Тлеющий Ад 6: Выгорающий Рай. Девочка с красными бантиками.

Так просто, так просто Выстроить нас По росту. По цвету глаз И Цвету кожи. Так несложно. Запах тел, Бархат кожи. Я в тебе… Это так несложно… Мой очаровательный мир, Я дарю его тебе… © Биопсихоз — Так просто.

Улыбался Бельфегор коварно, недобро, клыки обнажив в сей улыбке, глядел на Гавриила бедного в упор да жадно под улюлюканье да гомон радостной, злобной нечисти, что вкруг скакала да ликовала громко, руками рогатые взмахивали, скалились в улыбках жестоких, жесты непристойные изображали похотливо да мерзко в адрес архистратига несчастного, что меч сверкучий да вострый наставил на архидемона в ужасе, таращась на него взглядом диким, отчаянным, да дрожь лютую во руке своей смирить всё не мог, едва ли держась на ногах ослабших. — Птичка сломала крылышко! — протянул Бельфегор лукаво, хитро. — Какая жалость! Ведь не может боле птичка к Небесам упорхнуть обратно! Ну что же ты, мальчик мой? Давай же с тобой поздороваемся! — и шагнул архидемон ухмыляющийся прямиком к Гавриилу неспешно, трость отдав кому-то попутно да не спуская с архистратига взгляда пристального; лишь пуще выставил Гавриил обезумевший меч пред собою в панике, но подскочили к нему рогатые тотчас, вырвали клинок из руки, одарили презрительным смехом, разбежавшись немедля прочь; отошла Маша подалее чуть, встревоженно глядя на друга да прижимая фонарик к груди, узрела, как подался к Гавриилу Бельфегор шутливо, руки вскинув да будто схватить вознамерившись точно, но несерьёзно то было, затем лишь, чтоб отшатнулся от него архистратиг, перепуганный дико; не устоял Гавриил на ногах да наземь пал, поскользнувшись, рухнул на спину да в невеликие лужицы влаги на грязном полу, растянулся там, от боли сморщившись да падением сим вызвав хохот грубый повсюду, злобный, ликующий, мерзкий; попытался Гавриил засим подняться, на бок левый повернулся да опёрся руками об пол устало, горестно, униженный несмолкающим смехом, зажмурился от боли жгучей, что тотчас пронзила крыло сломанное, да взглянул затем резко на Бельфегора лукавого, что подошёл тем временем ближе да напротив встал спокойно, глядя на добычу долгожданную сверху вниз с улыбкою. Слёзы невольные навернулись на глаза Гавриила тут же, отчаяния то были слёзы, осознания безвыходности страшной да опасности неотвратимой, верной; и узрел Бельфегор эти слёзы, улыбнулся лишь пуще, голову на бок склонив умильно, сказал: — Ах, Гавриил! Нисколь ты не изменился и вправду! Всё тот же мальчишка, не ликом, не станом, но сими очами невинными! Сколь веков минуло с тех пор? Я видал тебя с тверди земной да во битвах. Во доспехе роскошном ты был да за собою вёл воинство целое. О, сколь злобы во стати твоей я узрел! Моя работа, — осклабился Бельфегор с наслаждением, наблюдая за Гавриилом дрожащим, жалобным. А того и впрямь била дрожь нездоровая, лютая, упирался архистратиг руками во твердь пола грязного, на боку сидя да более не глядя на архидемона страшного, пред собою смотрел да вниз, склонив голову да сжавшись боязно, да видел лишь, как трясутся руки неистово, вцепившись пальцами ослабшими в пол. — А что за барышня с тобою, мой мальчик? — поглядел на Машу Бельфегор тем временем с любопытством лукавым. — Познакомь же! — Не трогай её!.. — едва слышно прохрипел Гавриил, не подымая взгляда. Маша же спохватилась будто, нахмурилась, фонарик включила резко да луч его прямиком во глаза Бельфегору устремила уверенно; но никак не отреагировал архидемон на свет сей, лишь зрачки багряных глаз его сузились, да брови поднял он с интересом насмешливым, глядя на девочку молча; та поджала губы растерянно, опустила руку, фонарик выключив, да на шаг отошла лишь подалее, не разумея, что ещё предпринять нынче надобно. — Какая прелесть! — прокомментировал архидемон с улыбкою да вновь на Гавриила посмотрел засим. — Пополнит чудно мою коллекцию! — Н-не трогай… её… — повторил Гавриил дрожащий, зажмурившись на миг да силясь унять эту дрожь немыслимую. — Я… п-прошу… — пропала ныне вся спесь куда-то, надменности во гласе боле не было, глядел архистратиг пред собою в робости скорбной, под взором Бельфегора статного, и слабым был голос его, без ехидства привычного колкого. — Оставь её… в покое… — Оставить? — удивился архидемон притворно, покачал головою. — Одну да в коридорах сих опасных? О, мальчик мой, нет в тебе чуткости! Как могу я обречь маленькую леди на погибель верную? — Погибель ей… — выдавил Гавриил полушёпотом слабым, мрачным, — …во твоих руках… Оставь её… Она человек… Пусть живёт человеческой жизнью вне… — Отпустить я её не могу, — улыбнулся Бельфегор снисходительно. — А ну как с жалобой побежит куда? Да приведёт за собой неуместных? — Кроме меня она никого не ведает… Пусти её… Меня… возьми лишь… — сжался Гавриил лишь пуще, зажмурился горестно, слёзы роняя пред собою на грязный пол; хмыкнул Бельфегор в ответ, подошёл ближе, над архистратигом высясь угрозою, сказал затем мирно: — Возьму. Причём без всяких на то условий. И под улюлюканье да одобрительные ехидные выкрики из уст мерзкой нечисти нагнулся Бельфегор к Гавриилу разбитому, руку протянул к нему уверенно, резко; отпрянул архистратиг от него лишь пуще в панике, от пола отпихиваясь судорожно, воспротивился рукам его грубым, махая крылом беспомощно да ногами суча отчаянно, но взял архидемон его за ткань футболки на груди, рывком поднял с пола, сопротивление его упорно сдерживая да посмеиваясь с усладою гадкой, глядя, как вырывается из рук его пытливых Гавриил горестный да слабый ныне. Прижал Бельфегор архистратига противящегося к себе грубо да крепко, запустил беспардонно руку одну ему под футболку, ощутив гладкость кожи приятную, тёплую, да второю рукой за власы белые на затылке стиснул, к себе повернул его голову; зажмурился Гавриил несчастный, упираясь руками во плечи архидемона статного да дыша сквозь приоткрытый рот сбивчиво, тягостно, и стон невольный издал да жалобный, когда впился Бельфегор поцелуем горячим в уста его пухлые. Сжал Гавриил ткань пальто на плечах его судорожно, ощущая сполна, как гладит рука сильная под футболкой настойчиво, открыл невольно глаза да узрел пред собою лик грубый, мужеский, оробел ещё пуще, едва ли и вовсе не задохнувшись от чувств всевозможных, что будто тисками зажали сердце; а Бельфегор всё наседал с поцелуем, держа архистратига дрожащего в объятиях прочных, да почувствовал вскоре, как поддались ему уста архангела, покорно поцелуй жаркий приняли, да и сам Гавриил обмяк невольно в руках архидемона, прижавшись к нему скорбно, да то слабее, то пуще сжимая в дрожащих пальцах ткань пальто на его плечах. Едва закончил Бельфегор целовать да отстранился когда с улыбкою, вжался в него Гавриил разбитый, отчаянный, ликом в плечо его уткнулся левое, из объятий по-прежнему не выпущенный, да зажмурился горестно, едва слышно всхлипывая да сердце стремясь унять дикое, разошедшееся во биении безумном. — Панда… — прошептала Маша поражённо, наблюдая за действом сим с испугом явственным. — Всё хорошо, юная леди! — заслышал Гавриил глас Бельфегора лукавого, дыша тяжело да к архидемону прижимаясь скорбно. — Мы с приятелем твоим друзья стародавние! Обоих вас зову я ныне в гости! Не откажите, — обнажились в улыбке клыки звериные, вострые. — Я настаиваю! Вжался Гавриил во плечо его лишь пуще, заливая слезами ткань пальто чёрного, а вокруг ликовала да хохотала нечисть, скакала весело во всеобщем гомоне, глядела на архистратига жадно, что-то выкрикивала, в улыбках скалилась; ощущал Гавриил вкруг талии собственной руки мужеские, сильные, грубые, сжимали они да держали прочно, и горячо от них было да жарко, в дрожь бросало от их касаний уверенных; едва держался Гавриил на ногах ослабших, отчаянно в пальто Бельфегора вцепившись, да и не мыслил боле вновь возобновить отпор, ибо не было сил никоих, пропали они разом куда-то, лишь боль страшучая с иными чувствами сковала грудную клетку, да ничего там, окромя сей муки немыслимой, боле не было. — Связать, — заслышал засим архистратиг уверенное. И тотчас отстранили его от архидемона неучтиво, руки за спину скрутили да верёвками запястья обвязали прочно, смеясь в лицо да толкая с насмешками в плечи; ни на кого не глядел Гавриил, терпя издёвки сии с ликом скорбным да под ноги устремив мрачный взгляд, но после оклик встревоженный заставил его опомниться: — Панда!.. Поднял голову Гавриил резко, узрел, что уводят Машу рогатые прочь, а девчонка упирается отчаянно да на друга оборачивается тревожно. — Я молю… — прохрипел архистратиг, воздев взгляд измученный на Бельфегора ухмыляющегося, что так и стоял пред ним да подалее, засунув руки в карманы пальто. — Не забирай её… Прошу тебя… Внемли… Улыбнулся Бельфегор лишь пуще, лукаво глядя на Гавриила бессильного, покачал головой: — Молишь? Впрямь? — Молю… — выдавил Гавриил горестно, отпираясь слабо от рук когтистых многих, стиснувших его за плечи. — И на колена встанешь? — изогнул бровь архидемон. — Встану… — процедил сквозь зубы архангел. — Аки пред Богом? — архидемон подошёл к нему ближе, напротив встал да в близи тесной, огладил его по щеке ласково, нежно. — Аки пред Богом… — прошептал Гавриил, зажмурившись скорбно да голову опустив под касанием сим. — Ну, успеется, — порешил Бельфегор беззаботно да и направился неспешно прочь, нисколь мольбе архангела не внемля всерьёз. Тотчас толкнули Гавриила во спину, дабы следом пошёл, повели неучтиво да грубо, и опустил взгляд архистратиг печально, поплёлся за архидемоном мрачно, вслед Маше, уводимой в иную сторону, не посмотрев более ни единого разу. …Вывели Гавриила пленного наружу из коридоров канализационных да подземных, в город, в местность окраинную некую, за двором местным да близ невеликого парка; и узрел архистратиг, что к автомобилю чёрному идут они нынче, к Мерседесу шестисотому, что припаркован подле дороги, незримый, подле серого столба фонарного; обошла сия компания Мерседес, дверцу левую да заднюю пред Бельфегором раскрыли бесы почтительно, а тот остановился подле да мотнул головой Гавриилу в салон, ухмыльнувшись: — Полезай, мой мальчик. Ах, крыла! Убери, будь добр. Взглянул на него архистратиг мельком, покачал головой отрицательно, отвернувшись понуро: — Увечное мешает, не убрать. — Ну, значит, так полезай! — и со словами этими стиснул Бельфегор его за плечо крепко, больно, да к салону толчком