Тлеющий Ад 6: Выгорающий Рай. Девочка с красными бантиками.

…Отныне день всякий проводили Черносмольный да чертёнок тощий совместно в общении своём диковинном, ни слова не говоря, но разумея друг друга без слов; по болотам да полянам гуляли они каждодневно, пристанища да крова постоянного не имеющие оба, и многое поведал чертёнок безмолвный да поджарый другу своему жуткому во прогулках сих: о грибах вещал да ягодах, указуя мановением рук, объяснял, каковая трава от хвори исцелить способна, а какую лучше обойти стороною загодя; какой зверь чего страшится, как птицы щебечут по-разному, как распознать издали шаг человека по простору лесному. И вопрошал тогда Черносмольный, за другом юрким неотступно шествуя: «А отчего человека бояться надобно? Мы всяк сильнее, почто же чураться нам шага его?» «Потому, брат… — бросал на него чертёнок выразительный взгляд глаз крупных, тяжёлых взглядом, впереди деловито шагая да аки зверёк дикий ко всякому шороху прислушиваясь чутко, — …что на зверства немыслимые над живой душою человек способен. Племя наше со свету он сживает нещадно, помысливший, будто жить мы не имеем права никоего» «На зверства… Скажи мне, друг мой… Иные всё как-то шайками держатся, а ты, вон, один всё бродишь, от всех отдельный…» «Так ты тоже отдельный!» — усмехнулся мальчишка, обернувшись на Хозяина болот на ходу да перешагивая копытными ножками чрез коряги да кочки болотные. «Я-то ладно! — всплеснул руками Черносмольный, покачав головою рогатой да шурша мантией рваною по влажной лесной траве. — Я себя не разумею напрочь! Но сколь мы с тобою уж бродим, не видал я, чтоб причастен ты был к тем, что шайками по норкам хоронится» Остановился тогда чертёнок посередь очередной полянки, повернулся серьёзно к Черносмольному, что тотчас встал следом, поглядел на Хозяина болот взором глаз уставших да мрачных, тощий лохматый ребёнок, вопреки лику юному столь взрослый духом, затем голову склонил чуть да рукою повёл рассудительно: «Нас много было. С десяток, приличный выводок, да мамка с папкой вдобавок. Ночь скоротать под кусточком обширным затеяли. Проснулся лишь я один» Мурашки странные, доселе неведанные да посему и неясные, пробежали по спине Черносмольного тотчас опосля слов таковых, не устами, но очами тёмными сказанных. «И весь куст во крови перепачкан, — продолжил бессловесную речь чертёнок мрачный, глядя в черноту капюшона товарища снизу вверх. — А пред кустом — они. Рослые, ликом иные да безрогие напрочь, и нет у них ни когтей, дабы терзать, ни клыков, дабы впиваться во плоть, но без когтей да клыков они лютее зверя самого лютого, ибо зверь бьёт, дабы прокормить себя и потомство, а человек бьёт прежде пользы ради куражу собственного. Я малый тогда был совсем, едва на ногах окрепший, речи не успевший изведать покамест. Так и не успел за жизнь свою ни слова молвить устами. Лишь крик единственный из уст моих услыхал сей свет, когда схватили меня эти трое, сверкнув пред ликом тонким клыком из металла. Люд пользует таковую придумку, заменой ставшую тому, чего у него нет. Сей клык и оставил шрам, — чертёнок коснулся рубца на горле с невесёлой ухмылкою. — И замолчать меня заставил навеки. Тогда я вырвался, удрал, в чащобы самые, отныне живя в одиночестве. Научившийся жить в одиночку, порешил я тогда для себя однозначно, что буду держаться от всех я подалее. Не страшно мне, ежели меня вновь изловят люди. Мне то страшно, ежели б изловили кого-то, кто мне дорог немыслимо» «Как?» — не уразумел Черносмольный, растерявшись, когда, дабы высказать два слова последних, прижал чертёнок руку тощую ко груди, посередь, к сердцу самому, глядя на товарища внимательно. «Дорог, — повторил мальчишка, вновь соделав сей жест с улыбкою мирной. — К сердцу, то бишь. По́ сердцу» «Это как? Не разумею! — с досадою взмахнул руками Хозяин болот. «Экий ты нескладный! — усмехнулся чертёнок весело. — Как же я тебе объясню это? Не всякое чувство возможно словом выразить, на то оно и чувство, чтобы словом не быть! Впрочем, словом и не получится, верно? — фыркнул мальчишка, коснувшись увечного горла. — А уж жестом и подавно. Хотя… — он нахмурился задумчиво, — Есть один способ. Их, вообще-то, куда более, но этот — самый верный» «Какой же? Кажешь? — заинтересовался Черносмольный искренно. — Кажи! Быть может, и уразумею тогда, чего это такое, «дорог»!» Усмехнулся чертёнок сдержанно, снизу вверх глядя на друга, несведущего в чувствованиях души живой, помялся малость под взглядом его удивлённым, будто в нерешительности странной, а затем хмыкнул с досадою неясной, взор потупив да отведя: «Покамест… не кажу. Мне обдумать оное надобно» «Отчего же?» — расстроился Черносмольный. «Сказал ведь, — взглянул на него мальчишка понуро, но мирно. — Того страшусь лишь, что того изловят и умертвят, кто мне дорог. Посему страсть как не хочется, чтоб кто-то был мне дорог всерьёз» «А чего с тобой станется, если умертвят того, кто тебе, это самое, «дорог»?» Подумал чертёнок малость, взгляд опустив да рассматривая машинально травинки болотные подле копытных ног, а после ответил ровно: «Да, видать, и сам помру тогда. Ежели не плотью, то сердечно света белого не взвижу да и зачахну вскоре» «Это как так? Отчего?» «Оттого, что немыслимо больно терять того, кто тебе дорог» «Ох, не разумею…» — покачал головой Черносмольный с досадою. «Уразумеешь, — ухмыльнулся чертёнок с горечью странной, поглядев на него лукаво, но с печалью скрытою. — Житие долгое, а опыт копится. Только обмысливать опыт сей надобно, иначе грош ему цена, необмысленному» Засим далее двинулись, перешагивая чрез кочки да мелкие лужицы, а затем вопросил Черносмольный, чуть тронув чертёнка за тощее плечико: «Слухай… Меня вот Черносмольным кличут, название у меня таковое, то бишь. А у тебя… У тебя есть название?» «Имя? — усмехнулся чертёнок, продираясь сквозь кустарник умело. — Есть… Мамка мне его сообщить успела, а я запомнил. Сказала, мол, нарекли тебя так, ибо последним ты на свет появился. Да объяснила, что слово это и вовсе итальянское по своей природе» «Италь…янское? Это как?» «На свете этом люд человечий, такое вот диво, на разных языках говорит. Поговаривают, их Господь наказал так, когда добраться они до Небес попытались сообща. А на языках разных болтать стали — не уразумели друг друга, повздорили да разошлись в стороны разные. Так и по сей день зачастую бывает: не уразумеют друг друга — и ну собачиться!..» «Господь… — Черносмольный задумчиво воздел взгляд к небосводу за кронами древ лесных, подняв рогатую голову. — О нём я слыхивал. Это он всё на свете соделал?» «Он» «А ты его видывал?» «Да куда мне с моего росту! Не видать! А чего, любопытно?» «Да чёрт разберёт… Но полно, что же с именем? Разные языки — это как?» «Это когда одно да то же словом разным называют народы. Для нас всякий их говор звучит понятным, но ты не слыхал ещё языков иных, не уразумеешь, что за слово есть имя моё непосредственное» «Да ты объясни! Объясни, а уж я уразуметь постараюсь!» Остановился тогда чертёнок, поворотился малость задом да указал на хвостик свой козлиный с ухмылкою. «Словом сим итальянским хвост зовётся, — объяснил он уверенно. — Дескать, последним я родился, оттого и хвост, ибо хвост всегда позади прочего болтается. Но я мыслю, — добавил он, глядя на товарища лукавым взглядом умных тёмных глаз. — Что зовусь я так не потому, что хвостом я позади всего мотаюсь, а потому что… звучу, аки музыка! — чертёнок поднёс руки к устам, изобразив переливистую игру на флейте. — Впрочем… — добавил он с ухмылкою горькой, — Всё одно, и музыкой в конце болтаюсь, подчас и вовсе не шибко и нужным» «Музыка? — Черносмольный повторил жест чертёнка, потеребив тощими пальцами напротив черноты капюшона. — Как это?» — вопросил он, разведя руками затем. Хмыкнул тогда чертёнок хитрый да и махнул другу, дабы следом поспешал, кинулся в гущу кустов поблизости, только его и видели. Немедля бросился за ним Черносмольный, сквозь кусты продрался, бегом припустил за юрким рогатым мальчишкой вслед, и бежали они какое-то время по глуши лесной, шурша травою да поминутно треща опавшими с дерев сучьями, а там уж и солнце за горизонтом постепенно скрылось, в сумрак вечерний погрузился лес живой да свободный. И привёл образом сим чертёнок Черносмольного к полянке некоей, за кустами схоронился, притихнув да взмахом руки тощей повелев Хозяину болот, павшему на колена подле, не шуметь да затаиться совместно. Уразумел Черносмольный, согнувшийся в три погибели, упёрся руками во твердь земную, на коленах в зарослях колких сидя, и с чертёнком вместе на поляну сквозь листву глядеть принялся, затаив дыхание. А на полянке сей, посередь невысокой травы, костерок уже пылал невеликий, вился пламенем к небосводу открытому, полыхая ярко будто в неистовом танце; вкруг костерка же, танцу пламени внемля, скакали да вились во пляске задорной нимфы лесные, сверкая нагими бёдрами, фавны да иные рогатые товарищи плясали с ними рядом, и средь фавнов на флейтах наигрывали некие, умело выводя протяжные, заунывные трели да любуясь весёлыми прелестными ликами лесных девчонок-красавиц; как завороженный глядел Черносмольный сквозь листву кустов на танцы эти, издревле да и по сей день проводимые лесною нечистью как дань свободе, вольности, природе великой да лесу, приютившему во чащобах своих всякого рогатого без укору да лишь с любовью искренной; растревожили флейты в одночасье мышцу сердечную, защемило там нечто страшно при плавных трелях сих, красивых несносно, тёплых да извилистых точно пламень костерка яркого во кругу пляшущих нимф, в песне этой, точно вечер сумрачный тоскливой, но уютной да мирной собою. «Музыка!» — тронул чертёнок Черносмольного за плечо, вновь изобразив игру на флейте да кивнув на фавнов затем. «Я не слыхал такого доселе! — ответил ему Хозяин болот растерянно, приложив руки к голове. — Мне… неспокойно!» — и прижал длань ко груди, к сердцу самому, что билось ныне отчётливо да тяжко, растревоженное красотою музыки. «Это хорошо, — одобрил чертёнок, кивнув да положив руку тощую на запястье руки Черносмольного, сжимающей ткань на груди. — Плохо было бы, ежели б спокойным остался при этом!» «А чего это они?» — посмотрел Черносмольный на танцующих. «Пляшут» «А что это значит?» «Всякий танец есть чувств выражение искренное. В танце их ныне радость, любовь да вольность» «Любовь? Что это?» «Это то, что чувствуешь, когда тебе кто-то дорог» Черносмольный замолчал на минуту-иную, более не вопрошая, а наблюдая за тем, как пляшут да вьются стройные лесные нимфы под мелодии флейт во руках фавнов, посидел так малость, а затем вдруг поднялся на ноги, чрез кусты продрался да и направился прямиком к сему празднеству, ибо страсть как захотелось Хозяину болот в одночасье поближе стать к сему зрелищу, к музыке сей