказал: — Обойдёмся без почестей, — да и протянул руку требовательно, настойчиво да твёрдо. Растерялся юноша лишь пуще, воззрившись на длань протянутую, но затем и уразумел в одночасье, взор потупил, кивнул кратко да попятился вглубь дома смиренно; вернулся он вскоре, предстал пред архангелами понурый какой-то, разбитый, поднял руку дрогнувшую да вложил во ладонь Гавриилу четыре златых денария, те самые, что некогда во драке у Уриила отнял. Сжал Гавриил ухмыляющийся в кулаке сии монеты, развернулся было, дабы уйти прочь, примеру его и Уриил с Рафаилом последовали, но раздался позади вдруг оклик несмелый, слабый: — Постой!..те. Постойте! Остановились товарищи, обернулись на юношу стройного, некогда — самодовольного да наглого, ныне же робкого какого-то пред Гавриилом во доспехах статных. — Вы… — взглянул юноша на архистратига мельком да тотчас взгляд опустил несмело. — Не хотите ли… Не окажете ли честь…узнать моё имя?.. Хмыкнул Гавриил надменно, смерив ангела взглядом ехидным да мрачным, развернулся опосля да прочь устремился по новой, на ходу равнодушно ответив: — Мне оно ни к чему. Засим, когда покинули архангелы улицу сию да и вовсе сей град корабельный, хотел Гавриил отдать денарии златые Уриилу, как и обещался, но призадумался вдруг, а после и возвестил друзьям, что соделает кое-что лучше; переплавили денарии, три из четырёх, во перстни златые да сверкучие, и раздал Гавриил Рафаилу с Уриилом по перстню да себе один взял: на всяком из них сигил персональный был высечен, свой у каждого из друзей в сей троице, Гавриил на большой палец руки правой определил свой перстень уверенно, Уриил на мизинец надел элегантно, Рафаил — на средний палец левой руки; поглядели друг на друга товарищи затем, взорами обменялись безмолвными, шагнули друг другу навстречу да и обнялись сердечно все как один, и даже Гавриил не воспротивился объятиям ныне, по спинам да плечам друзей наилучших да верных похлопал, отстранился с ухмылкою сдержанной. А после поднял руку левую да на четвёртый денарий взглянул задумчиво, что во длани его покоился до сих пор; поглядел так Гавриил на монету златую время некое, хмурясь едва да раздумывая о чём-то своём, да в итоге сунул денарий сверкучий во карман тоги поглубже да и отправился до дому своего нынешнего, что в Махоне был, на шестой тверди Небесной. А дом сей — дворец и вовсе, посередь Махона стоит он, средь града, великий, но не шибко, белокаменный да видом роскошный, окрест него — двор просторный, с оградой каменной по своему периметру да с калиткою деревянной, прочной; во дворе этом цветов разнообразное множество да древа растут изящные, аки лозы стволы свои вьющие, и остался дворец сей после Родакиила несчастного, управителя Махона минувшего, коего сверг Гавриил последним из всех остальных во рвении до самых высот. Миновав патрули стражи собственной, что разгуливали вкруг дворца на расстоянии некотором, прошёл Гавриил задумчивый до калитки деревянной в ограде, подошёл неспешно, коснулся её рукою, но остановился вдруг, чуть нахмурившись, а после повернулся влево. А на углу, возвышаясь над оградою низкой, Михаил стоял спокойный да чинный, из-за угла он вышел медленно да встал там зачем-то, невдалеке от Гавриила угрюмого, руки сложив на поясе да глядя на архистратига белокрылого молча. — Следишь за мной, что ли? — хмыкнул Гавриил презрительно, одарив архангела взглядом недобрым. — Какого чёрта за мною ходишь? — Всего лишь пришёл узреть, по нраву ли тебе твоя обитель новая, — ответил Михаил спокойно, не сводя с архистратига взора глаз златых. — Какое тебе до этого дело? — огрызнулся Гавриил сердито, отведя взгляд да вперившись им во калитку. — Иди к Боженьке своему любимому да у него вопрошай, что по нраву мне должно быть, а что нет. — Красивый перстень, — сказал вдруг Михаил, пропустив мимо ушей сию злобу, да улыбнулся чуть, едва ли заметно и вовсе. Взглянул на него Гавриил растерянно, на кольцо златое своё поглядел затем, а после руку во кулак сжал мрачно, опираясь ей о калитку, да ничего не ответил. — Тебе к лицу, — добавил Михаил мирно. — Видать, точно так же, как к лицу мне рожей в пол под ногою твоею валяться, — немедля съязвил Гавриил. Помрачнел тотчас Михаил, ибо улыбка с уст его сошла немедля да вновь опечалился взор, едва заслышал архангел словеса таковые. — Я… — молвил он сдержанно, ровно. — Не хотел. — Когда