отправил грубо. Едва устоял Гавриил на ногах, припал ко дверце, поморщившись, да засим и залез кое-как на сиденье, от боли едва не шипя при этом, ибо укладывать крыла обширные, да к тому же одно сломанное, в не шибко просторные чертоги салона автомобильного было сложно да трудно немыслимо; но сел он в итоге посередь, кое-как разместив крыла окрест да измяв их изрядно, и взглянул резко вправо, ибо подле дверцы, на спинку сиденья откинувшись, развалился вальяжно некий архидемон иной, зрящий на Гавриила ехидно. Наружностью своею был он подобен ящеру али змию цвету зелёного, но станом аки человек, во костюм классический да белый одетый, то бишь, во пиджак, накинутый небрежно на плечи острые поверх рубашки, во брюки узкие, облегающие тощие ноги, да в туфли мужские, стильные, всё того же цвету; лик его без носу был человеческого, лишь щели две на месте носа присутствовали, глаза — большие, округлые да жёлтые, не человечьи, змеиные явственно; рот без уст как будто и вовсе, косой, надменный, а влас заместо гребень красновато-рыжий да длинный приглажен назад; на шее тощей, но не длинной, цепочка златая покоится, на пальцах когтистых да тонких перстни златые под стать; расслабленно сидел змий, облокотившись о дверцу рукою правой да подпирая кулаком подбородок, глядел на Гавриила надменно да с косою ухмылкою, да и был знаком архистратигу давно, ибо всех архидемонов знал архангел по лику, на знание сие обязанный по долгу Небесной службы. — Асмодей… — невольно сорвалось с уст Гавриила растерянно. — День добрый, архис-стратиг, — ответствовал Асмодей гласом ехидным, шипящим, по-змеиному тянущий согласные некоторые да язык раздвоенный оказав при звуке этом невольно. — Наконец-то тебя притащили. Задолбалс-ся торчать тут без дела. — Не ной, едем, — усмехнулся Бельфегор, сев слева от Гавриила да откинувшись на спинку сиденья с самодовольной ухмылкою. Отвёл архистратиг взгляд от Асмодея внезапного, во спинку сиденья невольно вжавшись, на колена свои дрожащие устремил невидящий взор. За руль уселся некто из нечисти многой, провернул ключ зажигания, педали вдавил уверенно, да и тронулся засим Мерседес чёрный с места, медленно развернулся, выруливая, устремился по дороге неспешно, шурша шинами о каменистую дорогу окраины. Впрочем, удивительного ничего вовсе и не было в том, что в авто этом Асмодей присутствовал нынче; видал его Гавриил однажды, когда в плену у Бельфегора был в блудилище: во комнате той полумрачной, где Уриила танцевать заставили, был змий этот точно, сидел от архидемона по руку правую, рядом, да разговоры вёл с ним активные, словно друг закадычный да давний. Сквозь туман некий будто бы видел тогда Гавриил, на ковре в комочек сжавшийся да слушающий беседы несметные, ибо много тут было народу за округлыми столиками, во диванах резных да креслах; и лишь единожды взглянул Гавриил на Асмодея тогдашнего, в тоге белой был он, говорил Бельфегору нечто, о столик облокотившись ехидно, да на пленника белокрылого поглядывал, поминутно извивая язык; по плечу его Бельфегор ухмыляющийся хлопнул, вина подливая любезно, и вдвоём поглядели они на мальчишку, так, будто договорились о чём-то железно. Да и не раз, впрочем-то, приходил Асмодей к Бельфегору, но совместных тогда не вели они дел, лишь время коротали за разговорами приятельскими; но минуло время, и сдружились эти двое лишь пуще, в лета современные и вовсе совместную затеяли деятельность, сколотив нечто подобное мафии али иному синдикату преступному, себя отныне именуя боссами да вырядившись надлежащим образом. — И щ-што, выяс-снил, кто это? Отвлёкся Гавриил от дум своих тяжких, очнулся будто, провалившийся в мысли невольно, моргнул пару раз, к разговору сему прислушался, что звучал уже, видать, время некое. — Да чёрт его знает, — раздался в ответ глас Бельфегора степенный, низкий. — Сатир какой-то. Невесть откуда и взялся. Но Господин не из-за него прежде сместил меня с должности этой. Века этак четыре Лилит управлялась одна. — И щ-што ему не понравилос-сь! — возмутился Асмодей ядовито, покачав головою да глядя в окно во дверце. — Ты идеальный Верховный! Какая-то ерес-сь! — Вот и я до сих пор не пойму. — Ты говорил с-с ним? — Разумеется. — А он щ-што? — Да ничего. Лишь взглянул как-то странно да молвил, что решил так, да что воля его — то закон. — Ну, а с-сатир этот? Поболтаеш-шь с-с ним? Где он? — Я посылал к нему наших, но донесли мне, будто он по делам ушёл. — Деловой, ваш-шу мать… — Ничего. У меня нынче радость. И рука вдруг тяжёлая, жаркая, перстнями златыми унизанная, легла на колено Гавриила левое, сжала прочно, по-хозяйски да грубо. В жар да хлад бросило Гавриила разом, вдохнул он судорожно, воззрившись на длань дико, жалобно, но на Бельфегора взглянуть не посмел, что сидел вальяжно, трость свою держа в руке левой, да глядел на пленника своего долгожданного с улыбкой да взглядом пристальным очей багряных, жутких; наклонился Бельфегор чуть, к архистратигу оробевшему подался ближе да и прошептал, прошипел горячо ему на ухо, сморщив нос да оскалившись жадно: — Скорей бы тебя вы*бать… Затрясло Гавриила лишь пуще, едва услыхал он словеса таковые, ощутив дыхание архидемона жаркое; опустил он голову, вжимаясь во спинку сиденья, зажмурился горестно, голову в плечи втянув да дыша судорожно, сбивчиво, колена сдвинул невольно, но тотчас рука сильная раздвинула их обратно да более свести не позволила. — Но это успеется, — улыбнулся Бельфегор непринуждённо, вернувшись в положение прежнее да услаждаясь истерикой сей, едва сдерживаемой. — Зас-стращ-щал ты его, — осклабился Асмодей ехидно, наблюдая за Гавриилом дрожащим. — Да я ж любя! — Ну, мош-жет теперь Гос-сподин узрит, кто вс-серьёз дос-стоин с-статус-са Верховного. С-с таким-то подарком! Ч-щем с-сатир тот похвалитьс-ся мош-жет? Нич-щем! А ты, вон, архангела с-словил какого ваш-жного!.. А путь их пролегал чрез восемнадцатый округ парижский, чрез квартал красных фонарей непосредственно, да посему и Пигаль знаменитая вскоре на пути возникла, площадь известная, чьим именем и район именовался зачастую полностью. Распутное место то было издревле, пороком да развратом исполненное, множество стрипбаров, кабаре да иных заведений подобных расположились на улицах сих; а на бульваре Клиши кабаре одно есть, и известно оно всемирно, на крыше его, что слева, мельница красная да яркая высится, а над входом сего заведения вывеска гласит буквами крупными, по ночам огнём неона сияющими: Moulin Rouge. Но осталось позади Мулен Руж броское, проехал Мерседес чёрный и кабаре сие, и площадь, да всё далее стремился уверенно, до острова Сите прямиком; а на острове том площадь одна расположила чертоги, невеликая, без особливой зелени, и высится посередь сей площади великий Дворец Правосудия, белокаменный, статный, с кровлями синими, со вратами прежде входа парадного, что с юга, златом фигурным украшенными; комплекс зданий образует сей дворец богатый, средь коих — Часовня Сент-Шапель да бывший замок королевский, Консьержери; и суды всяческие люд здесь проводит, иные дела государственные, и велик сей комплекс дворцовый красотою своею искусной, восхищает умы люда пришлого. Но Дворец Правосудия — то ещё полбеды: не видит глаз человечий незрячий, ни в пору ночную, ни днём, что высится из него здание иное, поначалу совпадая пределами, но громадою надвышней нависая следом; великое, обширное, тёмное, этажей количеством Дворец оно превосходит, а из центрального здания завершается громадной да чёрною мельницей, что шибче красной, известной, во размерах стократ; лопасти её что серпы изогнутые, и не видно при свете дневном, а вот ночью, во тьме, полыхают они красным заревом на пределах своих лезвий вострых, а вывеска обширная над входом просторным, там, где Дворец гордо держит флаги французские, гласит, будто в насмешку какую: Moulin Noir. И по сути своей непосредственной, ровно то же это было блудилище, что в веках незапамятных высилось посередь града Содома павшего, только ныне оно видом уж иное, в стиле вычурном, аки Дворец, но зловещее видом какое-то, а коридоры его — тесней, душнее да бесчисленней во количестве, точно как и комнат во блудилище данном не счесть; не видит люд сего здания страшного, во двери Дворца проходит, то в чертоги его, то наружу, а мельница великая всё крутит неспешно серпами-лопастями, возвышаясь над всем громадою, чёрная да жуткая из Дворца Правосудия смотрит, будто тень незримая града Парижа. …Раздели до исподнего Гавриила бедного, за руки да за ноги к дыбе вертикальной прицепили на верёвки прочные, и было то во комнате одной полумрачной, великой не шибко в размерах; обступили архистратига рогатые, за колесо некие взялись немедля, да вышел к пленнику Асмодей ехидный, встал подле, глядя, как дышит тяжко Гавриил перепуганный, дрожащий, зажмурившись да затылком упираясь во твердь деревянного ложа, отвернувшийся от архидемона горько да едва ли живой от унижения жгучего, страшного. — Говори, архис-стратиг, — обратился к нему Асмодей недобро, очами жёлтыми разглядывая пленника хитро. — Как дойти нам до Небес-с? Бельфегор же напротив у стены расположился вальяжно, во кресле пышном да мягком, подле столика округлого с бутылками винными, да обступила окрест его нечисть, вдоль стен рассредоточилась мигом, взирая на архангела бедного очами звериными, жадными. Не ответил Гавриил на вопрос Асмодея, ежели и вовсе молвить мог в момент сей, ибо страх да боль сдавили горло немыслимо, казалось, голос ослаб да пропал навеки; простёрты были во стороны белые крыла, лежали бессильно до низу, а колена нагие дрожали мелко, всё норовили друг к другу прильнуть в попытке хоть так защититься, закрыться от всех этих взглядов, что будто колья вострые впивались собою мучительно, пожирали собою жадно архангела связанного, исполненные жажды мучений его да слёз, жажды зрелища, излюбленного издревле. — Дава-ай, ангелок! — усмехнулся Асмодей, опершись о твердь дыбы беспечно рукою правой, левую же на пояс поставив; некто из бесов по дыбе со смехом двинул, дабы пуще ещё устрашить, сновали рогатые подле Гавриила скорбного, с нетерпением прикасаясь к колесу да к рукоятям его, изнывали во жажде приказа. — С-скажи только! И больно не будет! — шипел змий лукавый, всё ближе в лик архистратига вглядываясь да когтями царапнув по животу его; сжался Гавриил лишь пуще, освободить руки пытаясь из