немыслимой, к улыбчивым мирным ликам; и робко шёл он, не так, как если бы напасть да сожрать вознамерился, ведь когда нападал — уверен был, безжалостен, быстр, а ныне медленно брёл, нерешительно, чуть вскинув руку, будто позвать, окликнуть, собираясь танцующих, но всё не решаясь никак, с надеждою некоей глядел из черноты капюшона рогатого, безмолвный, смятённый да растерянный. Заслышав треск сучьев внезапный, всё громче становящийся да отчётливее, остановили пляску нимфы лесные, обернулись, ахнули разом, прекратили и фавны на флейтах наигрывать, всполошились, заозирались напуганно; и разом врассыпную компания сия развесёлая бросилась, увидавшая врага лютого, загубившего уж сотни жизней невинных да жалости ни к кому не ведающего и вовсе; замер тогда Черносмольный, руки ко груди прижав, опечаленно смотрел убегающим вслед, покуда всякий из них не скрылся за стволами древесными, навеки затерявшись в темноте вечернего леса, а после добрёл, всё же, до костерка, всё ещё пылающего огнём своим ярким, остановился близ да глядеть принялся на пламенные неистовые всполохи, нисколь не рассеивающие кромешную черноту рогатого капюшона его. А спустя миг и чертёнок тощий рядом оказался, подошёл неспешно, на товарища глядя, осмотрелся затем да тронул несчастного за рукав потрёпанной мантии. «Все разбежались!» — усмехнулся он, разведя руками. «Отчего они так? Я же…не мыслил сожрать их нынче» — печально вопросил Черносмольный, поникший духом, растерянный. «Откуда ж им это знать? Да впрочем, неужели всерьёз ты мыслишь, что со врагом своим согласились бы они примириться?» «Со врагом… — Хозяин болот опустил голову, вновь поглядев на костёр, затем вздохнул тяжко. — О, глад треклятый… Вьётся во груди будто сей пламень, столь же жгучий. Дурно мне от его жгучести, и сколь бы кого ни жрал — всё одно, точит да точит ядовитой змеюкой. Не ведаю я ни черта… Но хотелось мне, дабы не убегали они нынче» «Чтоб сожрать их спокойно?» «Да нет!.. Говорю ж, не хотелось жрать их. Пусть бы остались. Когда бы мог я им произнесть свой помысел…» «Попробуй!» Повернулся Черносмольный к чертёнку участливому рассеянно, затем подсобрался как-то, к черноте капюшона поднёс руки, к горлу незримому, да выдавить звук-иной из себя попытался, напыжившись да головою мотая усердно; но так и не сумел издать ни звука, бросил потуги бессмысленные, руки опустил расстроенно да вздохнул тяжко-претяжко. «Видать, молчать я по природе должен, — махнул он рукою в итоге. — Коли звука никоего не могу издать я, знать, не заточена для звуку моя глотка» «Подчас слова лишены смысла, — подошёл к нему чертёнок ближе, похлопал его по руке мрачно. — Ибо главного словами не выразить. Слыхал музыку? Она бессловесна. Разве нужна была речь в тот миг?» «Она нужна была… — посмотрел Черносмольный на друга понуро, — Дабы те меня услышали, что не разумеют без слов» «К чему и нужны такие, что без слов не разумеют…» — пожал плечами чертёнок скептично, скрестил на груди руки, оглядевшись вновь, затем на друга посмотрел задумчиво; тот стоял всё, поникший, да на пламень костерка невеликого чернотою капюшона таращился, изнывающий от жуткого глада. «Ты всерьёз жаждешь речи?» — вопросил тогда мальчишка мрачно. Хозяин болот не ответил, кивнул лишь. «Ну… — хмыкнул чертёнок решительно. — Тогда мы её тебе добудем. Нам». С тех пор затеял чертёнок поджарый да ловкий вылазки странные, поначалу не сообщал другу, куда да зачем уходит, но после всё же сжалился, раскрыл сию тайну: в деревни людские выбирался по ночам мальчишка, вынюхивал, выслеживал, разведывал сведенья нужные, ибо задумал он разузнать, возможно ли взаправду отыскать средство, что способно было бы немоту обратить во глас; узнав об этом, отныне не отпускал Черносмольный чертёнка в одиночку, за ним увязался уверенно, и вместе рыскали они теперь по людским хибарам во тьме ночной, невесть что и вовсе отыскать стараясь, ибо ведь не представляли напрочь, что конкретно им надобно. Однажды, очередною кромешною ночью, пал выбор парочки сей на невеликую хижину, вдали от прочих стояла она, близ глуши лесной и вовсе; странною какою-то была та хижина, покосившейся, тёмной, будто горела не раз, частоколом забора была огорожена, правда, лишь с одной стороны почему-то, а подле забора сего можно было заприметить черепа лошадиные, во траве они светлели желтоватою костью да глазницами округлыми чернели жутко, улыбались обнажёнными оскалами из-за сухих высоких травинок, невесть с какою и целью оставленные здесь незахороненными, — а быть может, прежде на колья забора были они насажены, да только ветра ураганные, бывавшие здесь прежде, видать, сорвали их прочь, да так и остались черепа немногочисленные эти неприкаянными, ибо отчего-то не удосужились их вернуть опосля бурь на место. Подкрались Черносмольный да чертёнок к хижине сей осторожно, стремясь не шуметь особливо, миновали забор, подле стены деревянной затаившись на корточках, да затем разъяснил рогатый мальчишка, что с ходу чёрного подобраться им следует, ибо там — кладовая некая, туда и надобно; Черносмольный возражать не стал, поглядывая ненароком на черепа во траве, что всё покою ему не давали оскалами своими жуткими, за чертёнком вдоль стены последовал, припадая к земле опасливо да придерживаясь руками за стену. Засим, добрались до двери деревянной некоей, позади она расположилась, на чащобу лесную глядела щелями в досках; там принялся чертёнок деловой во замке ковырять когтем, с минуту возился под взглядом Хозяина болот, что всё оглядывался ненароком встревоженно, — а ну как подползут со двора черепа те жуткие да, челюстями прищёлкнув, исподтишка в зад зубами вопьются? Но отпал замок ржавый с двери, наконец, и шмыгнул чертёнок внутрь уверенно, а Черносмольный с облегчением за ним последовал тотчас, в кладовую невеликую, что захламлена была страшно да утварью разнообразной заставлена: вдоль стен обеих, на полках шкафов косых, отсыревших давно да неровных, посуда была нагружена некая, коренья какие-то, овощи, книги, тряпьё неопрятное, да чего только не было здесь, в сих завалах пёстрых, да посему и растерялись лазутчики рогатые, остановились посередь кладовой, дверь прикрыв за собою тихо, рассматривать добро это принялись. «А чего ищем-то?» — взмахнул Черносмольный руками рассеянно, окидывая взглядом полки да комки паутины паучьей под потолком невысоким. «Не знаю, — повел плечами чертёнок, нахмурившись. — Давай глядеть всё, что под руку подвернётся» На том и порешили; книги похватали, листать усердно принялись, но покамест лишь рецепты непонятные попадались им, а чтению оба обучены не были, не разумели прописные строки; тряпьё перевернули да раскидали зачем-то, шкатулки пооткрывали какие-то, бусы да перстни равнодушно разглядывая, образом сим беспорядок навели знатный, да так бы и ушли ни с чем восвояси, ежели б не Черносмольный, споткнувшийся о какой-то бочонок: запнулся Хозяин болот, подолом мантии рваной зацепился за что-то попутно, руками раскинул беспомощно, рухнув вперёд сходу, да правой рукою шкаф зацепил ветхий нечаянно; пошатнулся шкаф скрипучий да и обрушился следом немедля, едва успели товарищи из-под громады сей кинуться, ломанулись от грохота адского прочь, да и не назад, не к выходу, а в иную сторону и вовсе. Кубарем вывалились они в комнату некую, дверь собою вышибив да растянувшись на полу безмолвно, а комната сия просторной оказалась, но не шибко, квадратная, в себе совместившая и спальню, и кухоньку: впереди да у окошка невеликого стол деревянный покоился, слева шкафы да полки вдоль стены выстроились, и всё здесь ветхим каким-то было, серым, вроде и протёртое от грязи да пыли, да только не особливо и тщательно. А справа у стены, в углу, ближе к столу с окошком, кровать стояла узкая, и узрели Черносмольный да чертёнок, рухнувшие на скрипучие половые доски, как, всполошившись от грохота лютого, села разом в постели этой женщина некая, вцепившись с перепугу в одеяло белёсое, влажное от местной сырости. В летах была сия дама, и ежели не старуха, то лет ей добавляла полнота телесная явственно; светлые, не шибко длинные власы её встопорщились опосля сна да вились волнами, отсыревшие не менее белья постельного, нос острый, любопытный, придавал лику округлому нечто птичье, а глаза крупные вытаращились на незваных гостей удивлённо, испуганно, едва ли различая что-либо в темноте комнаты да опосля мирного сна. Немедля схватились за фонарь натруженные, пухлые пальцы, камнем о кресало* шаркнули, и запылал огонёк невеликий тотчас, озарил тускло комнату тёмную оранжевым светом, а глас резкий, не шибко приятный слуху, ахнул следом: — Ох, Дьявол всемилостивый!.. Пришли!.. Заметили!.. А ну, голубки, зенки-то отворотите, оденусь я! Ни черта не уразумели Черносмольный да чертёнок, однако же и впрямь отвели взгляды, поднялись кое-как с полу, огляделись растерянно; и взмахнул вдруг чертёнок руками, поглядев на товарища, изобразил нечто жестами, на стены указывая. А по стенам развешаны были коренья да травы, кости некие, мыши да змеи дохлые, за хвосты да на гвоздики были они прикручены; мётлы с котлами в углах самых покоились, книги потрёпанные стопками лежали на полках, и уразумел Черносмольный восторг друга копытного, ибо приблуды данные о том оповещали уверенно, что ведьма настоящая живёт в сей хижине, пусть и человечья, да однако же Дьяволу посвятившая дело своё искренно. — Ну всё, вертайтесь, рогатики! — вновь раздался глас неприятный вскоре, и узрели товарищи, что ночнушка прежняя, в коей почивала ведьма прежде, на наряд иной сменилась: в юбку длинную облачилась хозяйка хижины бодрая да в рубаху с рукавами короткими, опоясанную верёвкой некоей; а на ногах босых уж красовались поршни, туфли этакие из ткани мягкой. — За стол пожалуйте, чего как не родные? — махнула им рукой женщина с ухмылкой лукавою, попутно взбивая причёску, дабы покрасивше выглядеть пред гостями рогатыми. — А что ж не чрез парадный пожаловали? Не разобрались? От бяда! Иш, экий рослый! — оценила она кокетливо, когда Черносмольный да чертёнок и впрямь ко столу прошествовали, откликнувшись на приглашенье радушное; определив фонарь на стол, ведьма огладила Хозяина болот, на табурет севшего, по плечу деловито, приосанилась, протянула довольно: — Да-а, когда б таким был мой муженёк!.. Царствие ему Небесное… али Пекло Адское, а? — она хохотнула бодро, усевшись на табурет близ окна, облокотилась о столешницу со смехом громким, а Черносмольный с чертёнком переглянулись неловко да и покивали для виду в ответ. — Тот ещё был паскудник, — махнула рукою ведьма, покачав головой. — Да полно, не об нём мы! Экие ж вы красавцы, а! Пожаловали! Уж думала, помру, так и не дождавшись благословления дьяволова! А я ж ему и душенькую завещала, и жизнь положила, вопрошаю да вопрошаю, мол, когда ж