б не хотел — не соделал бы. — Я был вынужден. — Чушь. — Гавриил. Есть правила. — К чёрту правила… — прошипел Гавриил озлобленно, глядя пред собою мрачно, яростно. Вздохнул Михаил едва слышно да тягостно, отвёл взгляд от архистратига угрюмого, ничего не сказал. — Мне жаль, — произнёс он спустя минуту. Фыркнул Гавриил презрительно, за калитку лишь крепче взялся да хотел было открыть её, дабы к дому устремиться окончательно, но замер, ибо узрел вдруг, что на клумбах ближних розы всякие цветут бахромою бутонов прекрасных; и тотчас из памяти недр роза белая возникла сама собою, поначалу на столе да в вазе глиняной стоящая мирно, да затем разбитая об пол безжалостно, обезображенная да с лепестками изорванными. — Раз уж здесь ты, — подал Гавриил голос задумчиво, а Михаил тотчас взглянул на него в ответ. — Поведай тогда… Что за роза то была у тебя. С коей ты так возился всё время. Помолчал Михаил малость, глядя на архистратига внимательно, да затем и ответил спокойно: — То память была о возлюбленной. Кольнуло тут же сердце во груди болезненно у Гавриила мрачного, сжалась предательски мышца сердечная, небезразличная под маскою хлада, но никак не оказал сего архистратиг сдержанный, вопросил лишь, хмыкнув: — Вот как… И что же сталось? Где она нынче? Твоя…возлюбленная. — Множество веков назад это было, — продолжил рассказ свой Михаил чинный, беспристрастный как будто и вовсе. — Знакомство наше завязалось легко. Простолюдинкою была она, белокрылая дева, но спесь в ней сидела порочная. Я назидал ей науки истинные, но в одночасье возразила она мне, дескать, Бог наш не прав да не свят. С Люцифером против Господа вышла она во рядах отступников прочих, несмотря на мои назидания. Низвергнуть Господа — вот было алканье их. Но я не позволил. И самолично лишил её крыл. Мурашки пробежали по спине Гавриила после слов последних услышанных; нахмурился он лишь пуще, вопросил: — Она на тверди земной с тех времён? — Нет. После победы Небес, бескрылая, убить она меня попыталась. С клинком во гневе на меня тотчас бросилась. Главу её я в тот миг и отсёк. Вытаращился Гавриил поражённо да в ужасе, пред собою в одну точку глядя, а после выдавил хрипло: — А при чём тут… роза?.. — Она закалывала сим цветком свои власы. Ничего на это Гавриил не ответил, всё стоял, таращась пред собою ошарашенно да в пальцах сжав калитку деревянную до скрипа, и обеспокоился этим Михаил явственно, к архистратигу подался несмело, руку приподняв чутко, окликнул сдержанно: — Гавриил… — Не подходи ко мне. — Бросил вдруг Гавриил с угрозою страшной во гласе бесцветном. Остановился Михаил тотчас, руку опустил растерянно, глядя на ученика своего прежнего с едва уловимою печалью во взгляде. — Гавриил, — повторил златоглазый архангел. — Ты, верно, не так меня уразумел. Я зла тебе не желаю никоего. — Отвали от меня. — Раздалось в ответ злое. — Мне воистину жаль, что был вынужден я порою быть с тобой грубым… — покачал головою Михаил, не желая смолчать и вовсе. — Пошёл к чёрту. — Лишь пуще враждебность хладная засквозила во гласе мрачном. — Я…разумею чувства твои, Гавриил, — отчаяние странное кольнуло до боли мышцу сердечную во груди архангела серьёзного, паническое отчаяние, скорбное. — И боль твою…я разумею также, — и вновь шагнул Михаил к Гавриилу с надеждою, коснулся плеча его чутко; но да тотчас отбил архистратиг его руку, ощетинился весь, отпрянул, воззрившись на архангела во злобе неистовой. — Не надо. Ко мне. Лезть. — процедил он ядовито, медленно, с тяжестью жуткой во гласе, столь страшно, враждебно да злобно, что не по себе в одночасье Михаилу печальному стало от угрозы немыслимой в тоне грубого голоса. — Гавриил… — произнёс он отчаянно. — Не надо. Меня. Касаться. — Прожигал его взором жутким Гавриил напряжённый да злобный, дикий видом своим обезумевшим. — Ты гибнешь! — не выдержал Михаил строгий. — Я помочь хочу! — Не надо… — повысил голос Гавриил в одночасье, гневом яростным сверкнул во глазах тёмных, — Мне! Помогать! В зад засунь себе свои нотации! Не подходи ко мне! Не ходи за мной! В покое меня оставь! Я ненавижу тебя, шавка божья! Ненавижу тебя! Ненавижу! Схватился Гавриил яростный за калитку деревянную скрипучую, распахнул разом, шагнул во двор стремительно, взметнув серо-синюю мантию, да столь мощно хлопнул калиткою бедной засим, что едва с петель своих она не слетела, не закрылась, отлетела