узлов верёвочных, отвернулся совсем, не открывая зажмуренных глаз да поминутно едва слышно всхлипывая. — Только не до смерти, — заслышал он глас Бельфегора спокойного. — Откинется — вернётся в Небеса. — Ну? Ну? — не отставал Асмодей настырный, маяча подле Гавриила настойчиво да в лицо его взглядом вперившись. — Каш-жи путь на Небес-са нам, пернатый! Как дойти до Небес-с? Обходные каковы дороги? Дава-ай, ч-щё те с-стоит? Разве Бош-женька с-святой тебя любит? Где твой Бош-женька, птенч-щик? Давай, колис-сь по-хорош-шему! Повернулся к нему Гавриил вдруг, глаза открыл измученно, подсобрался весь как-то да и плюнул в лицо змия гадкого. Зашипел тот от злости, оскалился, отираясь рукавами судорожно, а после разом припал к дыбе, руками когтистыми в ложе её упёрся, по бокам от Гавриила скорбного, прильнул к нему ядовито, оскаленно, таращась снизу в лик его очами жуткими, да и рявкнул грубо: — Ну! И тотчас схватились за рукояти колеса бесы гадкие, со смехом мерзким да довольным когтями впились да и начали по кругу вращать его медленно-медленно; запаниковал Гавриил несчастный, в ужасе пред собою вытаращился, ощутив, как натянулись верёвки треклятые, запястья связавшие прочно, да за собой потянули куда-то; задышал архистратиг судорожно, выгнулся, голову запрокинув бессильно, зажмурился горько, отчаянно, ибо боль зачиналась в конечностях; оскалился в улыбке Асмодей злобный, наблюдая, как дрожь болезненная да мелкая корёжит тело крылатого пленника, язык затем высунул да прошёлся им, аки червём вертлявым, по животу да груди архангела. — Х-хватит!.. — выдавил Гавриил горестно, корчась на дыбе страшной да махая беспомощно крылом здравым. — Не надо!.. — он замотал головою отчаянно, скуля от боли да стоны едва ли сдерживая, прохрипел злобно, дыша шумно да судорожно: — Я них*ра не скажу! Чё вам надо?!.. Махнул рукою Асмодей бесам гадким, и прекратили те крутить колесо с сожалением явственным, остановили вращение тут же. — Щ-што нам надо? — протянул змий, выпрямившись да глядя на Гавриила замученного с прищуром. — С-справедливос-сти! — прошипел он засим ядовито, подавшись к архистратигу резко да вплотную к нему оказавшись, так, что отвернулся Гавриил немедля с отвращением скорбным, ощущая на лице своём дыхание змия горячее. Бельфегор же тем временем снял беззаботно пальто, пиджак оправил небрежно, бокал кагора взял со столика мирно, глотнул, смакуя да услаждаясь напитком игристым, чёрным аки венозная кровь, да на пленника повязанного взгляд перевёл с ухмылкою, любуясь его беспомощностью да наблюдая за действиями товарища. — А то с-сам не знаеш-шь? — продолжал тем временем Асмодей злобно, сморщив нос да в упор на Гавриила таращась. — Не притворяйс-ся нес-сведущ-щим, архис-стратиг! Щ-што тебе Бог? Пош-што его защ-щищ-щаеш-шь ты? Ведь ты его ненавидиш-шь, как мы! — Ложь… — прошептал Гавриил печально, лишь пуще стремясь отстраниться от змия шипящего да взгляд отводя усердно. — Да полно, птич-щка! Ему до всех нас-с дела нет! А к ч-щему таковой управитель, щ-што народу с-своему не внемлет? — Хорош народ… — архистратиг закрыл глаза бессильно. — Душу живую терзающий себе на потеху… Свобода ваша на слезах несметных зиждется, на горе тех, кто свободу отдал вам свою… — Заметь, мальчик мой, — подал голос Бельфегор, улыбаясь ласково да опираясь рукой о колено. — Дыбу всякую не Дьявол придумал. А человек. — Но Дьявол ныне сию дыбу пользует… — ответил Гавриил тихо, слабо, дрожь во гласе стремясь сдержать отчаянно. — Что вам Господь?.. Он житию не мешает вашему… А вы всё рвётесь убить его так же, как в те века, что давно уже канули… Но вы в тех веках застряли… Не могущие зрить вперёд… — повернулся он с усилием, взглянул на Асмодея гадкого взором измученным, но затем ожесточился сей взор, отяжелел, и прошипел Гавриил злобно, яростно, прямиком в очи змеиные да жёлтые глядя да стиснув в руках дрожащих верёвки тугие, на запястьях его обвитые: — Господь велик и недостижим, над миром он в таковых высотах, в кои тебе, тварь ползучая, и вовек не добраться!.. Удел твой, червь, под высотами сими ползать, пресмыкаться по тверди наземной, в высоты взлететь не могущим!.. Убей, дерьмо, но Божьих тайн я никоих не выдам!.. Я Сефирот!!.. — он запрокинул голову тягостно, глаза закрыв в муке да дыша тяжело, хрипло, в потолок невысокий воззрился засим во страдании злобном. — Я присягнул на верность Господу навеки!.. Моё мытарство… пусть будет данью ему да жертвой!.. О, Айн!!.. — застенал архангел и вовсе будто в бреду каком-то. — Айн Соф!!.. Айн Соф Аур!! *. От Кетер до Малкут** величие твоё, сущий таковым, какой есмь!!.. — Промыли ж-же тебе мозги, — усмехнулся Асмодей ядовито, за живое задетый словами про червя пресмыкающегося; подался он к стенающему Гавриилу вплотную, да во руке его плеть вдруг возникла тугая. — Сын Бож-жий терпел да нам велел, не так ли? Так стерпи ж-же и это, птич-щка!.. Глотнул Бельфегор кагора кровавого из бокала стеклянного во руке, вновь на спинку кресла неспешно откинулся да с улыбкою лукавой глядел, как взлетает раз за разом плеть тугая да хлёсткая безжалостно, иссекая до крови да всякий раз сим крик рождая отчаянный, скорбный, горестный, из уст рыдающего Гавриила на дыбе; разнообразным образом мучил Асмодей Гавриила бедного время некое, то дыбу вновь пользуя на радость крутящим колесо массивное, то плетью пленника одаривая, то иные применяя средства, и длилась пытка сия нестерпимая под взорами да смехом нечисти рогатой вокруг, покуда не лишился архистратиг сознания, без чувств повиснув на тугих канатах. — Я что сказал тебе? — заслышал он прежде да будто чрез пелену вод плотных, всё глуше да неразборчивей для слуха. — Не до смерти. — Да не помер! — Ну что ж… Развлёкся? Снимай. Мой черёд. Но не сразу забрал себе Бельфегор Гавриила замученного да бессознательного, поначалу раны кровавые, плетью оставленные, убирать он принялся методом словесным, дабы в вид надлежащий привести архангела, и возился с этим время некое, сняв пиджак да закатав рукава рубашки бордовой; а когда закончил с этим — снял Гавриила бесчувственного с дыбы, кровью залитой жутко, на руки взял спокойно да и понёс из сей комнаты прочь, шурша по полу его белоснежными пернатыми крылами. …Очнулся Гавриил спустя минуту-иную; в себя пришёл, глаза открыв слабо, уразумел мутно, что будто бы несут его куда-то, ибо плыли мимо стены коридорные да перевёрнутые во глазах его; поднял архистратиг голову слабо, от боли всевозможной морщась, да и узрел Бельфегора статного, обмер тотчас, вдохнув судорожно; шествовал архидемон степенно да с улыбкою мирной на устах по коридору обширному, убранством роскошному, с коврами, картинами да прочими современными вычурностями, руками сильными держал пленника крылатого под колена да под спину, к себе прижав тесно, да прежде поглядывал поминутно на ослабшее да податливое тело его, полунагое, бледное, на шею, заломленную скорбно, на руку бессильную, что свисала вниз да покачивалась на весу в такт шагам архидемона; на колена нагие, на ноги стройные, на бёдра, сжатые тесно друг к другу, на полноватый да мягкий живот, — на всё глядел Бельфегор лукавый, покуда шёл по коридору вперёд, услаждался сим зрелищем скорбным во руках своих крепких да грубых; а ныне узрел, что очнулся Гавриил, наконец, — да улыбнулся лишь пуще, взглянув во глаза его испуганные. Разом сбилось дыхание архистратига несчастного, рванулся он кое-как, рукою левою во плечо архидемона упёрся, видать, в попытке отпихнуть да на пол пасть с рук его, дабы немедля кинуться прочь, даже коли не удержат ноги. — Не надо… — прошептал Гавриил слабо, вжавшись в Бельфегора отчаянно да совладать стараясь с тошнотою странной, с головою, вскружившейся резко. — Тихо, тихо, мальчик мой!.. — ответил Бельфегор на это ласково, бархатно, да с усмешкою, без труда сдерживая сопротивление сие бессильное. — Не суетись… Почти пришли ко гнёздышку… Зажмурился Гавриил горестно, едва заслышал про «гнёздышко» треклятое, заскулил едва слышно, дрожа болезненно, сжался лишь пуще, но отчего-то не противился боле, то ли уразумев, что нет сил никоих для этого, то ли по иной какой-то причине. А Бельфегор тем временем до двери донёс его некоей, чёрной, резной, что прямоугольником жутким темнела во тверди стены коридорной; скользнули мимо подобострастные бесы, раскрыли пред хозяином дверь сию, и вошёл Бельфегор с Гавриилом полунагим на руках во спаленку невеликую, но, всё одно, роскошную да богатую. Полумрачно было в комнате сей, чрез метра три уж зачиналась кровать обширная, одеялом бордовым застланная, с простынёй белоснежной да с подушками цвета того же; изголовьем своим витиеватым упиралась кровать во стену, в стене же над изголовьем сим окно одно квадратом светлело, но пустота за окном сим была, будто нет снаружи мира иного; до полу с карниза шторы нисходили бордовые, стены же цвету были какого-то грязно-серого, тёмного; вдоль стены правой шкаф стоял, табуреты некие, вдоль левой стены — тоже шкаф, но пред ним да подле — кресла резные со столиком, на полу ковёр ворсистый да пёстрый покоился, картины висели на стенах, канделябры стояли в углах. Едва оказался Гавриил бедный во спальне сей хладной какой-то, глухой, вновь нахлынула паника на сердце его измученное, забрыкался он отчаянно, отпихиваться неистово принялся, да и разжал Бельфегор ухмыляющийся хватку свою, опустил руки вниз; рухнул Гавриил тотчас на пол, пал на бок неловко да от боли зажмурившись, но тут же отпрянул прочь, ко кровати, в ковёр вцепляясь пальцами судорожно да не в силах подняться на ноги. К изножью кроватному припал он спиною крылатой да плечом правым, сжался там, дыша тяжко, с дрожью во дыхании частом, на Бельфегора воззрился из-под чёлки растрёпанной затравленным, горестным взглядом. А архидемон закрыл за собою дверь чинно, неспешно, развернулся затем ко пленнику, с улыбкою привычной на устах, молвил ласково, коварно, нежно, и во всяком подобном тоне его опасность страшная сквозила отчётливо, как и во всей его наружности, впрочем: — Полезай во кроватку, мой мальчик… — он окинул архистратига бедного взором жадным да пристальным, сверкнув багрянцем змеиных очей. — Я не обижу… — руки грубые, перстнями златыми усеянные, коснулись тут же ремня на брюках, отверзли пряжку со звяканьем кратким. — Н-не надо!.. — с мольбою во гласе выдавил Гавриил, вжимаясь в изножье лишь пуще