меня он к себе заберёт со свету этого, да не посмертно, а в услужение, то бишь! А он всё не берёт да не берёт, и хоть ты тресни! А таперича уж чаво, былой красы нема, телеса обвисли, видать, к землице стремятся, куда ж я ему такая? Верните красу мою мне, сынки! — ведьма окинула гостей взглядом внимательным, пристальным. — Вам всяк таковое подвластно! А то чего ж, в таком виде и пред Господином вашим предстать будет стыдно! Черносмольный да чертёнок переглянулись вновь, тишина тягостная повисла в комнате сей на минуту-иную засим. — Чаво? — осведомилась встревоженно женщина. — Бяда какая? Чертёнок перевёл на неё взгляд серьёзный, руками повёл неопределённо да на уста себе указал, к горлу засим прикоснулся. — Ба! — ахнула ведьма, всплеснув руками да огрев себя по коленам. — Дак вы, никак, немые! Ну и ну, а я и мыслю, чего же вы ни слова не молвите! А грамоту разумеете? Товарищи помотали головами отрицательно. — А как же мы договоримся ныноче? — растерялась ведьма. — И имён не изведаю ваших… А я Лукерья Ивановна, кстати! Луша, коль угодно! Так это… — она не договорила, осеклась, ибо чертёнок взмахнул руками вновь, порешив разъяснить бойкой хозяйке хижины задумку их, ибо почуял, уразумел, что по адресу они прибыли ныне, на того набрели, кто всерьёз им помочь сумеет. — Так. Чего мне показываешь? — нахмурилась Луша, силясь верно истолковать жесты мальчишки рогатого, внимательно глядела, как то на горло себе чертёнок указывает, то на товарища, то на книги, котлы да травы позади да окрест, руками изображает кривуля загадочные, будто колдует над чем-то незримым, да затем и додумалась ведьма, ахнула снова, саданув рукой по плечу Черносмольного, что аж вздрогнул от хлопка такового: — Ба! Допёрло! Вас надо научить балакать? Да вот бяда-то, сынки… — она призадумалась, покачав головою. — Энто ж чудеса настоящие, а я ж так, по отварчикам да корешкам больше… Вот ежели б шар был у меня специяльный! Таковые подчас самостоятельно ворожат, без сторонней помощи! Да редкие, зараза, откуда ж тут-то, в глуши! Токмо ежели… — Луша нахмурилась, хмыкнула, побарабанив пальцами по столешнице. — Энто в Явропу дуть надобно. Сеструха моя, царствие ей заупокойное, говаривала, мол, там-то, у алхимиков королевских, и хранятся как раз шары для ворожбы магической. А она там прожила порядочно, уж поболе меня-то ведала! Говаривала, у ней такой шар-то и отняли, дак ей отвертеться удалось, слукавила им чего-то, а сама заприметила, куда шар опосля отвезли. В замок прямиком серокаменный. Ох, умыкнуть бы его… Тогда б и красу мою вернули, и вас бы научили балакать! Семейная реликвия была… С-собаки драные… Чертёнок воодушевлённо взмахнул руками вновь, дескать, так чего же мы ждём, в путь отбывать надобно! Луша взглянула на него растерянно, покачала головою: — Чего машешь! Нешто мыслишь, будто я, баба слабая, в замок заморский прошмыгнуть сумею да ещё и шар стащу без опаски? Чертёнок фыркнул, на себя указал деловито, на Черносмольного кивнул засим. — Вы стащите?.. — удивилась ведьма, глядя то на Хозяина болот смирного, то на мальчишку рогатого да смелого. — А чего ж… А добро! — воодушевилась она разом, хохотнула бодро, всплеснув руками. — А я вас тудысь и доставлю! Токмо без обмана! Шар добудем, вам — речь, мне — красота, а далее к Дьяволу меня ведёте! — и руку протянула уверенно, дабы уговор закрепить рукопожатием. Хмыкнул чертёнок победно, схватился за руку женскую первым, Черносмольный же примеру его последовал, и встряхнула длани их Луша бойкая, а после с табурета вскочила да сбираться в путь-дорогу затеяла, платок себе принялась на голову повязывать, подле зеркала так да эдак обращаясь, возвестила азартно: — Тотчас и выдвигаемся! Токмо прежде у Евсеича коня умыкнём с телегою, мои-то попередохли!.. …Да вскоре и покатила прочь по дороге ночной да просёлочной одинокая деревянная телега, запряжённая конём игреневым, устремилась в дальние дали, поскрипывая колёсами крупными; на облучке Луша боевая восседала спокойно, вожжи в руках держа уверенно, а позади неё, под тряпьём средь вещей иных, Черносмольный да чертёнок надёжно укрылись, свернулись там клубочками, щель внушительную в тряпье ветхом нарочно оставив, чрез которую наблюдали за дорогою в молчании общем. Но тишь эта длилась недолго, ибо нарушила молчание говорливая ведьма: — Сеструха-то моя — она ж француженкой стала засим, воно как! — начала Луша россказни бодро, глядя вперёд без страху пред авантюрой задуманной. — Замуж за франта какого-то выскочила да и укатила в свои Явропы, а прежде меня всё говору тамошнему учила, так что я говор-то их ведаю, коли что. Она старшая, так всё меня наставляла: «Найди себе, Лушка, богатенького, да пуще того — заморского! Вот тогда заживёшь-то!..» А чего заживу? Мне без того, что ль, дурно живётся? Вон, мой паскудник-то, ведаете ль, как мы с ним познакомились? Он кур у нас таскал из курятника, а батька разузнал в одночасье, что не лисица отнюдь к нам повадилась из лесу, и молвит мне: «Поди, Лушка, в курятник с вилами, там схоронись ввечеру, затаись за дверью! Лишь только объявится — ка-ак пырни его вилами в зад!..» Так вот и познакомились. И разве нам дурно жилось? Сеструха мне письма слала из Франции, рассказывала, как спят они с мужем в раздельных кроватях да как возможность всякую из дому выбраться на гулянку ждёт она извечно, да нередко строчила жалобы, что всё ей да будто бы мало, хоть и в шелках вся да в алмазах гранёных. А у нас чего… Не было у нас ни богатств особливых, ни хором заморских, да токмо сядем вечерочком на скамье подле дома, он обнимет меня за плечи, я в нос кулаком ему вдарю, и сидим, глядим на закат чрез полюшко. Разве дурно? Да милее всех богатств на свете!.. Всё далее катила по дороге песчаной да каменистой телега скрипучая в тиши ночной, из лесу во поле обширное выехала, под небом открытым, усеянном звёздною россыпью, устремилась по полю просторному вдаль, а Луша весёлая всё вещала нечто попутчикам — о житие, о ворожбе да о людях, будто впервые за долгие годы обрела она себе собеседников: — Помер паскудник мой от хвори некоей. Не сумела тогда его выходить. Ну, от судьбы не уйдёшь, коль суждено… С тех пор-то и начала изучать отвары, да на Бога обозлилась страшно. А чего не помог, когда молила я не забирать у меня болезного? Обида у меня на него лютая. Так ведьмой и стала, перебравшись в хижинку. Да что там, «ведьмой»… Энто так меня местные кличут. А мне боле по душе «ворожея». Вот мыслю я… — Луша вздохнула глубоко, ухмыляясь печально да покачиваясь на облучке в такт канавкам. — Обрету красу былую, приду к Дьяволу, а там — мой паскудник. И я тогда ему: «Люби, красивую!» А он обнимет меня в ответку да и бросит шепотком щекотным, как всегда то говаривал прежде: «Ты любая мне по нраву, дурёха». И на кой мне богатства заморские?.. Обернулась ведьма ненароком, дабы поглядеть, чем попутчики позади заняты, да и узрела, что спят они оба давно, во тряпье свернувшись комочками. — Ба! Умаялись! — Луша отвернулась с ухмылкою, покачала головою мирно, окинув взором задумчивым окрестное ночное поле. — Э-эх, рогатики… Тпру, залётный! Разные главы под небом ходят, да над всеми одинаковы звёзды!.. Долго длился путь компании сей престранной, не менее дней шести, ежели и вовсе не больше; Луша неустанно болтала, замолкала лишь на время трапез скудных да во сне, почивая во тряпье беззаботно, а Черносмольный да чертёнок переговоры вели бессловесные, да участливо рассказы ведьмины слушали; и привыкли друг к другу товарищи за время это, освоились, сдружились, а Луша и вовсе разуметь друзей рогатых научилась вскоре, пусть и не всякий раз, но соображала в их жестах изрядно. Да чем ближе становилась телега скрипучая к тогдашней Франции, тем пуще заботило товарищей, как же именно осуществить им вылазку в серокаменный замок надобно, дабы незамеченными остаться да непойманными, ибо ведь во времена те зримою ещё была для люда сила нечистая, хоть и пряталась с глаз сторонних в лесных непроходных чащобах, в горах, в оврагах да пропастях. — Я накидки вам прихватила нарочно, — возвестила Луша серьёзно вскоре, наблюдая впереди стены града заморского. — Накиньте да запахнитесь пошибче, капюшоны набросьте на бошки, а я наговор наболтаю поверх, дабы морды нечеловечьи ваши в глаза никому не бросались. Послушались Черносмольный с чертёнком, вслед за Лушей закутались в серые мантии, да таковыми и въехали в град незнакомый, французский, доселе никогда не виданный. Оставив телегу подле тротуара людного да коня привязав за узду ко столбу фонарному, отправились товарищи далее пешими, ибо так сподручнее было да проще. С любопытством разглядывали друзья толпы пёстрые, коими кишели просторные и тесные улицы, дам в платьях пышных, кавалеров в нарядах вычурных, горожан, одетых попроще, ряды торговые, разнообразные фасады зданий; удивлённо рассматривал Черносмольный неведомое житие человеческое, кутаясь в накидку да за чертёнком юрким шагая, чуть нагибался невольно, ибо высился над всеми ростом шибким, однако же наговор складным оказался, не таращились на пришельцев горожане местные; засмотревшись на повозки роскошные, выкатившие по мостовой каменистой по улочке слева, столкнулся вдруг Черносмольный с кем-то, задел невольно, пошатнувшись, остановился спустя пару шагов, обернувшись рассеянно, ибо мелькнули на миг некий совсем рядом очи звериные багряною вспышкой, взглянув на нескладного Хозяина болот, да тотчас и смирили пламень сей, в человечьи обратившись обратно: завидел Черносмольный мужчину статного, в кафтане роскошном да тёмном, берет наискось на голове его красовался, пером бордовым покачивая, остановился мужчина невдалеке невозмутимо, обернувшись чуть да опираясь на трость золочёную, но наперёд его иной вышел, тощий, в кафтане белом, прошипел аки змий, уставившись на Хозяина болот очами злыми: — С-смотри, куда прёш-шь! Ос-слеп?! — Просим прощения, господа! — встряла тотчас расторопная Луша, схватила Черносмольного за локоть, за собою увлекла быстрее. — Не обессудьте! Ох, дурачок, понеприметнее быть нам надобно, — шепнула ведьма засим растерянному другу, уводя его всё далее от франтов странных, что всё смотрели молча им вслед. — Народ-то дикий! А ну как сорвут с тебя тряпицу с наговором? Вот настанет морока! Покивал Черносмольный задумчиво да за товарищами устремился поспешно, впредь внимательно глядя, куда идёт; а вскоре образом сим добрались они до площади некоей, просторной, людной, по сторонам площади сей дома рядами выстроились, по дороге проезжей повозки неторопливо катились, лошадьми запряжённые, а посередь сей площади здание великое громадою внушительной высилось, и с фасада его статуи чудищ всевозможных глядели на город вниз, жуткие звериными ликами. — Нотр-Дам, — возвестила Луша, обернувшись на друзей