обратно да так и осталась покачиваться под взором Михаила печального, что стоял всё да глядел вслед архистратигу белокрылому, злому, несчастному, глядел да бесстрастен был ликом, но сердцем страдал за двоих. А Гавриил же прошёл во парадную быстро, закрыв за собою дверь, развернулся там да ко двери спиной припал бессильно, голову запрокинул горестно, зажмурившись в муке страшной да жгучей, так осел затем до самого полу да и зарыдал отчаянно, в голос, стиснув пальцами судорожно доспех прочный на дрожащей груди. И так рыдал он до хрипов бессильных, одинокий в огромном дворце своём, с ума сходил от боли неистовой, что во клетке грудной всё собою пожгла дотла, ронял слёзы частые на металл доспеха сверкучего, гладкого, корчась в муке да колена подтянув ко груди, да проклинал всё на свете мысленно, помышляя всерьёз, будто нынче взаправду умрёт; а опосля рыданий да хрипов отчаянных ещё долго сидел так да с глазами закрытыми, руками себя обхватив да уткнувшись лбом в колена, и слёзы быстрые всё текли да текли из-под смеженных век, так, будто и вовсе не будет конца им. Множество столетий с тех пор минуло, множество эпох сменила твердь наземная, и прежде нёс Гавриил угрюмый да жестокий службу свою исправно, к людям нисходил порою, ежели велел так Господь, но никогда там не задерживался шибко, вестником Господним представал пред людом да возвещал им послания Божии; пред Моисеем предстал он в пустыне, когда бежал тот от фараона да гибели, бесстрастно вытерпел поклоны да благоговенье во свой адрес, на то глядя, как бьётся несчастный челом, а затем знания многие даровал ему любезно, о днях минувших рассказал да о грядущих, грамоте его обучил да к написанию книги Бытия вдохновил засим; к деве Марии низошёл Гавриил самолично, радость с весельем изобразив на лике криво, да возвестил ей о Сыне Божием, что зачнёт во чреве она непременно; к сыну Божиему приходил в сад Гефсиманский, утешать его пред грядущим страданием, да не уразумел, однако, отчего его избрали таковым утешителем, ежели не умеюч он в этом особливо; пророков всяких посещал Гавриил исправно, священников да праведников нужных, супротив нефилимов с иными бился, командовал легионами ангельскими на Небесах да в мирах иных, великий будто центурион, будто легат древнеримский, во доспехе обширном да во шлеме громоздком, что венчал плюмаж, белоснежная да пышная перьевая опушка; во главе легионов несметных Гавриил шествовал по мирам бесчисленным, сигил его вился над землями гордым знаменем во руках воинов ангельских попутно ходу, во руках его меч сверкучий со щитом круглым покоились, доспех сиял сребром да мантия за спиною вилась под шелест оперенных великих крыл, а взор будто и вовсе безумием жестоким горел, столь безжалостными были глаза тёмные эти, подчёркнутые чернотою боли да злобы, без сожаления да сострадания всяческого взирающие всякий раз на кровавые реки, рождаемые внушительным лезвием меча во руке, — без сожаления да сострадания, но порою и вовсе с усладою. Сменялись эпохи людские одна за одною, отошёл Господь от тверди наземной лишь пуще, вскоре и вовсе прекратив в дела человеческие вмешиваться, до разумений дошедший иных да иные заимевший цели, и не являлись более ангелы ко пророкам да праведникам, запрет на это получив от Господа, не проявляли отныне Небеса себя в открытую, иные воцарились порядки; множество войн пережило человечество, неразумное, невежественное да о Боге позабывшее пуще, и сей забывчивости силы Тьмы помогли самолично, по указу Дьявола затерявшиеся в надпространствах незримых да не могущие более открыто средь люда разгуливать; словом, всё соделали Небеса да Ад для того, чтоб во легенды обратиться в человеческом разуме, в веках древних канули, в современность заступив незримыми, но для чего то нужно было — лишь сам Господь ведал, установивший для всех таковой порядок. А там уж и воинством ангельским командовать оказалось без надобности, лишь изредка в миры некие выходил Гавриил с легионами, но в век этак двадцатый, уразумев свою не шибкую надобность, плюнул на всё архистратиг великий, по горло сытый жизнью минувшей, народом ангельским, городами Небесными, да и сошёл на твердь земную, во квартирку свою нынешнюю, разумея, что там никто его с Небес не потревожит точно. Окромя друзей да Михаила строгого, конечно. И сидел так Гавриил во квартире этой, облачённый в одёжу