да с ужасом глядя, как приближается к нему Бельфегор вальяжно, медленно, ремень кожаный попутно расстёгивая. — Не подходи!.. — архистратиг закрылся руками отчаянно, в комочек сжался, распластав подле себя оперенные крыла, и не видел боле, зажмурившись, но слышал шаги неспешные, отчётливые, всё ближе становящиеся неотвратимо. — Ну полно… — произнёс глас бархатный с ухмылкою гадкой, и остановился Бельфегор напротив Гавриила да в близи шибкой, над ним возвышаясь угрозою, сверху вниз на него глядел, услаждаясь видом его беспомощным искренно. — Великий архистратиг!.. — он усмехнулся самодовольно, покачал головою, любуясь дрожью архангела бедного. — Чего ж так меня боишься, солнышко? О, не меня… — вытянул архидемон ремень свой чёрный да кожаный из брюк, в руке сложил вдвое, сжал крепко да и хлестанул им с силою, резко, по кровати устрашению ради; вздрогнул Гавриил несчастный при звуке этом, лишь пуще сжался, закрываясь руками да едва слышно поскуливая во страхе лютом, и затрясло его стократ сильнее, будто и вовсе помрёт сейчас точно. — Ну ты же взрослый мальчик, Гавриил!.. — осклабился Бельфегор довольно, бросил ремень прочь, обнажив в улыбке клыки звериные, вострые. — А до сих пор так боишься члена?.. Открой глазки… Не нужно бояться!.. Посмотри, как тебя я жажду!.. Лишь пуще зажмурился Гавриил беспомощный, дыша судорожно да головою замотав отчаянно, но затем открыл глаза и впрямь, пред собою глядя сквозь прищур горестный, а после отнял медленно руки дрожащие от лица, ко груди обнажённой прижал боязливо да и повернулся медленно к архидемону; увидел он, разбитый, несчастный да жалобный, как расстегнул Бельфегор ширинку да пуговицу, ухмыляясь да глядя на пленника багрянцем очей жестоких; и в ужасе узрел Гавриил дрожащий, едва ли живой и вовсе, нечеловечий детородный орган мужеский, будто змием каким скользнувший из недр брюк: великий он был во размерах, сильный, жуткий, длиною едва ли не с локоть да волною изогнутый, истекающий жаждой соития да извивающий стан свой гибко; и в жар да хлад разом бросило архангела бедного при виде сего зрелища страшного, сдавило горло испугом да робостью, помутилось пред глазами немыслимо да аки бешеное заколотилось сердце. — Давай, мой мальчик… — полушёпотом жарким, жадным, произнёс Бельфегор возбуждённый, к Гавриилу шагнул он вплотную, нагнулся быстро, за власы схватив его крепко да на колена подняв с силою грубой. Заскулил Гавриил пуще прежнего в ужасе, встав на коленах вынужденно да упёршись руками слабыми во чресла Бельфегора жестокого, отвратиться попытался бессильно, но прочно держал его архидемон, не вырваться было никак из захвата руки его грубой. — Давай… Открой же ротик… Как пред Господом… Как…пред Господом… — прохрипел Бельфегор в нетерпении; рукой свободною разжал он своевольно уста Гавриилу несчастному да и погрузил себя в горло его с силою; захрипел архистратиг горестный, скорбный, задыхаясь да давясь отчаянно, и слёзы немедля потекли по щекам его дрожащим ручьями, закапали вниз, на ворсистый да пёстрый ковёр. — О-о да-а… — выдохнул Бельфегор с наслаждением, голову запрокинув да глаза прикрыв на миг, а после вновь поглядел на архангела взором, от страсти мутным, огладил по голове его нежно, двигаясь в горле его медленно, бережно, плавно. — Вот так, мой мальчик… Хороший… Хороший птенчик… Порадуй дядю Бельфегора своим ротиком… Из тени углов да стен невеликой спальни сей полезли вдруг бесы рогатые да страшные, черти, звери с оскалами жуткими, вдоль стен рядами нескладными все они выстроились, жадно глядя на желанное зрелище; а время некое спустя отстранил Бельфегор от себя Гавриила, понаблюдал да подождал любезно, покамест в себя придёт архистратиг бедный хоть малость, отирающийся руками судорожно, на коленах осевший на пол да едва ли сдерживающий позывы рвотные; засим схватил архидемон Гавриила за волосы, на ноги поднял рывком, любуясь ликом заплаканным, да на кровать завалил, на спину, навалившись сверху немедля да страстно. Распластав по кровати крыла свои обширные, за пределами её до полу аж доставшие перьями, принялся Гавриил измученный отбиваться от Бельфегора напористого; от кровати руками отпихиваясь, к изголовью он устремился рывками, из-под архидемона стараясь выбраться да с ужасом лютым на него таращась, но быстро остановил его тот с усмешкою, рукою правой обхватил его стан, а левой во подушки упёрся, вдавив архангела собою во кровать; тотчас тяжко стало дышать под сим напором неистовым, под тяжёлой да солидной статью, упёрся Гавриил заплаканный в плечи Бельфегора жестокого, дыша судорожно, с трудом, да постанывая горько под поцелуями жаркими в шею. Не отстраняясь, сорвал Бельфегор с себя рубашку да галстук, бросил прочь, вновь налегая на скорбного пленника, а нечисть рогатая, жуткая, кровать обступила лишь пуще, возвышаясь над архистратигом ликами, в улыбках оскаленными злобно. — Не надо!.. Не надо!.. — стонал Гавриил горестно, голову запрокинув бессильно, ощущал сполна, как сжимают его да гладят руки мужеские, умелые, горячие, услаждаясь мягкостью тела его податливого да жар даруя касанием каждым. — Ну полно, мальчик мой!.. — шептал Бельфегор хрипло, бархатно, упиваясь трепетом кожи бледной под устами своими жадными. — Чего ж «не надо»?.. Ты сам сего жаждешь!.. — Нет!.. — замотал архистратиг головою отчаянно, зажмурившись да выгибаясь под архидемоном в муке. — Нет!.. Не хочу!.. Я… Не хочу!.. Прошу, не надо!.. Пусти!.. Не надо!.. — О, беспокойный птенчик… — рука сильная схватила ткань трусов гаврииловых да с треском прочь сорвала неистово, разом. Ещё боле забился Гавриил в объятиях тесных, перепуганный, отчаянный, едва ли не рыдающий в голос да напрочь под Бельфегором бессильный, а архидемон подхватил его под бедро правое, ногу ему повыше закинув грубо, лишь теснее вдавил Гавриила во кровать скрипучую да и вторгся в него собою уверенно, не резко, плавно, до упора, да в лик его глядя с ухмылкою жадной, довольной; стон отчаянный, исполненный муки безумной, сорвался с уст Гавриила тотчас, зажмурился архистратиг от боли, выгнулся, стиснув плечи Бельфегора сильные руками дрожащими, слабыми, а нечисть окрест возликовала тут же, замахала когтистыми лапами, заклубилась да завилась лишь пуще, смеясь презрительно над чужим страданием. — Вот та-ак… — прошептал Бельфегор горячо, наседая на Гавриила безжалостно, скользнул языком нечеловечьим, длинным, по дрожащий обнажённой груди его. — О-о, мой мальчик… Гори подо мной… Гори со мной… В Аду нашем гори, со всеми нами… Громче… Громче!.. Отвернулся от него Гавриил, стонущий сдавленно, жалобно, хрипло, сполна чувствуя в себе движение это ритмичное, порочное, чужое да грубое, единство гадкое, совокупность принудительную, насильную; и столько боли немыслимой рождала сия совокупность, не столь и телесной, сколь сердечной, моральной, что чудилось, будто мир целый рушится ныне, будто нет в жизни боле ни счастья, ни радости, ни добра настоящего, светлого; будто незачем боле и жить, коль вокруг лишь оскалы звериные, и в сих объятиях умереть хотелось немыслимо, да так, чтоб боле никогда не воскреснуть. О, нет, ни с чем не сравнима сия боль, неописуема сия мука сердечная, и несведущий не уразумеет сполна, не почувствует со слов сторонних, каково это, в себя принять волю чужую чрез силу, обнажившую душу да тело твои донага, измаравшую мир твой деянием грязным, искалечившую его да оставившую навсегда увечным. Мучимый напором Бельфегора жестокого, зарыдал Гавриил и вовсе, рукою левою в плечо его упираясь, а ладонью правой лицо закрыв себе отчаянно, горестно; текли да текли слёзы горькие по щекам его дрожащим да из-под смеженных напряжённых век, а рыдания искренние да бессильные всё рвались из груди да наружу, отныне нисколь не сдерживаемые, ибо не было на сдержанность сил. — Ах, Гавриил!.. — покачал головою Бельфегор снисходительно, не сбавляя своей неистовости. — Какой же ты ещё мальчишка!.. Кричи, кричи, архистратиже!.. Громче!.. Чтоб Небеса услышали, мальчик мой!.. Да только есть ли им до нас с тобой дело?.. — Боже... — прорыдал Гавриил бедный, обращаясь к Небесам да к Господу. — Б-боже!.. — он выгнулся в объятиях архидемона скорбно, открыл глаза, в потолок устремил взгляд отчаянный, скуля да стоны издавая под Бельфегором. — Помоги!!.. — крик жалобный, дрожащий, боли исполненный, сорвался с уст его приоткрытых из последних имевшихся сил, но не разверзся потолок невысокий, не услыхали Небеса сей плач, а лишь рогатая нечисть обступила теснее кровать скрипящую, смеясь вразнобой да в улыбках звериных скалясь. Зажмурился тогда Гавриил опять, рыдая надрывно да прекратив сопротивление всякое, руки на подушки откинул, стоны сквозь плач издавая отчаянные, да покорным Бельфегору отдался, что ускорил толчки лишь пуще, жадно вглядываясь в лик его скорбный. — Господи… — выдавил сквозь слёзы Гавриил измученный, вцепляясь пальцами дрожащими в подушки. — Мама… Папа… Кто-нибудь… Помогите… Прошу… — да под конец лишь на шёпот тихий хватило сил. — Пожалуйста… — прошептал архистратиг, едва живой и вовсе под несметными взорами жестоких звериных очей. — Никому ты, кроме меня, не нужен, — заслышал он засим разгорячённый глас Бельфегора над собой да близко. — Ни друзьям, ни мамке с батей, ни Господу… Где твой Бог, Гавриил?.. Что ж не мчится тебя спасать?.. Коль всесведущ он да всевидящ воистину!.. О, этот мир… Он — лишь извечная гонка свобод… Битва эго… Соперничество воли с волею… И либо — ты, либо — тебя… Кто кого под себя уложит?.. Никак иначе… Рушь миры сторонние, иначе разрушат твой… Таков мир сущий, душою разумной построенный… — Это твой мир, не мой… — выдавил Гавриил обессиленно. — О, ты в нём с той нашей встречи живёшь, — осклабился Бельфегор распалившийся, всё наседая да во кровать архистратига собою безжалостно вдавливая. — Живёшь… мечтая вновь подо мной оказаться… — Ложь!.. — Ведь либо — ты, либо — тебя… И быть под кем-то тебе по нраву более… — Это… Не так!.. — Не лги, мой мальчик!.. Себе… И мне… Не лги!.. — отстранился Бельфегор от Гавриила резко, да рывком единым, мощным, перевернул его ликом в подушки; взмахнул Гавриил беспомощно крылами белоснежными да великими, на колена встав покорно да упираясь локтями в кровать, и тотчас стон с его уст сорвался горестный, ибо возобновил Бельфегор единство, за бёдра стиснул пленника руками сильными, по новой насадил на