любопытных, что остановились на краю тротуара да глядеть на диковину принялись. — Храм католический, — пояснила она, встав рядом да запахнувшись пошибче в накидку. — Ума не приложу, на кой там эти морды зверские понатыканы… Сеструха мне об нём рассказывала. Вродь святыня, а бесами усеяна каменными… Впрочем, что каменные? Сидят, никого не трогают. Там живые, всамделишные бродят, такие, у коих рогов во лбах нет почему-то. Ну, чего? Идём дале? Но не успела компания сия и шагу ступить прочь, как вдруг окрестности городские сотряслись от стука копыт лошадиных, от шума да криков неистовых: обернулись товарищи, отшатнувшись прочь вместе с прочими горожанами встревоженными, да узрели всадников многих на конях белогривых, прямиком ко площади неслись они с улюлюканьем да смехом грубым, в руках крепких верёвки сжимая тугие; а верёвки эти тянулись прочь да за собою влекли деву с власами растрёпанными, визжала она да плакала, по рукам прочно связанная, босая, в простом платье некоем, едва поспевала за всадниками, спотыкаясь да противясь нещадно, поминутно падала, разбивая коленки да локти о каменистую дорогу пыльную. — Ведьму изловили! Ведьму! — звучали голоса громкие сквозь смех общий, и мурашки неприятные пробежали по спинам наблюдающих за сим товарищей из толпы, что аки завороженные, безмолвные, глядели, как ко столбу внушительному, что на площади был всё то время, подоспели ретивые кони, спешились всадники с них, красавицу бедную ко столбу тому прикрутили путами, и выступил тогда вперёд конь иной, вкруг столба послушно поплёлся, и увидал Черносмольный, кутаясь в накидку шибче, что на коне этом человек восседает некий, в чёрное облачённый, седой, наружностью неприятный да тощий, а на груди его крест деревянный болтается, в такт шагам конским покачивается. — Благословил Господь нас милостивый да удачею нам ныне сопутствовал! — гаркнул облачённый в чёрное, равнодушный к рыданиям девы. — Да не ведьма я! — стенала несчастная, корчась у столба рокового. — Не ведьма! Клевета то дурная, люди!.. Повернулся тогда Черносмольный к Луше притихшей, руками взмахнул обеспокоенно, сдержанно. — Не ведьма, не врёт, — кивнула женщина хмуро, наблюдая за инквизитором на коне белогривом. — Я наших за версту чую. Окстись, ретивый, — придержала она чертёнка за плечо тощее, когда тот, мрачный да решительный, к пленнице устремился было уверенно. — Загребут и нас вдогонку, — пояснила Луша невесело обернувшемуся на неё чертёнку сердитому. — Инквизиция святая то лютует. В землях сих опасней стократ брату вашему. — Ересь всякая да искоренится с земли святой! — продолжал инквизитор речь свою, а во руках воинов факелы пламенные воспылали тем временем. — И Дьяволу нечистому службу вверивший да предан будет огню очищения! Не вопи, девка, лукавством нас не обманешь! Все видели воочию, как платья свои ты с песком из трав чернокнижных мыла! — Каких «чернокнижных?!» — прорыдала несчастная дева, сгибаясь бессильно да тягая тугие путы. — То рецепт моей матери!.. Дабы чище была одёжа! — «Чище»! — воскликнул инквизитор презрительно, будто и вовсе оскорбился чему-то. — Плоть да телесное — то от Дьявола! Кто омывает себя водою, одёжу свою али плоть, тот Дьявола славит воистину! Гори в огне правосудия, ведьма! И тотчас крик истошный, дикий, отчаянный огласил собою площадь людную, зеваками исполненную да зрителями; взвился костёр небывалый, взял пламень хворост, у ног бедной девы возложенный, объял собою и пленницу, по столбу вскружился ввысь языками неистовыми, и заголосили одобрительно толпы, замахали руками согласно. — Всякого из еретиков найду я да исправно отличу от прочих, — произнёс инквизитор фанатичный, глядя свысока на люд городской, когда направился конь белогривый вдоль толп, на расстоянии близком. — Господь всемогущий доверил мне знание тайное, и служба моя в его честь, меня он избрал самолично. Коли есть ты в толпе, еретик аль нечистый… — взор глаз пристальных, безумных огоньком своим странным, столкнулся невольно со взглядом растерянным, незримым, из черноты капюшона рогатого. — …Бойся да кайся, грешник, — произнесли уста тонкие. — Ибо гореть и тебе в огне! Во все глаза смотрел Черносмольный из толпы всеобщей на инквизитора страшного, тощего, бледного аки смерть, грубого чертами лика, глядел всё, как проплывает мимо силуэт его чёрный на коне белогривом, покачивая крестом на груди, и до тех пор смотрел всё, покамест не догорел костёр великий да покамест не удалились восвояси всадники за инквизитором следом; и навеки отныне засели в памяти Хозяина болот эти страшные, жуткие очи, прямиком на него устремившие взгляд, взгляд без жалости, хладом жестокости лютой исполненный, от коего всякий раз бросало в дрожь отныне, с тех пор и до века нынешнего, на то несмотря, что давно канул в небытие и взгляд сей, и сами очи, сгинувшие прочь под натиском времени. Разошлась толпа постепенно, продолжили горожане путь свой прежний, по площади да улочке рассредоточились вскоре, лишь Черносмольный с друзьями всё стоял без движения, да тогда лишь опомнился, когда тронул его за подол мантии чертёнок мрачный. Опустил Хозяин болот голову, взглянул на товарища растерянно, а тот вопросил бессловесно, руками поведя да мотнув головою рогатой: «Чего ты?» Помедлил Черносмольный с ответом под взглядами друзей участливых, хмурых, да развёл руками засим взволнованно: «Огню предали невинную? Та дева была человечьей!» «Слеп человек, — ответил чертёнок понуро. — Ни черта не видит». — Они без разбору ловят, — добавила Луша, кивнув. — Одержимые своим разумением. А разумение — скудное… Но публично жгут лишь ведьм. На вас во лесах тайком охотятся, забивают на месте али в тюрьмы к себе утаскивают. Я мыслю…подчас девок-то прилюдно для устрашения люда сжигают. Дабы люд подчинялся закону. Мудрёны дела человечьи, много путаницы в них да замыслов, так и не разглядеть иной замысел сходу. Идём, рогатики, замок серокаменный отыскать ведь надобно… Засим, до вечеру бродила сия троица по граду французскому, покамест не сообразила Луша с досадою, хлопнув себя по лбу крепко: — От бяда! Так то ж сеструха моя жила во граде этом, а замок-то подалее малость! Запамятовала! Делать нечего, к телеге своей вернулись, покатили чрез город да далее, да к ночи и увидали впереди, за лесочком, башни искомые замковые. — Вот он, терем королевский тот самый, — протянула Луша с ухмылкою, покачиваясь на облучке да держа во руках вожжи, покамест катила телега скрипучая по дороге каменистой просёлочной. — Тудысь шар фамильный был забран. Вот алхимики, да? Вродь как тоже с бесовщиной знаются, ан нет, церковь их милует! Хотя поначалу-то тоже доставалось им шибко, но спустя годы прекратили травить их священники. Узаконенная бесовщина, етить!.. Да оттого лишь, что королю их служба. Всё булыжник фи-ло-софский отыскать мыкаются, учат законы природные, тайные знания пользуют. А, полно, с бесовщиной погорячилась я… Рогатых к себе не зовут они в подмогу, не чернокнижники же. Оттого и разумеют алхимиков этих богоугодными да нужными. Как же, ученые!.. А мы ль не учёные? Какой корешок да от какой хвори — не наука ли? Да похлеще алхимиков королевских во природных законах разборчива буду! А булыжник их мне ни за коим и хреном, дурь это, придумки и вовсе. Энто ж они его всё ищут знамо, на кой. Шоб песок обращать во злато. Дабы весь мир себе скупить на злато это. А ещё — бессмертие, молвят, даёт этот камень. Да на кой им бессмертие? Шоб века по миру этому мыкаться, возможности не имея далее пойти отсель? Ведь таков путь души человечьей. Отмучиться здеся, помереть да в иные дали отправиться. Токмо… Мыслится мне, не просто так мы все в этом мире живём. С резоном с неким. Так что, отмучиться — то ещё полдела. Прежде дотумкать до чего-то надобно. А там уж и помирать не жалко. Так, ближе подъезжать не будем! Заскрипела телега нещадно, фыркнул конь игреневый, пожевав узду натянувшуюся, и остановились путники в лесочке невеликом, в зарослях, дабы из замка да с дороги никто их не заприметил. — Ну чего, голубки! — Луша спрыгнула с облучка, юбку одёрнула, на товарищей поглядела бодро, что из телеги уж вылезли да рядом встали. — Как в серокаменный лезть-то будем? Стемнело знатно, да то нам в подмогу как раз! Чертёнок решительный руками взмахнул уверенно, себя по груди похлопал, окинув друзей взглядом мрачным, твёрдым. — В одиночку? — уразумела его ведьма, хмыкнув с сомнением да кулаками в бока упершись. — Да унесёшь ли шар? А ну как заметят? «Заметят втроём нас, — покачал головою чертёнок. — А я малый да юркий. Коли что, и не схватят-то даже!» — Ну… Ну добро, что ли… — нерешительно протянула Луша да объяснила затем: — Шар энтот цвету болотного, размером не мал, но и не шибко велик, в нём углядишь пузыри в глубине одиночные да черноту, будто пропасть какая разверзлась. Коли мерцать примется — под накидку прячь. Терем обширен, не ведаю уж, где комнатуха алхимиков там, но точно тебе говорю, у кудесников этих томится сия безделуха. Ну чего, уразумел? Чертёнок кивнул, сдвинув брови. — Здесь ждать тебя будем, — вздохнула Луша взволнованно, покосившись на замок за лесом. — Беги. Да пусть Дьявол удачей сопутствует. И припустил тотчас чертёнок уверенный из кустов да к замку обширному, в канавку нырнул какую-то, затерялся в высокой траве; а Луша с Черносмольным постояли ещё малость, глядя вслед ему да различить меж кустов стараясь, а после вдвоём во траву прямиком уселись, к колесу прислонились спинами. — Лишь бы сдюжил… — подала голос Луша в итоге. Черносмольный кивнул задумчиво. — Нда-а… — продолжила ведьма, задрав голову да поглядев на тёмный ночной небосвод за древесными кронами. — Хрупка жизнь человеческая… Сеструха-то моя померла от чахотки. Не дотянула до лет преклонных. Подцепила на одной из гулянок да и зачахла в сроки считанные. Не успела я с ней попрощаться. Во гробу увидала лишь. Лежала она там мертвёхонькая — а будто и вовсе спит! Глазёнки закрыты, покойна, аки во сне. Лишь дыхания нет да лик шибко бледный. Не по себе от такого сходства. При жизни-то смерть столь далёкой мерещится да призрачной, что мыслишь, будто, конечно, случается она в мире…но не с тобою. Раздумья взяли меня опосля кончины сеструхиной. Скажи, рогатик, ты в душу-то веришь? Черносмольный кивнул ещё раз, покосившись на разговорчивую женщину, — несмело кивнул, сбивчиво, будто на миг призадумался, точно ли верует. — Все верят, — отвернулась ведьма, вздохнув. — Кому жить хочется. Терзает меня тягость мысленная… Коль всерьёз не могуща душа живая, личность целая, исчезнуть всерьёз опосля кончины телесной… Откуда же взялась она такая? Ведь когда-то её, души живой этой… не было? Всему ведь начало есть. Знать, тебя, меня, прежде не было всё же, душ наших. Так отчего же нам не исчезнуть обратно? Не по себе стало в одночасье