современную, на диване да целыми сутками, выпивая да в экран телевизора глядя бездумно, порой из дому выходил, всё же, да невесть зачем в клубах ночных с девицами да с парнями знакомился, будто искал нечто в этом, видать, и сам не разумея точно, но всякий раз все отношения напрочь рвал, едва хоть в чём-то они его не устраивали, а не устраивали-то непременно: девчонки все казались архистратигу капризными, корыстными, шибко требовательными, парни же…да всё в них не то было как-то, а к мужчинам старшим Гавриил не подходил и вовсе, сторонился странно, сам не разумея, почему. На Небесах-то пытались к нему присвататься всякие, бывали случаи, да не единожды; но всех отвергал Гавриил по итогу, никто ему не был нужен да никто не был ему по сердцу, — да и с ним никто ужиться не мог, с характером его колючим, грубым. С Уриилом продолжались соития его тайные время некое, однако по итогу решил Гавриил, что полно, хватит, ибо было в занятиях сих нечто неправильное, таковое, что, быть может, оба они ощущали сердцем, да однако не разумели сполна. И пытались Рафаил да Уриил поначалу товарища из квартиры его вытащить, порою даже буквально, Рафаил беседовать с ним старался, помочь как душ да умов врачеватель, но всё в пустую, никого Гавриил не слушал, доселе, на Небесах, хоть какие-то занятия имевший, а ныне ничего уж не желающий делать и вовсе. Засим, прекратились визиты к нему дружеские, да ведь и заняты были Рафаил с Уриилом на Небесах, к тому же, до земли нисходить не всегда позволяли заботы, и лишь Михаил единственный посещал Гавриила исправно, несмотря на грубость его ответную да неприязнь ядовитую, страшную. А что до Бельфегора жестокого — не забыл о нём Гавриил ни на день, ни на миг, и каждодневно отрывки из плена страшного в голове да мыслях гудели настойчиво, да лик красноглазый, рогатый, улыбающийся, всплывал пред глазами порой столь отчётливо в ночную пору, что пробуждался Гавриил бедный от сновидений кошмарных разом, садился во постели во дворце своём Небесном, а после уж и на диване во квартирке наземной, лицо закрывал руками, дрожа отчаянно, да сидел так долго, покамест не утихала хоть малость невыносимая жгучесть в груди; и слова, архидемоном напоследок сказанные, навеки в мыслях архистратига засели прочно, сколь веков уж минуло, а слово в слово он помнил услышанное да страшился, что день обещанный настанет по итогу и впрямь. И он настал. _____________________________________________________________________________ К примечаниям. Касательно происхождения слова фокус, о котором упоминает Уриил, сообщив, что это слово придумал Бельфегор: Фокус. Немецкое — Hokuspokus (фокусы). Голландское — hocus-pocus. Английское — hocus-pocus (надувательство). Существительное «фокус» в значении «трюк, основанный на проворстве и обмане зрения» попало в русский язык в первой половине XIX в. из английского через голландский и немецкий. «Фокус» — «ловкий трюк, связанный с обманом зрителей». Средневековые циркачи, показывая свои номера с превращениями, выкликали в самый таинственный миг «волшебные» слова: «Фокус-покус!». Они безбожно передразнивали таким образом католических священников. Во время мессы (богослужения) священники, по учению церкви, ежедневно совершали «чудо», будто бы превращая в алтаре вино в кровь, а хлеб — в тело погибшего за человечество Иисуса Христа. При этом они громко возглашали таинственные латинские слова: «Хо́к эст ко́рпус ме́ум», что значит: «Вот тело мое». В этот самый момент и совершалось «чудо». Народные фигляры и скоморохи не верили ни в какие чудеса, но для пущей убедительности копировали заклинания священников — конечно, не в точности (это привело бы их на костер), а в переделке: из «хок эст корпус» они сделали: «фокус-покус!».© Из слов же Уриила следует, что, видимо, это Бельфегор первым переделал «Хо́к эст ко́рпус ме́ум» в «Фокус-покус» (оставив прежний смысл, но даровав более насмешливую форму) и после распространил это в людском народе, в том числе и средь средневековых циркачей, — но, по всей видимости, то изначально было не глумление над католицизмом, ибо во времена Содома католичества ещё не существовало. Бельфегору просто приглянулось изречение «вот тело моё» на древней латыни, которое он в контексте своего «фокуса» интерпретировал по-своему, — и лишь затем удачно даровал в народ скоморохам, преисполнив новыми смыслами.