чресла, продолжил двигаться в архангеле толчками резкими. — Б-больно!.. — прорыдал Гавриил несчастный тихо, зажмурившись, дыша судорожно да голову опустив бессильно под напором архидемона безжалостного. — Мне…б-больно!.. — слёзы горькие закапали на ткань подушек белоснежных, измятых, бесшумными да частыми капельками. — Ничего-о… — заслышал он утешительное позади. — Это пока… Скоро будет приятно, мой мальчик!.. Уткнулся Гавриил лицом в подушки, выгнув спину лишь пуще да содрогаясь от толчков ритмичных, стиснул в пальцах ткань подушек беспомощно да стонал отчаянно, хрипло, в руках Бельфегора жестокого, что без жалости всякой совокуплял архистратига измученного, жадно глядя на податливость тела его бледного, полного, приятного рукам сей мягкостью, да услаждался соитием жарким сполна, дыша шумно сквозь оскал, будто зверь дикий и впрямь; да вскоре скорбь горькая исчезла понемногу из стонов Гавриила измученного, по-иному уже стонал он, выгибаясь в истоме да в жаре душном, изнемогал под Бельфегором немыслимо, сжимая в пальцах подушки измятые, да в итоге узрел архидемон внимательный, к чему дело близится, схватил архистратига за волосы белые, заломив ему голову грубо да движения в нём не прекращая, и вытаращился Гавриил пред собою, роняя слёзы с заплаканных щёк, глаза закатил, зажмурился, да тотчас и стон протяжный, мукою услады высшей да конечной исполненный, из груди его вырвался разом; возликовала нечисть мерзкая окрест кровати, смехом да улюлюканьем злобным одарила итог сей, и отпустил Бельфегор власы архангела, остановился, но не отстранился покамест, наблюдая с усладою явственной, как обмяк Гавриил бессильно, во подушки уткнувшись ликом, да как вздымаются тяжко плечи его со спиною крылатой совместно. — А молвил, будто ему не по нраву, — усмехнулся Бельфегор самодовольно; да тотчас смех воцарился повсюду лишь пуще, мерзкий, презрительный, злобный; зажмурился Гавриил горестно, сжавшись робко, в подушки лицом зарылся шибче, пальцы рук дрожащих запустив в растрёпанные волосы да руками так закрывшись, будто ради защиты от смеха сего; а Бельфегор подождал ещё малость, словно время ему дав на отдых, а после нагнулся к архистратигу ближе, нависнув над ним вплотную да тесно, и прошептал на ухо ему ласково, мирно: — А теперь я покажу тебе фокус. И тотчас сжалось сердце во груди Гавриила измученного, в жар да хлад разом бросило страшно; поднял голову он резко с подушек, пред собою взором испуганным таращась, запаниковал, забился под архидемоном отчаянно, выдавил хрипло: — Н-не надо!.. Н-не надо!.. Я его уже…видел!.. Но ничего на сие Бельфегор не ответил, обвил он архистратига руками сильными, левою — поперёк груди да рук, а правою огладив горло; выпрямился архидемон засим, на коленах на кровати стоя, да на коленах и Гавриила оставил, за собою следом вынудив встать да совокупности не нарушая по-прежнему. Стиснув в пальцах грубых горло архангела отчаянного, прижался Бельфегор щекою к голове его, носом зарывшись во власы растрёпанные да белые, вдохнул жадно, глаза закрыв да обнажив клыки вострые, а Гавриил пред собою таращился в ужасе, дрожа да махая беспомощно крылом здравым, ибо помнил, что есть «фокус» сей из себя такое. — Ты пахнешь Небом… — заслышал он шёпот жаркий, вожделеющий, да дыхание на себе ощутил горячее, задрожал ещё пуще, пытаясь вырваться слабо. — И жаром нашего с тобою единства… — продолжил Бельфегор распалённый, сжимая горло архистратига да оглаживая, к себе прижав архангела в захвате крепком. — О, сладкий запах… — он вдохнул шумно, судорожно, вжавшись носом в шевелюру белоснежную. — Навеки бы в тебе остаться… И всего…изнутри…изведать… И вдохнул вдруг Гавриил резко, с дрожью в дыхании сбившемся, пред собою ещё пуще таращась да ртом хватая раскалившийся воздух; захрипел он дико, засипел, затрясся, ибо боль тяжкая, тянущая, тошнотворная, разлилась во чреве да внизу, в глубине; разом силы всякие, что были хоть малость прежде, иссякли напрочь, и пал бы Гавриил на кровать измятую, когда б не руки Бельфегора жестокого, прочно стиснувшие его в объятиях; дыша тягостно, кратко да сбивчиво, опустил Гавриил бедный голову, вне себя от муки страшной, запрокинул затем, во плечо архидемону затылком уткнувшись да стоны горестные, жалобные издавая хрипло; и не было доселе пытки мучительней, пот болезненный прошиб архистратига да жар окутал, голова вскружилась пуще да тошнота подступила к горлу, ибо чувствовал Гавриил, дрожащий люто, как будто нечто заполняет собою чрево безжалостно, подымая свой путь всё выше; помутилось всё пред очами архангела бедного, закрыл глаза он тогда, обмякнув на Бельфегоре бессильно, но рука грубая тотчас по щеке его неучтиво похлопала да глас архидемона усмехнулся засим: — Не пропадай, архистратиже… Ещё не конец… Колотила дрожь лютая Гавриила измученного, всё плыло пред глазами его нездорово, а боль немыслимая, тягость страшная, распирающая собою нутро, подымалась всё выше да выше, достигнув желудка, груди засим, и поднял голову тогда Гавриил, от боли едва ли в уме, ощутив, как изнутри наружу движется нечто; захрипел он лишь пуще, дыша с трудом да сознанье едва не теряя, задрожали плечи его да грудь неистово, согнулся невольно он, мотая головою кружащейся, но рука Бельфегора на место вернула его, огладив по шее любовно; и под взглядами силы нечистой, под взором нежным багряных очей архидемона, изо рта Гавриила, живого едва, из недр глотки его да наружу, орган детородный да нечеловечий вылез, изогнулся змием, во крови перепачканный да истекающий влагою жутко. — Фокус-покус, мой мальчик!.. — прошептал Бельфегор архистратигу бедному на ухо, с насмешкою мирной во гласе. Захрипел в ужасе лютом Гавриил обезумевший, едва узрел пред собой сие зрелище, да закатились глаза его тут же, и без сознания голова на бок пала, к Бельфегору на плечо откинувшись. — Нашатырь, быстро, — скомандовал Бельфегор непринуждённо, любуясь Гавриилом бесчувственным во своих объятиях. Мигом подскочили к нему рогатые, баночку поднесли невеликую, в нос архистратигу пихнули грубо, по щекам пару раз огрели ладонями; очнулся Гавриил спустя миг, глаза открыл, взор мутный в норму привесть пытаясь, засим узрел пред собою картину прежнюю, вновь захрипел да заскулил жалобно, задыхаясь да невесть чем булькая в горле, да слёзы отчаянья горького по щекам его хлынули тотчас. — Ну-ну!.. — встряхнул его Бельфегор малость, узрев, что вновь, никак, в обморок Гавриил собирается, ибо повело его голову в сторону. — Не пропадай, солнышко!.. Что ж ты такой впечатлительный?.. — он прижался щекою к голове его жарко, оглаживая по горлу напряжённому да дрожащему. — Натура тонкая!.. И не гляди, что в спортивках!.. А коли вот так?.. Немыслимую, страшную боль ощутил Гавриил замученный опосля слов последних, ибо будто всё нутро разом пришло во движение тотчас, вслед детородному органу, что лишь пуще подался из горла, назад засим устремившись медленно, да повторив сие раза этак два; оглушило Гавриила болью да тошнотою немыслимыми, из носа кровь потекла немедля, да в черноту всё погрузилось вновь, — а едва привели в чувства архистратига бедного спустя минуту-иную опосля нового обморока, услыхал он смешок Бельфегора: — Вот ведь дрянной мальчишка!.. Ладно, что с тебя взять!.. Да вновь изогнулся во движении орган жуткий, скользнул обратно, в недра горла Гавриила хрипящего, и прошептал Бельфегор на ухо архистратигу ласково: — Не бойся, солнышко… Что нежная роза!.. Не буду мучить столь страшно, останусь у тебя в животике… — отпустил он горло Гавриила постанывающего, пальцами провёл до живота его, огладил округлость нежно ладонью горячей да чуткою. — Вот здесь… — улыбнулись уста лукавые. — Потерпи ещё малость… — прошептал архидемон Гавриилу на ухо, языком нечеловечьим да длинным ощутив трепет шеи заломленной с вожделением жарким, звериным. — Я хочу в тебя кончить… Наполнить собой твоё чрево… Засим, всё в том же положении стоя, время некое совокуплял Бельфегор безжалостный Гавриила во своих объятиях, обессилившего, живого едва, что не стонал уже даже, а хрипел еле слышно да слабо, закрыв глаза да опустив горько голову; и завершил соитие Бельфегор в итоге, за горло архистратига стиснув да к себе прижав в тесных объятиях, оскалился во стоне шумном, усладою великой исполненном, зарылся носом во власы белые на затылке архангела жадно, и пробыл так время некое, Гавриила гладя да тиская; а затем отстранился, на постель его бросил с ухмылкою, подымаясь с кровати да застёгивая брюки неспешно. Пал Гавриил лицом во подушки белые, распластав во стороны пернатые великие крыла, да так и остался лежать, дыша тяжко да пред собой глядя взором потерянным. Заслышал он, что накинул рубашку бордовую свою на плечи Бельфегор тем временем да вальяжно устроился в кресле, облокотившись о подлокотники да взяв бокал кагора со столика округлого подле. — Молодец, мальчик мой, — услыхал Гавриил похвалу довольную из ухмыляющихся уст архидемона, закрыл глаза горестно, слезами да кровью из носа капая на ткань подушки измятую, белую. — Порадовал дядю, — осклабился Бельфегор, дыша тяжко да попивая кагор из бокала, чёрный аки венозная кровь, поглядел на архистратига бедного, голову запрокинув к спинке кресла резного устало, да затем и добавил мирно: — Вот и прочих…порадуй тоже. Сжалось сердце измученное во груди Гавриила бедного, едва уразумел он, полумёртвый, слова эти. — Нет!.. — архистратиг попытался подняться в панике, вцепился пальцами дрожащими во подушки, напрягая тело истерзанное да едва лишь приподнявшись на локтях, и узрел немедля в ужасе горьком, как хлынула к нему от стен нечистая сила жестокая, в улыбках скалясь да смехом оглушая презрительным. — Не-е-ет!!.. — крик отчаянный да хриплый огласил собою стены невеликой да полумрачной спальни, когда нагрянули черти да бесы на Гавриила бедного, под собою его погребая гурьбою несметной; вырваться из рук бесконечных попытался Гавриил рыдающий, отпрянул от кого-то, крылами белоснежными вразнобой махая сквозь чёрную рогатую гущу, но рванули его за волосы, за руки, на колена поставили, выпрямив, обступили, зажали окрест, и запрокинул он голову горестно, мольбы в потолок невысокий крича во слезах да в истерике, покамест руки когтистые, несметные, грубые, будто черви али змеи обвивали да лапали тело его измученное, бледное, под довольным взором багряных очей Бельфегора.