Хозяину болот задумчивому, опустил он голову понуро как-то, руки на коленах сложив, поник, опечалился. — Э-эй, да ты, никак, пригорюнился? От бяда! — протянула Луша участливо, с улыбкою мирной, приобняла товарища за плечи сердечно. — Отбрось кручину! Да сколь кудесников скажут тебе всерьёз, что телеса наши — то и вовсе лишь пристанище временное! Энто как в телегу забрался да поехал! Так и телеса наши такая ж телега! А мы, ты да я, то водители телег сих, могущие одну сменять на другую. Впрочем, не ведаю я, телесный ты, рогатик, али иной какой, аки дух. А ежели дух ты, не шибко телесный — так и вовсе кручиниться брось немедля! Кудесники те говаривают, что из телес собственных душою они выходили, когда нарочно дурманом дышали специяльным. Астрал это, воно как. Не придумка отнюдь, а опыт действительный. И у меня бывало, зуб даю! Однажды от сна пробуждаюсь, глядь — а подле себя же стою! Подле кровати! Да себя на кровати той вижу! Ну, думаю, померла. По комнате ходить принялась, глядь — паскудник с рыбалки вертается, со двора заходит в дом, а в ведре его три рыбёхи плещутся. Он рыбёх-то у крылечка оставил, в ведре, а сам — ко мне. И тут меня как потянет назад! Рухнуло всё в одночасье, оборвалось, глядь — глаза открываю! В постели! Разбудил меня мой паскудник! «Отгадай, — говорит, — чего принёс!» А я ему: «Три рыбёхи в ведре у тебя!» Как был он, так и сел на пол с отвисшей челюстью. Вот такие чудеса, рогатик. Не выдумки. Просто порою мыслю, что верит народ в душу бессмертную оттого, что с концами страшится исчезнуть, в небытие кануть навеки. Но ничто в небытие не ныряет, не пропадает ничто бесследно, лишь обращается в иное во что-то. Таковы законы природные. Так соль в воду бросишь, она и растает, и мыслишь — нема боле соли. А вода-то солёною стала! Как же соли нема, коли стала она с водой единою попросту? Покивал Черносмольный, за плечи Лушею стиснутый, улыбнулся слегка даже, — правда, в черноте капюшона рогатого ни черта не видать было, ни лика, ни улыбки тем более. Однако взглянула на товарища Луша по-доброму как-то, с ухмылкою, отстранилась чуть да сказала: — Знаешь, рогатик… Быть может, с ума я давненько спятила… Да токмо улыбку искренно в темноте лика твоего различаю нынче. Улыбаешься? И вновь кивнул Черносмольный, воздев на ведьму удивлённый взгляд. — Ну, знать, не спятила, — улыбнулась ему Луша ласково. — Лика-то твоего я не вижу… Однако душу, рогатик, наблюдаю заместо. А молвят, будто у вас, чертей да бесов, души нема. А как же нема, коли вон, улыбается искренно? Бездушные так не умеют. Смутился Черносмольный люто, отвернулся, руками неловко огладив плечи, а Луша по спине его похлопала мирно да более ничего не сказала на тему данную, лишь поудобнее подле колеса деревянного устроилась, спиною прислонившись к жёстким спицам. — Лишь о том жалею я в жизни, — подала она голос сонно. — Что детишек опосля себя не оставила. Не получилось у нас отчего-то. А когда захворал мой паскудник — уж не до того стало и вовсе. Так и жила одна. Ну, не судьба, видать. А ведь хотелось, чтоб смех ребячий в домишке поселился нашем. Куколки плести для дочурки из сена… Сынишке ссадины протирать отварчиками… На ночь сказки им сказывать при свете лучинки тоненькой… И засыпать опосля гурьбою в одной кровати, я, паскудник и детки… И ничего не надо более… Ничего более и не надо… А вскоре и уснули они оба плечом к плечу на траве прохладной, как сидели подле колеса деревянного, так и забылись сном невольно; тишина воцарилась во лесочке ночном, лишь конь в упряжи уздою тугой позвякивал, поминутно тихонько фыркая. …А пробудились утром, внезапно да резко, растревоженные шумом диким да громким. Всполошился Черносмольный, встрепенулся, оглядываясь, Луша на ноги с земли вскочила, едва и разумея-то что-либо опосля сна глубокого, но тотчас и прояснился взор её, сбросил с себя окончательно сонную негу. — В повозку! — рявкнула ведьма, бросаясь к облучку да взбираясь на него махом, вожжи схватила встревоженно; Черносмольный в телегу завалился немедля, забрался поспешно да узрел в тот же миг, что выскочил из-за кустов ближних чертёнок взъерошенный, накидкою взметнув на бегу, — а во руках его тощих да когтистых шар цвету болотного приглушённо стеклом посверкивает, блики яркие ловит в черноту глубины своих недр. Прижимая сферу добытую ко груди со всех сил, дабы не выронить, сиганул чертёнок к Черносмольному следом, и тотчас крикнула Луша на коня игреневого, встряхнула вожжами, на себя дёрнула; взъерепенился конь, захрапел, повиновался да с места галопом кинулся, развернувшись да за собой увлекая телегу скрипучую. «Что стряслось?!» — взмахнул руками Хозяин болот, схватив чертёнка за тощие плечи. «На зверя гончего напоролся нечаянно! — с досадой мотнул головою мальчишка, вручая шар магический товарищу в руки. — Едва удрал! За мной погоня! Перепугался, не знал, куда деться, вот к вам и бросился! А ныне думаю, зря! Всех изловят!» Стиснув сферу в руках угловатых, взглянул Черносмольный с тревогою прочь, туда, откель шум да лай страшучий слышался; вынеслась телега их из лесочка прежнего, на дорогу просёлочную, пыль неистовостью своей подняла изрядную; а из лесу вслед орава всадников целая за беглецами бросилась, на конях ретивых, вооружённая арбалетами да мечами вострыми, да прежде всех псы неслись породистые, науськанные, скалили пасти клыкастые, страшные. Оробел Черносмольный от ярости этакой, от беды, за телегою неотступно несущейся, да затем отвёл взгляд от преследователей, на сферу во руках поглядел. «Коли шар этот — чудотворный, — кивнул чертёнок на сферу хмуро. — Может, помочь чем сумеет?» «Я… — Черносмольный покачал головою. — Я не ведаю, как его пользовать…» Но длилась погоня сия не шибко и долго: засвистели арбалетные стрелы, градом обрушились на коня игреневого, дабы с пути его отвратить да ослабить, и заржал конь неистово от боли жгучей, обезумел будто, рванулся в иную сторону, затем и вовсе обрушился наземь, окровавленный да подвернувший ногу; да следом и телега опрокинулась напрочь, выбросило вон из неё товарищей на камни дорожные мелкие, в пыль да песок подле поля обширного, но прежде, чем настигли несчастных псы гончие злобные, рванулся Черносмольный из пыли, загребая руками песок, вскочил, собою закрыв друзей, да откинул назад капюшон свой рогатый, оборотившись к нагрянувшим гончим; пасть жуткая да обширная разверзлась из капюшона вмиг, распахнулись страшные челюсти, языками вращая длинными, а посередь да во глотке глаз наружу вытаращился, круглый, выпуклый, единственный да не имеющий пары. Вырвались из-под подола мантии рваной щупальца смоляные чёрные, схватили псов, коих трое было всего, да в овраг ближний бросили, так, что более оттуда они уж и не выбрались. Затормозили кони ретивые, повинуясь натянувшимся уздам, остановились всадники, таращась на зрелище с опаскою явственной, а Луша да чертёнок за Черносмольным невольно спрятались, из-за него на врагов поглядывая. — Отродья Дьявола! — бросил один из всадников злобно, начальник, видать, средь прочих. — Как посмели вы явиться во священные своды? Сдаться мирно предлагаю вам, в ином же случае падёте под нашими стрелами! — Какой ты щедрый, сынок, — подала голос Луша с усмешкою. — Либо гибель мгновенная, либо смерть от безжалостных пыток! Тотчас вскинулись ввысь арбалеты, натянулись тетивы тугие, наконечники вострые, сребряные, на товарищей как один нацелились. — Да чтоб ещё раз заговорил я с грязью… — прошипел начальник взвода презрительно да тут же рявкнул команду: — Стреляй в чудовище!.. Но прежде, чем стрелы арбалетные да вострые достигли Хозяина болот ощетинившегося, крутанулся глаз во глотке, взглянул на сферу во руках худющих, а затем закатился вдруг, рухнул во глотку, в недра, и разом закинул Черносмольный в пасть свою шар магический, ни секунды не медля, проглотил, челюсти схлопнул, в капюшон вновь ушедшие, что на место вернулся махом; да тотчас и согнулся бессильно, оседая на колена да руками невольно закрывшись, ибо вонзились стрелы несметные во грудь да плечи, сребром зажгли жгучим, оглушили нестерпимою мукой. Будто издали откуда-то, глухо, слышал Черносмольный визг Луши, лошадиное ржание да звон доспехов тяжёлых; рухнул наземь он, на бок, в пыль дорожную ликом уткнулся, загребая когтями песок, подняться попытался было, дабы товарищам на помощь кинуться, но помутилось пред глазами всё да во туман начало сгущаться, а после и вовсе в черноту погрузилось, и пала наземь без чувств голова рогатая, сознанием окончательно покинутая. …Очнулся Черносмольный в полумраке подвала некоего, за решёткою в камере пыточной. Пошевелившись слабо, уразумел он, что в полный рост стоит ко стене прикованным, над головою закинуты руки да на запястьях сидят оковы плотные, тяжкие. Поднял голову Хозяин болот, поглядел на оковы ржавые, оробел малость, ибо ёкнуло сердце со страху, огляделся засим тревожно. Невеликою была сия камера, одна из многих во подвалах замковых, никого окромя Черносмольного более тут ныне не было, лишь орудия повсюду расставлены были пыточные, немыслимые, зверские, на кои ежели взглянешь единожды — заместо чёртиков да призраков человека страшиться будешь отныне. Но недолго размышлял Черносмольный в панике, куда увели друзей его да что же делать теперь надобно: спустя время некое заявились в камеру сию экзекуторы, пыточных дел мастера, одетые в священничьи рясы, в одёжу грязно-серую, грубую; рукава засучив да инструменты разобрав изуверские, принялись пытать они узника бедного, то водою святою его испытывая, то кресты в капюшон пихая, то на дыбы да на колёса цепляя какие-то, — словом, не было предела да края изобретательности их да изощрённости в издевательствах над душой живою, и когда б хоть добиться слова какого стремились они сим ужасом от молчаливого пленника! Признания во злодействах али в ином преступлении!.. Но ни вопроса от экзекуторов жестоких не прозвучало и вовсе, лишь на ликах ухмылки звериные помысел истинный выдавали собою, когда глаза пристальные, огоньком дребезжащие странным, в муку узника несчастного жадно всматривались, в корчи его бессильные на дыбе али под клинком серебряным, жгучим. Впервые столкнулся Черносмольный с таковою жестокостью, отчаянно в лица мучителей своих он вглядывался, молчаливо крича да стеная в агониях лютых, и вопрошал раз за разом одно, неистово, дико, в исступлении горьком, словно в надежде некоей, что услышат его глухие: «За что?! За что?! В чём же я столь виновен пред вами?! Отчего всё не кончается пытка, коли нечего мне вам рассказать?!» Но Боже мой, как же возможно такое, как же возможно, чтобы в разуме родились столь страшные орудия пыток, столь жестокие методы, наказания столь немыслимые зверством собственным? Что это за человек, придумку такую в жизнь воплотивший? Да