***

На этаже нулевом, под первым да под твердью земною, привели Машу рогатые во тюрьму некую, за решётку усадили в камеру, на замок закрыли прочно да разошлись засим, смеясь да недобро оборачиваясь на девочку. Невеликим было помещение это, квадратным, тёмным, посередь да чуть левее колонна грубая да простая потолок подпирала собою, за нею коридор зачинался чёрный, стулья некие поломанные стояли вдоль стен, а во стене справа да под потолком самым единственное окошечко было, узкое, зарешеченное, едва пропускающее свет. Камера одна, будто клетка какая да с прочными прутьями, располагалась у стены да к углу ближе, лавочка была в ней, к стене приделанная, и села робко Маша на лавочку сию тотчас, сняв с плеч тоненьких рюкзачок голубой да к себе прижав боязливо, растерянно. И невесть сколько времени просидела так девчушка бедная в тишине да в одиночестве полном, прислушиваясь поминутно ко звукам разным, что едва-едва доносились досюда с этажей верхних; засим малость осмелела Маша, по камере походила туда да сюда, осматриваясь, трогая прутья железные, прочные, да раздумывая во смятении, что же делать надобно да как можно отсель выбраться, дабы найти друга несчастного, коего прочь увёл куда-то дядя страшный, рогатый да странный. Села Маша в итоге обратно на лавочку, ощутила, что проголодалась явственно, портфельчик расстегнула печально, выудив оттуда очередной бутерброд внезапный. Откушав блюдом сим, посидела девочка задумчиво, хмурясь от дум нелёгких, а после порылась в портфельчике вновь да рисунок известный оттуда достала. Отложила она рюкзачок на лавку, расправила рисунок, помятый малость, положила ручки на колена да глядеть принялась понуро, как держится она с Гавриилом за руку на картинке сей, по траве зелёной, цветом сим неистовой, гуляя под солнцем тёплым. — Что это у тебя такое? — заслышала она вдруг мирный, бархатный, степенный голос слева. Вздрогнула девочка тотчас, ахнув едва слышно да невольно, повернула голову, качнув красными обширными бантиками, да и узрела, что в полумраке стены, на стуле чёрном, сидит Бельфегор внезапный, в костюм свой облачённый, о колена опирается локтями, держа в руке трость, да глядит на пленницу спокойно во тьме сей, не шибко различимый да отчётливый, — лишь очи его багряные, со зрачками узкими, горят в темноте сей жутко пятнами зловещими, круглыми. Нахмурилась Маша лишь пуще, насупилась, вопросила сходу да настойчиво: — Где Панда? Хмыкнул Бельфегор с интересом, качнув рогами обширными да загнутыми, мигнул очами багряными, глядя на девочку мирно, да затем и ответил: — У меня. — У тебя — это где? — неучтиво спросила Маша, враждебная к архидемону явственно. — У меня во власти, коль угодно барышне, — улыбнулись уста лукавые. — Что с ним? Отвечай! — потребовала девочка сердито, вскочив с лавки да прижимая рисунок к груди. — Отдохнуть ему надо, — усмехнулся Бельфегор в ответ. — Умаялся, бедный. Не тревожься за друга, деточка, покажи лучше, что у тебя на листке. — Это мы! — пискнула Маша хмурая, развернула рисунок, показала архидемону грубо. Взглянул тот любопытно, бровь изогнув с улыбкою, едва завидел картину яркую, нарисованную рукою детской; поднял он руку неспешно, кулаком подперев подбородок, да продолжил глядеть задумчиво, странно, как идут на рисунке этом Маша да Гавриил за руку, улыбаясь беззаботно да весело под солнцем ярко-жёлтым, тёплым. — Что тебе нужно от Панды? — продолжила тем временем Маша отчаянно. — Он не хотел с тобой идти! Ты что, не видел? Если не видел — значит, дурак! Он не хочет с тобой дружить, отпусти нас! — Не хочет со мной дружить? — усмехнулся Бельфегор мирно, с печалью странною глядя на рисунок детский да искренний. — Мне так не кажется. — А я — знаю! — возвестила девочка, свернула рисунок в рулон да в портфельчик обратно спрятала, на лавочку сев расстроенно. — Откуда ты вообще взялся?.. — протянула она, глядя на свои коленки. — Ты плохой!.. — Но ты же ничего обо мне не ведаешь, — раздалось в ответ спокойно. — У тебя лицо странное! Как будто ты вечно хочешь сделать что-то плохое кому-нибудь! И Панде… — Маша поджала губы печально, посмотрела на Бельфегора снова, без злобы уже, но с мольбою горестной. — Пожалуйста, не делай ему больно, — произнесла она тихо, в полголоса. — Он и так очень грустный всегда. Хмыкнул архидемон, глядя на девочку внимательно да сидя в положении прежнем, ничего покамест не ответил, покачивая на весу тростью со златой головою стервятника на верхушке, а затем спросил ровно: — Как ты думаешь, золотце… Если мне сделали больно первому, могу ли я обидчику боль причинить в ответ? — Ну… — Маша замялась, опустила задумчиво голову, пожала тощими плечиками растерянно. — Мама говорит… — ответила она несмело, — …что нужно быть выше этого. Она мне так сказала, когда меня Денис толкнул в лужу, а я заплакала. Он надо мной потом смеялся. Мама сказала мне, что нужно не обращать внимания. Пусть задирают и дальше, но, если не будешь никак реагировать, тогда от тебя отстанут. Но вообще-то… — девочка помотала головой отрицательно. — Это не правда. У нас был мальчик… Его постоянно обижали другие. Толкали, плевали в него, отнимали пенал, даже били, обзывали по-всякому. А он молчал всегда в ответ и ничего не делал. А в итоге из окна выпрыгнул насмерть. Так что… Мне кажется, нельзя молчать. Если тебя ударили — ударь в ответ с ещё большей силой, чтобы знали, что к тебе подходить нельзя. Я так и делала. Какие-то мальчишки отстали, некоторые всё равно лезли, но дело в том… Мне кажется, это не страшно, что они всё равно дальше лезли, несмотря на то, что я их била в ответ. Страшно было бы, если бы не била, а молчала и ничего не делала. Ведь тогда бы, как тот мальчик, в окно бы выпрыгнула. Хмыкнул Бельфегор снова, выслушав историю сию спокойно да молча, изогнул бровь в итоге: — Значит, согласна ты в том, что обидчика обидеть в ответ нужно пуще? — Наверное, да. Но тогда… Ну, тогда получается, что ты ничем его не лучше. Хотя, мне кажется, лучше быть плохим, чем из окна насмерть выпрыгнувшим. Я не знаю. — Ты очень умна, золотце. — Ты так говоришь, потому что тебя устраивает мой ответ! А специально говорить что-то, что устраивает другого — это не признак ума. Так дураки только делают, они хитрые, но очень слабые. Но я, конечно, не специально сказала. Мне просто так думается, вот и всё. — Так посему и умна. — Сколько угодно можешь меня хвалить, мне всё равно! — взглянула Маша на Бельфегора сердито. — Ты мне не нравишься! Я хочу к Панде! Отпусти нас! — Не могу, — ответил архидемон невозмутимо, отвернувшись чуть да пред собою устремив задумчивый взор очей багряных, жутких. — Ты будешь держать меня тут вечно? — Нет. — Ты меня убьёшь? Повернулся Бельфегор к Маше вновь, взглянул на неё с любопытством спокойным, ухмыльнулся засим да спросил: — А ты боишься этого? — Ну… — Маша призадумалась вновь. — Я не знаю. Мама бы расстроилась… А может и нет. Может, она вообще уже и забыла, что я у неё есть. Но мне бы не хотелось оставлять Панду одного. Мне вообще кажется, что одного его оставлять нельзя. В одиночестве, то есть. Нужно, чтобы кто-то с ним был, чтобы время от времени его обнимать. — Обнимать? — Ну да! Крепко-крепко, но нежно и искренне! Тогда бы он видел, что его любят. Да и чего бы его не обнимать? Он хороший! Ворчит всё время так смешно… А ты — плохой, — нахмурилась девочка снова, без страху да робости глядя прямиком в багрянец очей архидемона. — Тебя, наверное, и не обнимает никто, так, чтобы с любовью и нежно! И от этого ты ещё злее! Но никто и не будет тебя обнимать, пока ты силою с собой дружить заставляешь! Ничего в ответ не сказал Бельфегор, всё сидел да смотрел на Машу немигающим взором из тьмы, и не понять было толком, что за эмоция ныне на лике его присутствует, ибо будто бы бесстрастен был лик, чуть лукав обыкновенно, но очи багряные да словно печальными отчего-то выглядели, безрадостными во своей задумчивости. — Чего ты смотришь? — продолжила Маша сердито тем временем. — Зачем ты пришёл? Отпусти меня! Или уходи прочь! Я не желаю с тобой разговаривать! — Почему? — мигнули очи, багрянцем горящие. — Потому что ты противный и злой! Ты Панду у меня отнял! Может, и жизнь отнимешь! Только отнимать и можешь! У нас в детском садике, когда я маленькой была, был такой мальчик, приходил к нам в песочницу и отбирал у нас игрушки! Мы потом пожаловались воспитательнице, она его в угол поставила и вообще молоко с пенками заставила пить! Вот и на тебя бы так пожаловаться!.. Только, наверное, некому. Хотя… Ведь, раз есть Панда, ты, чёртики… значит, есть и Боженька. Значит, ему на тебя пожалуюсь! И он тебя точно накажет! Хмыкнул Бельфегор странно, глядя на сердитую девчушку, помолчал так малость, а после и сказал спокойно, тихо: — Он и без того всё уже сделал. А после поднялся архидемон со стула чёрного да железного, стукнул тростью золочёной об пол да и пошёл прочь неспешно, руку свободную в карман брюк засунув да глядя пред собою задумчиво; в коридоре чёрном пропал он, но из тьмы засим вышел далее, без черноты сей коридор предстал, озарённый канделябрами тусклыми. По коридору сему узкому устремился Бельфегор вперёд, ни на что не глядя да в думы погружённый нелёгкие, а на углу одном окликнул его в итоге глас шипящий, тоном обыкновенно ехидный: — К девч-щонке ходил? Остановился