человек ли это и вовсе? Человек ли тот, могущий допустить таковое страдание душе живой да чувствующей? Человек ли тот, истязающий жизнь стороннюю руками собственными? О, нрав звериный сидит в человеке том! Жажда власти над жизнью иною, могущесть вышним себя ощутить над бессильным, — о, что же делаете вы с неразумным! Как пьянеет от вас человек!.. Не ведал Черносмольный измученный, сколь длились пытки страшные наверняка; утратил он сознание в момент некий, а очнулся на месте прежнем, у стены да с руками окованными. Пуще прежнего мучил нутро его глад лютый, опосля истязаний разгорелся аки пожар, нестерпимо жёг изнутри собою, обидно на душе было, горько, одиноко да тягостно, оттого-то и капли чёрные, смоляные, из недр капюшона рогатого капали, покамест недвижим оставался Хозяин болот у стены да в оковах, склонивший голову в отчаянии горестном. И заскрипела в одночасье дверь ржавая, кованая, отворилась неспешно, а в камеру экзекутор иной заявился ныне, крепкий, грубый, с крестом на шее да с ухмылкою гадкой на лике. — Живой, чудище? — бросил он небрежно, взглянув на узника мельком да ко столу с инструментами вразвалку приблизившись. — Какой только гадости нет во лесах наших дивных! — хохотнул экзекутор, роясь в ящиках да неаккуратно гремя чем ни попадя. — Чё молчишь? — обернулся он на Черносмольного поникшего, горестного. — А молчишь, ибо речи не ведаешь даже! — тотчас и ответил мужчина на вопрос свой с усмешкою мерзкой, покачав головой. — У, зверюга рогатая! Животина, как есть, безмозглая! Как таких твердь земная-то носит! Чё, сожрал шар алхимика придворного? Ума палата! Возись тут с тобой теперь! А ну… — экзекутор нагнулся пошибче, лезвие некое на рукояти из ящика выудил, повертел во руках оценивающе. — Пойдёт. Давай, тварина, — оборотился он к Хозяину болот, обмершему при виде лезвия страшного. — Подставляйся. Брюхо вспарывать буду тебе, дабы шар этот чёртов вытащить. Задрожал Черносмольный испуганно, замотал головою рогатой, воспротивился, безуспешно тягая руки из оков прочных, да уразумел в тот же миг, что и по ногам ныне скован вдобавок, не пошевелиться, ни отстраниться возможности нет никоей; ни рыданья, ни крика не прозвучало, как прежде, лишь дыханье дрожащее, судорожное, возвещало о страхе немыслимом, об отчаянном, бессильном ужасе, с коим глядел пленник бедный на то, как подходит к нему экзекутор мерзкий, во руке рукоятью покачивая. — Как же я вас всех ненавижу!.. — прошипел мужчина презрительно, в близи шибкой от Черносмольного встав да прямиком в черноту капюшона злобно глядя. — Отвлекаться на вас приходится! А в соседней комнатухе, вон, девок нынче пытают пойманных! До цицек раздетых, а! На то глядеть мне жажда, а не на тебя, грязь подножная! А, пусть! Тем скорее вспорю тебе брюхо! Но не сумел более экзекутор ступить и шагу, ибо набросился со спины на него чертёнок знакомый, яростный, невесть откуда и взявшийся, напрыгнул бешено, мигом вспорол удивлённому глотку когтями вострыми, отпустил, соскочил резво на пол. Захрипел экзекутор, глаза выпучив, бросил прочь рукоять с лезвием, за горло схватился судорожно, отшатнулся к стене, там осел мешком, булькая кровью алою, что ручьём всё стремилась из раны, да в итоге и затих навеки. Едва живой со страху, взглянул Хозяин болот на чертёнка нежданного; весь в крови чьей-то был мальчишка дикий измазан, взъерошенный, страшный ликом, таращился на друга глазищами круглыми, жуткими, а плечи нагие да тощие вздымались тяжко, но уверенно, крепко. Тотчас бросился чертёнок ко столу, в инструментах шарить решительно принялся, отыскал железку некую, ею вскрыл оковы прочные, и рухнул тогда Черносмольный наземь бессильно, на колена, руками в пол упёрся, едва ли живой после пыток, поднял засим голову, ибо чертёнок пред ним встал поспешно. «Откуда ты?..» — вопросил Хозяин болот, мотнув головою печально. «Меня неподалёку держали тоже, — последовал мрачный ответ. — Да удалось из оков мне вывернуться» «Там девок…терзают…» — вспомнил Черносмольный слова экзекутора, с духом собираясь всё пуще. «К чёрту! — оскалился чертёнок нетерпеливо, руками взмахнул на дверь. — Там нашу на костре жечь собрались!» Вмиг уразумел Черносмольный сей ужас, вскочил с полу дико, за чертёнком метнулся к выходу. И до врат замковых дорогу миновали они без усилий особых, ибо прежде уж постарался чертёнок устранить с пути врага всевозможного, — откель и вовсе сил да прыти на то хватило? Из замка наружу вырвавшись, понеслись товарищи по дороге открытой прочь, туда, где город знакомый на горизонте едва проглядывал, да уразумели тотчас, что времени на дорогу сию немало им нынче потребуется, ведь на телеге-то за часов несколько до замка они прикатили, а пешими, пусть и бегом, полдня им на то нужно точно. Затормозили тогда друзья, в отчаянии обращаться принялись, будто углядеть вознамерились что-то окрест, что домчало бы их до града в секунды считанные. «А шар?!» — всплеснул руками чертёнок, взглянув на Хозяина болот со злобою, да не на друга была сия злоба, а на беспомощностью общую гадкую. Приложил Черносмольный руку чуть пониже груди растерянно, засим решимости вмиг преисполнился да бросил твёрдо, руками раскинув: «Вдарь мне под рёбры да с силой!» Уразумел чертёнок, растерявшись на миг, а после разбежался немедля, сорвался с места да и двинул товарищу со всего маху головою рогатой в живот. Согнулся Черносмольный дугою от удара лютого, распахнулась пасть чудовищная да и извергла из себя шар магический, склизкий ныне, во смоле да слюне перепачканный. Скрылась пасть в капюшон обратно, и схватил Черносмольный сферу тотчас, дабы наземь не пала, о траву ближнюю вытер затем смущённо, обратно выпрямился, пред собою держа бережно, робко. «Ну?!» — поторопил чертёнок мрачный, обеспокоенно таращась на сферу. Ничего не ответил Хозяин болот, повертел шар в руках, засим и вовсе постучал по нему с досадою, потряс, в недра чёрные усиленно вглядываясь; но ничем ему шар не ответил, ни мерцаньем, ни откликом пущим. «Не разумею я в ворожбе ни черта!» — вспылил Черносмольный в итоге, встряхнув сферу треклятую отчаянно да с силою лютой, и вдруг заслышали товарищи со стороны откуда-то стук копыт конских явственный, всё ближе становящийся да громче. Обернулись Черносмольный да чертёнок растерянно да и узрели с удивлением искренним, что скачет к ним конь знакомый игреневый, целёхонький, будто стрел в него не попадало никоих да будто ногу копытную себе он не подворачивал. Да уразумели засим товарищи, когда остановился подле них резвый конь, фыркая да узду кусая изорванную: очи его поволокой подёрнуты были белёсою, а след от копыт на песке — перевёрнут, будто задом он сюда прискакал, а не передом. Переглянулись Черносмольный да чертёнок невольно, да медлить не стали более, на коня как один взобрались, Хозяин болот за узду взялся крепко рукою одною, другою шар магический к себе прижимая прочно, а чертёнок позади пристроился, вцепившись в мантию друга уверенно, и сорвался тогда с места конь игреневый с хриплым ржанием, до града нужного аки ветер буйный понёсся. …Шла Луша измученная, поникшая, окровавленная, в сопровождении отряда воинского, по рукам была ведьма связана, под ноги глядела себе, покамест шествовала сия процессия под взорами толп до столба рокового, что на площади пред собором Богоматери высился; едва держали ноги ослабшие, едва шаг совершали каждый, когда ступала Луша тяжко, невеликая средь воинов статных, хмурая; подняла она взгляд, на собор поглядела невольно, на молчаливую громаду его, с коей взирали на город несметные бесовские лики, недвижимые, застывшие в единственной позе статуи каменные. «Впрочем, что каменные? — прозвучали в голова слова, не столь давно и сказанные. — Сидят, никого не трогают» Отвела взор от собора Луша, на воинов в доспехах посмотрела засим. «Там живые, всамделишные бродят, — отдались в мыслях словеса звоном лат доспеховых. — Такие, у коих рогов во лбах нет почему-то». А впереди, у столба со хворостом, иной люд уж маячил, готовил факелы с огнивом, да инквизитор знакомый средь прочих стоял, высокий, в одеянии чёрном, бледный да худой аки смерть сама точно, на пленницу смотрел с ухмылкою, крест деревянный на груди поглаживая. «Знаешь, Лушка, — зазвучал вдруг из памяти глас сестры родной, бодрый глас, уверенный, добрый. — Доиграешься ты, верно тебе говорю. Замашки твои эти, ведьминские, дурную службу сослужат, ей-богу. И чего тебе Бог не мил? Ну да пусть! Всякий сам выбирает, по кривой дорожке идтить аль по прямой. Да только попомни слово моё, дурёха. Вижу я, непременно во что-нибудь ввяжешься, во постели помирать не захочешь» «Не захочу! — голос собственный эхом вторил, задорный. — Чего во постели? Энто скучно! Вот помереть бы красиво как-то!..» «Как это, «красиво»?» «А вот так! Шоб… Шоб смертушку мою все запомнили!» «Да на кой, баламутка?» «Да жизнь всю прожила я тихо, мирно… Вот напоследок бы полыхнуть всерьёз!..» «Побойся, дурёха, желать опрометчиво. Мысль, слово — энто такие товарищи, кои бросил, помыслил, да вродь ничего и не сталось, — а жизнь тебя услыхала, запомнила» «И чего?» «А того! Запомнила — и спустя лета выдаст тебе то, что желала ты» «Так и добро же!» «Как знать, как знать. Сказала-то ты — так, а жизнь тебя может уразуметь эдак. И себя проклянёшь самую в итоге» «Поживём, увидим!» «Поживём, поживём… Надеюсь, не увижу я, всё же, как ты полыхать собралась…» И окреп вдруг взгляд Луши, доселе потухший да кроткий, ожесточился будто, а уста в улыбке расплылись победной. «Кто тебя снова обидел? Митька?» — вопросил отец из памяти, качая головою сочувственно. «Камнем кинул в меня, в плечо попал!» — заканючил глас собственный, детский. «А ты не плачь! Не плачь! Ему же слёз твоих и надобно! Будет вновь донимать — улыбнись, ответь насмешкою! Да нос держи гордо, так, будто язва его на его лишь устах и осталась, до твоего не добравшись сердца! Вот-вот, расправь плечи! Увидишь тогда, как обидчик в лице-то изменится!..» Да и впрямь расправила плечи Луша, и гордою стояла, улыбчивой, покамест ко столбу её верёвкой прикручивали, с улыбкою этой глядела вокруг, на толпу, что то бранилась да кулаками трясла озлобленно, то зубоскалила, презрительно смехом одаривая; но не видела Луша зверских рож этих, кулаков, плюющих оскорбления уст, не слышала шума насмешек, брани, и в лицо инквизитору гадкому улыбалась всё так же уверенно, когда узрела, что подошёл он поближе да глядит с довольной усмешкою. И искривилась усмешка сия, поубавила радости, хмыкнул инквизитор презрительно, наблюдая улыбку пленницы, отвернулся, приговор декламировать принялся; но не слушала ведьма слов сих, поверх голов устремила она свой взгляд, ибо сердцем почуяла нечто; а издалека силуэт приметный нёсся бешено, покамест ещё далёкий, но всё ближе становящийся с минутою каждой. «На помощь спешат, рогатики, — помыслила Луша нежно, прищурив глаза да улыбаясь лишь пуще. — Да уж позднёхонько. Ну, благо живы. Не поминайте окаянную лихом» Будто в замедленном действии некоем видел Черносмольный издали, погоняющий неистово коня игреневого, как взвивается ввысь пламень страшный, роковой, великий, поглощая собою столб да привязанную к нему ведьму пленную. В ужасе глядел Хозяин болот на зрелище роковое это, разумея, что далече ещё до площади, не успеть, не обогнать ход времени, безжалостный, равнодушный к сторонним судьбам. Ворвался конь ретивый на проспект некий, что подле площади был совсем рядом, и бросились к нему всадники с арбалетами, с мечами вострыми во руках, сбили бег сей, Черносмольного да чертёнка с коня разом сбросили, нагрянули угрозою лютой. Схватка отчаянная воцарилась на людном проспекте этом, и как мог отбивался Черносмольный от клинков да стрел смоляными щупальцами в толчее да суете немыслимых, то пробиться ко столбу полыхающему силясь, то чертёнка разыскивая взглядом с тревогою. — Люди! — раздался вдруг крик Луши из огня рокового; воздел Черносмольный взгляд да узрел, что ведьма, задыхаясь от чада удушливого, голову ввысь запрокинула, у столба деревянного корчась. — О, да ежели б только хоть чуточку!.. — продолжала надрывно пленница, обращая на себя взгляды множества. — Хоть малость самую любви во сердца ваши!.. Сотни жён загубленных!.. Разве зло они вам какое сделали?!.. Ежели б только крупицу любви в ваши души!.. Тогда бы всякий был счастлив на свете!.. Но сколько войн, сколько царей впереди!.. Да разве что-то несут они, кроме боли?!.. Ваша сила в любви — а вы пред слабыми клоните головы!.. Вот так и Дьявол с Богом всё никак не примирятся!.. Дураки!.. Дураки они оба!.. — прекратила Луша речь свою тяжкую, закашлялась горестно, задыхаясь в удушливом зареве, да улыбнулась вдруг снова, произнесла, пред собою глядя очами мутными: — Иду к тебе… И ахнула толпа вся разом, зароптала, опешила знатно, ибо лик ведьминский, полноватый, немолодой, вдруг на иной переменился сквозь всполохи пламени, — не дама в возрасте ныне стояла ко столбу привязанной, а дева юная, младая, стройная, ликом румяная да с власами до плеч роскошными. — Иду к тебе…красивая… — прошептала Луша, закрывая глаза бессильно, и пала голова её на грудь без чувств, покачнувшись безвольно, а пламень взбеленился пуще прежнего да и объял почившую ведьму с головою, скрыв с глаз сторонних пронзительною пляской всполохов. Замотал головою Черносмольный, едва ли веруя сполна во случившееся, отмахнулся от клинка очередного, обернулся куда-то, видать, в поисках чертёнка юркого, — да и страшное узрел в тот же миг: стрела арбалетная, стремительная, вострая, настигла прыгнувшего прочь чертёнка да и пронзила грудь его собою насквозь, застряла, болью окатила немыслимой, ибо оскалился чертёнок горестно, запрокинув голову в прыжке неудавшемся, да наземь рухнул нескладно, сжался, истекая кровью из раны страшной. Вмиг будто земля из-под ног ушла куда-то, едва завидел Черносмольный случившееся; застыл на месте он, пошевелиться не в силах от ужаса, да тотчас и набросились на него воины безжалостные, замахнулись мечами вострыми. Разжались пальцы когтистые да тощие, шар магический сжимавшие крепко, и пала вниз сфера сверкучая, до земли устремилась немедля, да с размаху о твердь мостовой ударилась, воссияла, ослепила всех вспышкою света немыслимой, будто всё в одночасье во свет погрузилось этот. Всё пропало на миг, проулок да площадь с собором, а очнулся Хозяин болот на земле, ликом вниз он лежал средь воинов, что как один все без чувств были нынче. Да окромя сих мужей, все окрестности людом павшим усеяны были, то ли померли все, то ли попросту чувств лишились. Прояснилось потихоньку в голове рогатой, приподнялся Черносмольный слегка, к голове прикоснулся невольно. Сфера подле лежала, не светилась более, и во стекле её не было ни единой трещины. Оклемался Черносмольный спустя минуту-иную, на коленах сел да тотчас и опомнился, обмер снова, огляделся судорожно, голову вскинув; да тотчас и бросился он вперёд, к чертёнку раненому, пал на колена пред ним, коснулся руками дрожащими, за плечики тощие стиснул. Открыл тогда чертёнок глаза кое-как, улыбнулся слабо, узрев черноту капюшона знакомую, рукою повёл слегка: «Помнишь, про способ сказал я?.. — он прижал ладонь ко груди раненой, к сердцу, поморщившись. — Показать, что такое «дорог»…» Черносмольный закивал поспешно, каплями смоляными из черноты капюшона капая наземь. «Всем, что прежде в нашем странствии соделал, я сполна показал это точно… Но порою… Деянием не всегда то доходчиво… Я кладу руку к сердцу, произнося слово «дорог»… — чертёнок повторил сей жест, глядя на друга печально. — Потому… что тот, кто дорог…тот любим… И в сердце любящем место его… И дабы это ему показать… К сердцу любящий вместо руки прижимает его…так…» И опосля слов этих приподнялся чертёнок слегка, от боли сдержанно морщась, обвил шею Черносмольного руками слабыми да и обнял его крепко-накрепко, ко груди раненой прижал его рогатую голову. Обмер Хозяин болот лишь пуще, замер, уразумев сполна и слова, и деяние, да руками дрожащими обнял чертёнка в ответ, примеру его последовав. Да так и пробыли они время некое в тишине да во молчании общем, покамест не ослабли руки чертёнка окончательно да покамест биение сердца махонького, что слыхал Черносмольный в объятии, не затихло во груди худощавой навеки. Хлад неприятный пробежал по спине Хозяина болот в тот же миг; отстранил он от себя чертёнка, увидал, что случилось, и затряслись его плечи, задрожали с руками на пару, из черноты капюшона лишь пуще слёзы смоляные хлынули, и сидел так Черносмольный, мотая головою рогатой да рыдая безмолвно над другом погибшим, покамест хрипы неявные не заслышались из его груди; да всё отчётливее, всё яснее звучали рыдания эти сдавленные, и в итоге схватился Черносмольный за голову судорожно, обезумев от боли утраты, да закричал хрипло, горестно, страшно, воздев локти к небосводу пасмурному. Стенал да корчился Хозяин болот над чертёнком, то сгибаясь, то мотая головою рогатой, и первыми словами его, вслух устами сказанными, был отчаянный, дикий, горький вопрос, к Небесам устремлённый воплем: — За что?!.. Всё повторял да повторял Черносмольный вопрос сей, не в силах более сказать иного, да чудилось ему, стенающему да корчащемуся от боли сердечной, что и он тотчас следом за друзьями отправится, ибо жгучести таковой во груди он не ведал доселе и вовсе, столь сильного глада, собою нутро раздирающего. Невесть сколько времени прошло во страдании этом, покамест не успокоился Черносмольный хотя бы малость, не кричал более, а лишь всхлипывал тихо, сидя на коленах посередь сотен павших без чувств горожан. — Отр-родья… Дьявола… — заслышал он вскоре брань чью-то справа. Повернулся Черносмольный, поглядел в сторону брани сей тихой да узрел инквизитора невдалеке внезапного, подле столба догоревшего был он, со всеми наземь рухнувший прежде, ныне подняться на ноги силился, опираясь руками о землю. Мыслящий не шибко ясно опосля происшествия, не сразу уразумел инквизитор злобный, а едва лишь дошло до него, повернулся он резко, голову поднял растерянно — да и узрел Черносмольного тотчас, подошёл к нему Хозяин болот со сферою подмышкой, рядом встал, глядя на священника чернотою капюшона рогатого, высоченный, жуткий, безмолвный. — Пошёл прочь!.. — махнул рукою на него инквизитор, оробевший заметно, ибо ёкнуло со страху в сердце. — Поганое чудище!.. — добавил он, отвернувшись. — Смотри, что наделал ты, бес безмозглый!.. Но схватил его вдруг Черносмольный, нагнувшись, рукою правой за шкирку, раскрыл пасть чудовищную, выпрямившись, да и отправил завопившего в глотку, целиком заглотил, без слов да без жалости всякой. Вновь накинув капюшон обратно, обернулся Хозяин болот на чертёнка бездыханного, узрел, что распался он вдруг на дым чёрный некий, что ветром унесло тотчас прочь, будто и не было никакого чертёнка на свете; поглядел так Черносмольный, как уносится прочь чёрный дым, отвернулся засим да и пошёл прочь куда-то, переступая чрез людские тела. Впрочем, вскоре, спустя некое количество суток, в лес прежний вернулся Хозяин болот, в лес тот самый, где и жил до знакомства с товарищами; встретила его там нечисть болотная подобострастная, да ещё более зауважала хозяина, едва лишь речь из уст незримых его услыхала; но не рад был Черносмольный обретённой речи, ибо речь-то он обрёл, но то, что ценней речи было стократ, утратил, и на кой тогда речь, ежели те, с кем говорить хотелось, навеки сгинули? На кой и вовсе была эта речь нужна, ежели те, с кем говорить хотелось, и без слов устных разумели прекрасно?.. Ушёл Черносмольный отныне в чащобы самые, ни с кем более не желая знаться и вовсе, — и там, где обитал он, вскоре глухо стало, стихли трели птичьи, зверя бег не сновал мимо, даже стволы древесные потемнели как-то, а люд рогатый в места эти более и не забредал никогда; нечисть болотная службу верно несла, исправно, выбредала из мест сих гиблых да добывала для хозяина своего новые души, по приказу его хижину воздвигла во древе обширном, да в хижине этой и засел Черносмольный навеки, за стол, одинокий в окружении болотной нечистой силы да мелюзги всякой, аки мыши по комнатам шастающей. Ежели притаскивали к нему какую живую душу, в карты непременно предлагал Черносмольный сыграть, таковую затеял забаву, в одиночестве же в грамоте упражнялся усердно, по книгам, что мерзавчики ему из деревень натаскали. А обучившись, свои собственные придумал книги писать, впрочем, в век современный дневниками они зовутся личными; садился Хозяин болот за дневник таковой, но всё, чем исписывал он страницу каждую, то единственная фраза была неизменно, витиеватым почерком выведенная: «Сегодня ничего не случилось». А после пошибче разобрался со сферою, вещи прятать в неё научился, да только далее познания его и не пошли особливо, ибо не был Черносмольный кудесником, не искушён был в науках мудрёных. Однажды притащили черти болотные в хижину нимфу лесную рогатую, рыжую аки пламень огненный, с ушками лисьими да хвостиком пушистым подстать. И сам от себя того не ожидая, сжалился над ней Черносмольный, пожирать не стал, вместо этого прислужкою своею оставил, чтоб одиночество коротала присутствием. Да так и жил Черносмольный в сей хижине жуткой посередь чащобы да болот гиблых, одинокий, печальный да мрачный… …Покамест Теофила не встретил.

***

Во время полета обычно круглое тело змеи становится удивительно плоским. Рептилия расправляет ребра и втягивает живот, создавая снизу вогнутую поверхность. Это преображение делает её тело более совершенным — в аэродинамическом смысле. © О древесных летающих змеях из Юго-Восточной Азии.