Бельфегор задумчивый, стукнув тростью чёрной да золочёною об пол, обернулся вправо; на углу коридорном, плечом о стену опершись да руки на груди скрестив, Асмодей стоял внезапный, гибкий станом, тонкий, покручивающий длинным хвостом своим, смотрел он на друга лучшего чрез прищур глаз жёлтых, белея костюмом пронзительно в полумраке освещения скудного, и во взгляде этом неодобрение сидело точно, едва заметное, сдержанное. — Да, — ответил на вопрос его Бельфегор спокойно. — И ч-щего с-соделал с-с ней? — изогнул шею тощую змий, склонив голову на бок. — Да ничего. — О как! Отч-щего же? От тебя во здравии никто обыкновенно не уходит. — Никак, в тоне твоём насмешку слышу я? — хмыкнул Бельфегор, смерив Асмодея взглядом пристальным. — Ну!.. — змий отвернулся, глаза возведя к потолку, пожал плечами, вновь посмотрев на архидемона. — Да ч-щеловек она, — ответил он в итоге. — И что? — Ладно ли это, ч-щеловеков в наш-ши рас-спри втягивать? Разумею иное, но коль с-скоро детей ч-щеловечьих затееш-шь ты крас-сть — вряд ли одобрит с-сие Гос-сподин. — Да под руку попалась, вот и всё. — Под руку… — Асмодей опустил взгляд. — С-сим образом попалис-сь тебе с-сотни, да тыс-сячи, коль пощ-щитать. — Неужто сожалеешь о тысячах? — Да нет, я… о тебе с-сожалею. Нахмурился чуть Бельфегор, голову на бок склонил, вглядываясь с прищуром в лик товарища растерянного, ближе подошёл засим, рядом встал. — Нуж-жно далее двигатьс-ся, — продолжил змий тем временем, взор от него отведя. — С-сколь занимаеш-шьс-ся ты этим? Нес-сметное колич-щес-ство веков. Прос-сто… Может, ну его, этого Бога? И схватил вдруг Бельфегор яростно Асмодея за лацканы пиджака его белого, рывком ко стене прижал, с размаху да грубо, прожигая лик товарища взором глаз багряных да жутких; вцепился пальцами когтистыми змий в запястья рук его, взглянув на архидемона напряжённо, встревоженно, но без страху особого, да сверху вниз, ибо ростом был выше; а засим произнёс поспешно, голову опустив чуть, виновато будто: — С-слуш-шай, мне правда ж-жаль… что с-семью твою казнил златоглазый тогда… Он и вовс-се… многих — того, опос-сля победы Небес-с да пораж-женья наш-шего… А что златоглазый?.. Лиш-шь прис-служка Гос-сподня… Но не веч-щно же с-сидеть в этой боли?.. — Он отсёк им главы у меня на глазах, — прошипел Бельфегор жуткий, оскаленный, в упор таращась на Асмодея в ярости сдержанной да вдавливая его во стену. — Мальчишкам моим… Дочери… Жене моей вслед… Заставляя меня смотреть… А я всего лишь хотел забрать их в лучший мир!.. В мир без границ да господ!.. Таковой мир соделать для них руками собственными на тверди земной, поднебесной!.. — Я знаю!.. — поспешно встрял Асмодей, прямиком в очи багряные глядя. — И прав был в том… — Бельфегор закрыл глаза скорбно, отвернувшись чуть, — …что ни любви Бог не знает, ни жалости… Он диктатор, тиран да деспот… Даровавший свободную волю, дабы после за неё нас карать… Сказавший «не убий», но убивающий сам… К чему законы сии да заветы, коли сам он не следует им? Вышний, нежели моральность? Но что выше морали? Что?.. — А это… — несмело подал голос Асмодей, наблюдая за другом опечаленным, мрачным, да по-прежнему в рукава пиджака его когтями впившись, ибо не отпускал Бельфегор, всё держал ко стене прижатым. Архидемон отвлёкся от раздумий, повернулся ко змию снова. — Архис-стратиг тот белокрылый… — продолжил Асмодей тихо. — Ты охоту за ним ведёш-шь издревле… За ним и за друж-жками его… Когда изловиш-шь их вс-сех троих — тогда тебе с-станет легч-ще? — Не троих, — ответил ровно Бельфегор, глядя во глаза змеиные, жёлтые. — Четверых. И когда изловлю златоглазого… смотреть заставлю его на то, как подо мною стонет от услады его любимчик, покорный мне да меня вожделеющий искренно. Отсечь главу, будто он? О, нет… Ведь есть на свете вещи… стократно худшие, нежели смерть. Асмодей кивнул согласно, опустил взгляд засим да более ничего не сказал.

***

Гори сейчас, гори со мной, Это пекло лишь для нас с тобой, Гори в огнях, на зло судьбе, Гори со мной, гори во мне. ©Thornsectide — Гори.

Весь в синяках лиловых, в царапинах от когтей да клыков, растрёпанный, разбитый да едва ли живой и вовсе, лежал Гавриил бедный на кровати, на одеяле измятом, в комочек свернувшись да закрывшись белоснежными крылами, из коих перья торчали встопорщенно клочками рваными, да рыдал бессильно, горестно, чуть слышно всхлипывая да уткнувшись лицом в подушки; дрожали руки его ослабшие мелко, то во власы белые запуская пальцы, то плечи нагие оглаживая судорожно, то ткань подушек отчаянно стискивая, а слёзы частые текли да текли по щекам, смывая кровь ручьями влажными вслед. Бесчеловечность… О, ангел, демон, человек — всё одно… Сердце живое, разумное, чувствующее, почто нести в себе способно ты столько жестокости? Да по коей причине таится в тебе этот зверь? Как же там поселиться сумел он столь прочным, дабы здравствовать да множиться дале? Сколь силы зверской должно в тебе быть, сердце, дабы спокойно зрить на муку стороннюю? Дабы ею услаждаться и вовсе? Но что за сердце ты, коли слёзы чужие нисколь тебя не бередят да не трогают? О, дикий мир… В нём всё по звериным законам… Кто-то — хищник, кто-то — жертва, а иное дано ли? Но как старался Господь!.. Чрез Моисея-пророка заветы указал на скрижалях, законы, что к святости устремят душу всякую… Избрал иного, Сыном Божиим названного, дабы нёс он в люд правду да истину с благом, дабы люд научил любви… Сколь было избранных, пророков да праведников?.. Но будто слушал их кто-то всерьёз? О, жесток Господь порой с человеком, и помнил Гавриил доныне град Содом, полыхающий заревом… Но коли не пронять человека словом и впрямь… Быть может, жестокости да силы язык тогда он поймёт?.. «Не бойтесь! Бог устрашает, дабы вы не грешили!» — таковы были слова Моисея к люду. Устрашает… А ведь без страху не слышит народ. Но почему?.. Почему?.. О, невежественный, незрячий, глухой народ!.. А ведь живые сердца в их груди!.. Осуждавший поначалу деяния Господа, по итогу Гавриил, архистратиг над воинством ангельским, вторый архангел, Сефирот, — уразумел их. Уразумел, когда узрел, как на всякое благо народ отвечал жестокостью, как распинали да казнили пророков, как правитель всякий терзал свой народ, себя взомнивший всемогущим Господом, ведь дай человеку власть да богатства немерено — лик истинный свой он тогда и окажет; как знанию люд предпочитал невежество, а ежели знание пользовал, то лишь во вред и другим, и себе; как измывался над слабыми сильный, как над мудрым смеялся дурак, как разрушал человек житие своё, даже если стремился к благу. Узрел сие да иное несметное Гавриил с высоты своего чина, а узрев — подобно Господу карал всякого грешника, без всякой жалости по миру Законом да Силою шествуя. Но помогло ли по итогу всё это?.. О, нет, как прежде мир стремится к погибели!.. И даже силой со страхом не сподвигнуть человека ко святости, ведь не втолкуешь премудрость глупцу, на разумение сил не имеющему. Бесчеловечность… Извращение сидит в этих стенах… Извратили любовь наизнанку, в чудовище обратили немыслимое, о, как возможно таковое и вовсе, столь светлую суть созидательную обратить в разрушение страшное? — Боже… — прошептал Гавриил сквозь слёзы, дрожащий, изнурённый, бессильный, открыл он глаза потухшие, взором мутным пред собой поглядел. — Где ты?.. Помоги мне… — он закрыл глаза снова, зажмурившись от подступившей к горлу горечи. — Почему ты молчишь?.. «Никому ты, кроме меня, не нужен! — прозвучал из памяти жаркий, насмешливый глас Бельфегора. — Ни друзьям, ни мамке с батей… Ни Господу!» Попытался Гавриил приподняться, опёрся на локоть, опустив голову да дыша тяжко, сел кое-как на боку, морщась горестно, ибо болело всё тело нещадно, облапанное, истерзанное, использованное; опёрся он руками о твердь кровати измятой, глядя мутно, как дрожат они, руки ослабшие, едва способные даже на таковое усилие, а крыла пернатые простёрлись окрест по кровати, поникшие своим оперением, жалкие. «Где твой Бог, Гавриил? — всё усмехалось в мыслях да из памяти. — Что ж не мчится тебя спасать?». Зажмурился Гавриил горестно, сжался весь, замотав головой, и слёзы горькие с новой силой на одеяло закапали под слабые, отчаянные, жалобные всхлипы. Зарыдал архистратиг несчастный, руками закрывшись да запустив пальцы дрожащие в растрёпанные белоснежные волосы, ибо не было более сил никоих, ни телесных, ни духовных тем более; боль страшучая, лютая, немыслимая, сковала сердце собою истерзанное, во всяком вдохе отдавалась да в выдохе, жгла да пылала ядовитым пожаром; захрипел Гавриил рыдающий, обхватил руками плечи дрожащие, согнулся весь скорбно, головою в одеяло уткнулся, и так рыдал время некое, то хрипя, то кашлем исходясь истошным, рукою кровь вытирая, из носа опять пошедшую, да сходя с ума от боли сердечной, невообразимой, дикой. Невесть сколь времени и прошло-то прежде, когда подуспокоился Гавриил малость, хотя, впрочем, вряд ли то возможно было назвать спокойствием; огляделся он взглядом заплаканным, слёзы с глаз вытирая небрежно, на углу кровати одёжу свою заприметил, подобрался туда кое-как, футболку напялил, всхлипывая, трусы свои чёрные обнаружил целыми, надел и их, облегающие тканью мягкою; осмотрел засим комнату полумрачную горестно, на пол взгляд опустил, попробовал было с кровати слезть, но тотчас назад отпрянул, ибо из тьмы под кроватью мгновенно руки несметные когтистые с хвостами высунулись, загребли по ковру ворсистому, поелозили так жутко да медленно да обратно скрылись с чавканьем странным, будто в смолу ушли какую-то вязкую. Лёг тогда Гавриил на подушки измятые, свернулся калачиком снова да и принялся лежать так потерянно, глаза закрыв скорбно да уснуть желая и вовсе, ибо на иное сил уж никоих и не было. И уснул архистратиг несчастный впрямь, но спал недолго, ибо пробудился тотчас, стоило лишь скрипнуть двери входной да чёрной. Вздрогнул Гавриил, глаза открыл, обернулся да и обмер горестно, ибо во проёме дверном силуэты знакомые узрел; вошли в комнату Асмодей да Бельфегор ухмыляющиеся, а навстречу им нечисть из-под кровати повылезла, рассредоточились рогатые по спальне, припадая к полу да на пленника оборачиваясь с оскалами жадными, закрыли за хозяевами дверь. Отвернулся ото всех Гавриил, на подушки опустил голову бессильно, глаза возведя к потолку в муке отчаяния горького да пред собой устремив взгляд засим, рукою закрылся от взглядов, да заслышал спустя миг: — Подымайте. Зарылся Гавриил бедный во подушки ликом горестно, стараясь отпихнуться от рук несметных, что к нему простёрлись тут же, но схватили его за запястья, за плечи, за волосы, рывками подняли, на колена поставив на кровати да лицом к архидемонам безжалостным, не отпустили, сопротивленье без труда сдерживая да посмеиваясь вразнобой, управителям предоставили любезно. Зажмурился Гавриил отчаянно, дёргаясь слабо в захвате рук когтистых, головою замотал горестно, выгибаясь да всхлипывая, но поднял взгляд, уразумев лишь, что подошёл к нему Асмодей ехидный, недобрый; упёрся змий коленом о кровать, нагнувшись чуть к пленнику бедному, за власы его схватил вдруг крепко, запрокинул голову ему неучтиво, подавшись ближе неспешно, и узрел Гавриил с ужасом, что обнажились клыки змеиные, вострые, оскалились в близи шибкой, впиться во плоть готовые. — Не надо!.. Не надо!.. — захрипел архистратиг в панике, вырываясь слабо да наблюдая, как извивается язык раздвоенный в отверзнутой пасти. — Не бойся, мой мальчик, — осклабился Бельфегор у двери. — Что комарик укусит! Лишь пуще стиснули Гавриила перепуганного за плечи да руки, дабы особливо не дёргался, а Асмодей ухмыльнулся недобро, держа архангела за власы крепко да сжав в пальцах тонких белоснежные короткие пряди, да и подался ближе засим уверенно, впился клыками вострыми в напряжённую дрожащую шею, глубоко вонзил, плавно, слушая, как захрипел Гавриил от боли, таращась пред собою в ужасе; зажмурился архистратиг скорбно, стон муки едва ли сдерживая да обмякнув во руках нечисти жуткой, ибо слабость одолела вдруг томная, зажгло нечто под клыками змия отчётливо, вглубь по крови заструившись незримо. Отпустили руки несметные Гавриила опосля, и отпрянул он прочь, перепуганный, вжался в изголовье кровати плечом, схватившись рукою за шею да стиснув дрожащими пальцами рану от клыков змеиных. — Что это за ху*ня?!.. — прорыдал архистратиг жалобный, таращась то на Асмодея, на кровати сидящего, то на Бельфегора, стоящего подле двери чинно. — Дурман, золотце, — улыбнулся Бельфегор, с любопытством глядя на пленника. — Ведь шибко буйный ты у меня. Подуспокоишься. — Н-нет!.. — задрожал Гавриил перепуганный, замотал головою судорожно, бросился было прочь куда-то, в сторону да с кровати метнулся, но запутался в одеяле измятом, рухнул на пол с грохотом лютым под смех нечисти подле стен, вскочил было немедля, опираясь о кровать руками, но остановился отчего-то, голову опустив слабо да стон издав едва слышный, осел и вовсе бессильно, медленно, облокотившись о кровать руками, закрыл глаза горестно да мутно, уткнувшись в одеяло лицом. — Вот так, мой мальчик, — одобрил Бельфегор ласково, наблюдая, как будто в ломке какой Гавриил во кровать вжимается, на боку подле сидя, одеяло стиснув в пальцах ослабших да постанывая тихо в истоме. Засмеялся Гавриил едва слышно, странно, утыкаясь лицом в одеяло да мотая головою бессильно, запрокинул голову со стоном, согнулся засим, руками себя обхватив, на пол рухнул и вовсе, изнывая в поганом дурмане да распластав подле себя белоснежные крыла. — Я больше… не могу… — выдавил архистратиг сквозь стоны сдавленные, уткнувшись лицом во ковёр да посмеиваясь хрипло, болезненно. — Господи… Как же я от всего устал… — прошептал он горько, роняя слёзы на ворс ковра. — Не могу…больше… С меня хватит… Заслышал он шаги степенные, чуть поскрипывающие половицами под ковром, засим рука чья-то грубая за плечо его к себе повернула, и узрел Гавриил над собою да сквозь туман глухой, окутывающий сознание всё пуще, улыбающийся лик Бельфегора, что присел пред ним на колено да глядит на него ласково, мирно. — Может… — прошептал Гавриил бессильно, глядя в очи багряные да жуткие, взором мутным разглядывая лицо архидемона мужеское, импозантное, лукавое. — Может… это и правда… — он протянул руку слабо, коснулся пальцами дрожащими щеки Бельфегора шершавой, провёл плавно, огладив чутко под взором ухмыляющегося архидемона. — Любовь… — закончил Гавриил одурманенный, любуясь печально да горько мужской красотою мучителя. Обхватил тотчас Бельфегор торжествующий руками грубыми торс архангела, нагнувшись к нему лишь пуще, подхватил так, к себе прижав крепко, а Гавриил плечи его вожделенно обнял, вжимаясь в архидемона чувственно, и пали так на кровать они, целуясь в жаре неистовом да лаская друг друга страстно; вдавил Бельфегор Гавриила собою во твердь кровати измятой, наглаживая нагие бёдра ног его, разведённых под сим напором покорно, под футболку руку ему запустил своевольно, обхватив стан податливый, льнущий к мучителю тесно; а Гавриил гладил плечи Бельфегора да шею, запуская пальцы в волосы его прилизанные да в ответ его целуя жарко, стонал под ним томно да шумно, касание всякое ощущая с трепетом, а пред глазами тем временем мутно всё было, нечётко, до тошноты кружило голову, туманом дурмана объятую. Выпрямился Бельфегор засим, пиджак с рубашкою с себя срывая в нетерпении, а Гавриил на колена поднялся следом, футболку сняв рывком да чрез голову, да тотчас в объятия его заключил архидемон, гладя жадно да в шею целуя неистово. — Это ли не Рай? — заслышал вдруг Гавриил разгорячённый позади; обернулся он мутно да узрел за спиною Асмодея ехидного, на колена тот встал да вплотную, обвив руками стан архистратига да глядя на него сверху вниз, огладил всего, царапая когтями вострыми, да щекою к голове прижался мягко. — С-самый щ-што ни на ес-сть, — продолжил змий ехидно, лаская шею Гавриила дрожащую языком раздвоенным. — А в Раю ныне жарко… Стонал Гавриил отчаянно, зажатый меж Бельфегором да Асмодеем тесно, задыхался от жара общего, сполна ощущая касания рук архидемонов страстных, что целовали его да гладили, порой друг на друга поглядывая хитро, целовался с каждым по очереди, то приникая устами к улыбке Бельфегора довольного, то повинуясь руке когтистой да оборачиваясь к устам змеиным. — Гори со мной, архистратиже… — прошептал Бельфегор горячо, лаская языком нечеловечьим да длинным шею да грудь Гавриила стонущего, прижимая его к себе вожделенно да услаждаясь слабостью рук его на своих плечах. — Гори с нами… в нашем Раю… У нас так… жарко… Расстегнул он ремень да молнию на брюках своих, сорвал затем трусы с Гавриила одурманенного, подхватил его под бедро правое, ногу подняв ему шибко да к себе архистратига прижав за талию, и вцепился Гавриил судорожно в плечи его, носом уткнувшись в шею горестно, да и стон издал протяжный, отчаянный, когда единство воцарил с ним Бельфегор разгорячённый, сильный. И тотчас почувствовал Гавриил пальцы когтистые да тонкие на чреслах напряжённых да на талии, обернулся на Асмодея ехидного, что, от костюма уже прежде избавившийся, прильнул к архистратигу вплотную, целуя плечи его обнажённые жарко. — Н-нет… Не надо… Н-не получится… — уразумел Гавриил тотчас, к чему дело близится, запаниковал мутно, изнывая в объятиях Бельфегора, а змий шепнул ему на ухо хищно, разгорячённый да вьющий языком раздвоенным: — Не бойс-ся, архис-стратиже… Я не двумя… Одним лиш-шь***… И со словами этими подался он вперёд лишь пуще, клыками вострыми в плечо Гавриилу впившись, а тот вжался в Бельфегора беспомощно, зажмурившись горько, да и застонал надрывно, вцепляясь пальцами во плечи архидемона судорожно, ибо и Асмодей отныне единым с ним воцарился, с усилием, медленно, аккуратно, укус закончив да расплывшись в улыбке оскаленной. Уткнулся Гавриил лицом во грудь Бельфегора ухмыляющегося, зажатый меж архидемонами люто, в себя принявший их да едва ли живой и вовсе, а крыла его белоснежные простёрлись по кровати скорбно, раскрыв оперение мятое, великие во своей красоте, но жалобные ныне, несчастные. Заржала нечисть мерзкая вдоль стен да в углах, таращась на зрелище с удовольствием на оскаленных ликах, но ничего более Гавриил уже не слышал иного, да и разумел-то едва, объятый поганым дурманом на пару с болью; стонал он отчаянно да хрипло в соитии грубом, меж Асмодеем да Бельфегором жестокими, глаза мутные поминутно закатывая да ощущая движение всякое, присутствие срамное внутри, но не молил прекратить, не противился, услаждаясь сим действом страшным, вот только слёзы по щекам его текли, всё одно, не согласные с усладою этой.