Очнулся Черносмольный от раздумий тягостных, поёжился, на земле лёжа, на боку, вздохнул едва слышно, устремив взгляд печальный пред собою куда-то. Утро ныне прохладным выдалось, и во пещере особливо было зябко, впрочем, озноб был, скорее, от воспоминаний нахлынувших, ибо иное у нечисти восприятие температур земных, хоть с людским временами и сходное. Белиал, Саша, Паймон да дромадер Боня спали покамест, видать, умаялись накануне изрядно, а вот место, где Теофил был прежде, пустовало нынче; заприметил Черносмольный это, обеспокоился, приподнялся чуть, опираясь локтем о землю, огляделся. Не заприметив нигде друга своего любимого, поднялся Черносмольный на ноги, отряхнулся поспешно да и направился к выходу из пещеры, придерживая сферу подмышкой. А у входа Теофила узрел он, сидел козлоногий на камушках, глядя вдаль задумчиво, да дымил самокруткою, облокотившись о колена мохнатые. Помедлив нерешительно как-то, приблизился к нему Хозяин болот, а козлоногий заслышал шуршание шагов его мягких, обернулся немедля да ухмыльнулся дружелюбно, мирно: — Проснулся, прынц? В такую-то ранищу? — Да не прынцы мы, — отмахнулся от него Черносмольный смущённо, присаживаясь на камушки подле да чуть в сторонке. — Простой народ, нравом дремучий… — А слышит ли народ, нравом дремучий, как дивно птахи тут трели выводят? — поинтересовался Теофил с ухмылкою, затягиваясь самокруткой под невидимым взором товарища. — Утро вместе со мною встретили. Призадумался тут, а после — ба! Затрещали, засвистели, затренькали! На своём языке изъясняются. Токмо чего болтают — не разумею. Но красиво!.. Заслушаться. И такая тоска берёт… — Отчего же тоска? — вопросил Хозяин болот встревоженно. — Да пёс его знает! — махнул рукою Теофил, усмехнувшись. — Всякий раз оно так, когда зришь на красоту окрестную. Да не дурная это тоска, не поганая. Но всё одно, страсть как терзает грудину. — А о чём… призадумался ты столь крепко? — О том да о сём… Минувшее поминал, о грядущем мыслил… — призадумался козлоногий на минуту-иную, подперев кулаком подбородок, подымил самокруткою под взором Черносмольного сдержанного, засим молвил задумчиво: — Да просто… помышляю порою… На кой вся эта вражда? На кой распри все эти? Разве во брани живётся нам лучше? Пусть бы все на свете друг друга любили воистину… Тогда бы все так зажили б!.. И ни у кого бы горя более не было. Ничего покамест Черносмольный не ответил на это, своими озаботился думами, ибо почудилось ему на миг, что будто словеса похожие слышал он некогда, от важного кого-то да нужного. — Ведь самое страшное… — продолжил Теофил тем временем, рассматривая лесок поблизости, — …когда нет в человеке, да и в ином товарище, любви. Там, где любви нет, жестокость зачинается непременно. Впрочем… — он нахмурился чуть, ибо тотчас из памяти всплыл взгляд знакомый из-за бликов на круглых очках. — Порою всё как-то да с ног на голову бывает в мире этом. То бишь, и жестокость любовью бывает исполнена, и любовь — жестокостью. Н-да-а… Покосился Теофил невольно на Хозяина болот притихшего, повернулся к нему засим, увидав, что поник тот как-то заметно, сидит, шар магический положив на колена да руками его придерживая, опустил рогатую голову. — Эк! Пригорюнился, никак? — поднял брови козлоногий. — Чего стряслось, сердешный? То ли хмыкнул Черносмольный в ответ, то ли звук иной выдал, неловкий, понурый какой-то, будто и сам не ведает, отчего вдруг защемило столь досадливо в сердце. — От горемычный! — усмехнулся Теофил мирно, подсел к нему ближе да приобнял за плечи сердечно, к себе прижал крепко, чуть потрепав за плечо угловатое. — Брось хандрить! Сколь в жизни ладного да складного есть, доколе ж на одную беду-то глядеть? Вон, давно эт было, уж и не упомню день точный! Просыпаюсь однажды под кусточком лесным, едва зенки продрал — глядь! Лиса на грудине у меня пригрелась, дрыхнет себе клубочком без страху всякого! Думаю: «Экая забава!.. Ну, добро, отчего б не почтить животину?» Лежу, в небо гляжу, вдох лишний совершить боюсь, а ну как перепугается да дёру даст? А едва руку поднял, дабы бочину почесать ненароком, глядь — а под бочиной у меня ушастый! Ну заяц, то бишь! На пару с лисою дрыхнет! Я к другому боку тотчас — глядь! А там барсучат целый выводок с мамкою! Башкой покрутил так — чу! Мягко! Зенки подымаю, а там куница вкруг кольцом обернулась, аки шапка какая! Подымаюсь слегка, гляжу — а подле меня уж не только товарищи упомянутые собрались, а и белки какие-то, сурки, птахи!.. Ни черта не уразумел я, лежу посередь этой братии, и вдруг — чу! Кусты затрещали! Я зенки вправо — а из кустов на меня медведь ка-ак рухнет! Враз померк белый свет! Еле выбрался из-под зверюги наружу! Да токмо едва воздуху вдохнуть успел, башкой из-под туши сей вынырнув, — не позволил мне мишаня отбыть далече, лапой обнял да ходу не дал. Плюнул я тогда да и смирился. Так и продрыхли всем скопом, покамест не рассвело окончательно. — Да выдумываешь ты всё, рыжий бес! — усмехнулся Хозяин болот, смущённый объятием дружеским да повеселевший заметно опосля рассказа, ибо насмешило его таковое приключение затейливое. — Да хоть бороду секи, так и было! — ответствовал Теофил с улыбкою бодрой. — А чего им от тебя было надобно? — Дак это, хладно было в ночную пору. А я ж тёплый шибко. Погреться пришли. Покачал головой Черносмольный, смех едва ли сдерживая, а Теофил поглядел на него время некое с улыбкою мирной, а затем произнёс дружелюбно, спокойно: — Ведаешь ли, сердешный… Думается мне, что давненько уж сбрендил я да поехал крышкою… Но не дурят меня мои зенки точно, улыбку в капюшоне твоём различая. Оробел Черносмольный тотчас, хлад странный пробежал по спине его опосля услышанного, ёкнуло болезненно в груди худощавой; обернулся он к товарищу да будто с опаскою странной, поглядел на него, затаив дыханье, ибо ныне уж уразумел сполна сходство то, что сперва столь неявно ему почудилось. «Лика-то твоего я не вижу… Однако душу, рогатик, наблюдаю заместо» — прозвучало эхом из памяти в тот же миг. — Чего? — вопросил Теофил добродушно, наблюдая растерянность друга. Помолчал Хозяин болот время некое, таращась на него безмолвно да совладать силясь со жгучестью странной, аки тисками мышцу сердечную стиснувшей, а засим сказал тихо, сам от себя того не ожидая: — Одно меня утешает нынче… — он помедлил малость, наблюдая вопросительный взгляд козлоногого, да закончил: — Что пламень не горит во пламени. Нахмурился чуть Теофил, не уразумев сказанного да глядя на товарища внимательно, отвернулся растерянно, засим отстраниться попытался, отпустив из объятий плечо Черносмольного, — но осёкся, ибо схватили вдруг руку его угловатые тощие пальцы, отстраниться не дали, на место вернули с едва различимою дрожью. И так и сидели товарищи время некое, отвернувшись во стороны разные, Теофил самокруткою дымил задумчиво, пред собой глядя взором странным, Черносмольный же руку его на плече у себя держал, тепло ощущая приятное да сгорая от неловкости лютой. — Помнишь… игру нашу в карты? — подал голос Черносмольный в итоге; Теофил в ответ звук издал неизвестный, согласие выражающий, дескать, помнит, но не взглянул на друга покамест. — Ты молвил тогда, будто я мухлевал, — продолжил Хозяин болот тихо. — На что ответил тебе я, что игру вёл я честно. Помолчал он малость, будто с духом собираясь али что-то обдумывая, да и сказал засим ровно: — То неправда. Колода... была краплёной. Поднял брови Теофил удивлённо, повернулся к товарищу растерянно; тот посмотрел на него в ответ, засим добавил виновато, робко: — Смухлевал, да. И мыслил я, то оттого лишь, что жрать хотелось мне шибко. А ныне уразумел иное… Мне тебя отпускать не хотелось. Никоим образом. Но ничего более не сказал об этом Черносмольный, ибо сзади шаги заслышались тихие; отстранился он тотчас от Теофила шибче, руку его из захвата цепкого выпустив, смутился лишь пуще, сферу на коленах обхватил руками обеими да так и сидел отныне, отвернувшись, под взором Теофила смятённого. А тот, обескураженный знатно, тогда лишь опомнился, когда справа Саша присела молча, в плащ козлоногого зябко кутаясь. — Привет, — подала она голос сонно, взглянув на Теофила мельком. — Проснулась, спящая красавица! — обернулся к ней тот, в лице переменившись мигом да улыбнувшись приветливо, ласково. — Да и пора уж! — одобрил он, приобняв девушку хрупкую бережно. — Далече отправляться надобно, куда там припадошный скажет… Ощутив на плече своём руку теофилову крепкую, смутилась Саша странно как-то, взор потупила, а после улыбнулась кротко, лбом во плечо Теофила уткнулась неловко. — Э-эх, горемычные! — вздохнул козлоногий с ухмылкою, окинув взором ласковым мрачных товарищей слева да справа. — Такие вы у меня смешные… А мимо Белиал высокий да статный прошёл тем временем, из пещеры он молча вышел, на весу держа посох тяжёлый да наковальнею к низу, встал там, под взглядом Теофила любопытного, вдохнул воздух утренний глубоко да ровно, голову запрокинув чинно да глаза прикрыв вдоху попутно, засим на небосвод светлый взглянул, руку левую воздел к небесам уверенно, произнёс ровно, твёрдо: — Светило Великое да пламенное, прими почесть мою тебе, от сердца, души да разума моя благодарность за свет, за тепло, за день всякий новый… — Во даёт! — хохотнул Теофил, кивнув Саше на Белиала серьёзного. — Опять свою пропаганду затеял! Ну, дело благое!.. Последним Паймон из пещеры прохладной выбрел, вслед за бодрыми Боней да Бафой, что наперегонки носиться окрест затеяли, миновав Белиала, речью занятого, да убежав куда-то к лесочку; зевнул мэр недовольно, нос отирая да ногами копытными передвигая вяло, буркнул, остановившись подле сидящих на камушках: — Ненавижу утро… Обратно бы в сон да навеки… — Чего смурной такой? — обернулся к нему Теофил с ухмылкою. — Отчего не мило тебе утро? — Во сне покойно, — проворчал Паймон, скрестив руки на груди да покосившись на козлоногого мрачно. — И хоть и грезится порою чушь всякая, да стократно она милее той чуши, что бодрым вокруг наблюдаешь. — Ну, кому — чушь, а кому — судеб да событий богатство! — ответствовал Теофил бодро, отвернувшись обратно да наблюдая за Белиалом суровым, что мантру затеял некую, воздев руки к небосводу облачному. — И сколь живёшь… — добавил он задумчиво, глядя на шрамы продольные, угловатые, что на спине мужественной шамана сильного в такт движениям плеч его двигались. — Столь не будет конца и познанию. Всякий раз углядишь что-то новое, тебе неведомое. — Да пошло бы оно всё к чёрту… — донеслось в ответ бурчание тихое, но более никто жалобам сим не ответил; вместо этого к Белиалу обратился Теофил, по-прежнему обнимая Сашу, во плащ укутанную, окликнул шамана занятого, облокотившись о колено деловито: — Слухай, припадошный! Куда дале-то двинем? — К Астароту, — ответил Белиал сдержанно, отвлёкшись от мантры да обернувшись к козлоногому засим. — Кто таков? — Да кто ж Астарота не ведает! — встрял Паймон, приободрившись, к Теофилу со спины подскочил, замаячил там, нос вздёрнув гордо, довольный тем, что знает поболе некоторых. — Кто ж не ведает дракошу нашего? О-о, он такой пройдоха, вот уж поверь мне! — мэр взмахнул рукою насмешливо, приосанившись, под любопытным взглядом Теофила, что обернулся к архидемону с лукавой ухмылкой. — А никому ведь не говорит, отчего пал! Никому! Всё по лесочкам своим шастает, по пещеркам извивает свой хвост! Знаю я его, друзья мы с ним стародавние! Бывало, приду я к нему, а он мне: «Ба! Да это ж лучший друг мой, Паймон!»… Поднялись Теофил, Саша да Черносмольный с камушков, отряхнулись, за Белиалом чинным неспешно отправились, что прочь пошёл от пещеры уверенно, по дороге песчаной, а Паймон, болтать не прекращая и вовсе, следом увязался за всеми, продолжая рассказ самозабвенно да с улыбкою гордой: — И говорю я ему тогда: «Совсем ты, дракоша мой, один-одинёшенек тут! Не приходит к тебе никто!» А он мне: «Да, Паймон, один я тут одинёшенек! Лишь ты от одиночества меня оберегаешь, друг!» И сядем мы с ним за стол во пещерке, он чаёчку нальёт мне любезно, да сидим, разговариваем о том да о сём!.. — Змий о шести ногах не пьёт чаёв, — заслышал Теофил лукавое слева; повернулся он на ходу да Азазеля удивлённо завидел, поравнялся с козлоногим Калифа, взглянул на него с хитрым прищуром да добавил с усмешкой: — Лишь воду проточную, чистую. Надулся тогда Паймон, насупился, семеня за товарищами, руки на груди скрестил да и замолчал обиженно. — Здарова, сердешный! — одобрил появленье внезапное Теофил, хлопнув Азазеля по спине радушно, отчего вздрогнул тот кратко, худой станом, да улыбнулся дружелюбно засим без обиды всяческой. — Мир тебе, друг мой с причёскою огненной! — кивнул он, руки заложив за спину да так и шествуя подле Теофила отныне; Черносмольный при этом посторонился малость, пробурчал недовольно да неразборчиво нечто себе под нос, но более недовольства своего не оказал никак. Саша справа от Теофила шагала, на ходу плащ сняла да несла его подмышкою бережно, поминутно поглядывая на козлоногого. — Мир и тебе, многоокий! — продолжил Азазель беззаботно, взглянув на идущего впереди Белиала, на других переключился затем. — Мир и тебе, дочерь Инкуба Верховного! И тебе, дух молчаливый с незримым ликом! И тебе, красноокий шеддим! И тебе, малый козлик! И тебе, страдалец из колодца пустынного! — обернулся Калифа на Паймона с улыбкою мирной. Тот лишь отмахнулся с досадою, ничего не ответил. — Откель шагаешь? — поинтересовался Теофил, когда закончил Азазель с приветствием. — Любовался красотами местными, — ответствовал Калифа бодро, подошвами сандалий по песку дорожному шаркая, да бородою, вперёд выдающейся задорно, подрагивая словам своим в такт. — Не спалось ныне ночью. Оттого, видать, что звёзды несметные в черноте небосвода ночного красотою тревожили сердце! — Дак ночью всякой, ежели нет облаков, одинаково красивы звёзды, — ухмыльнулся Теофил, да не шибко и весело. Ничего не ответил на это Калифа, лишь улыбнулся многозначительно да взгляд отвёл. А путь их тем временем вглубь лесочка ближнего следовал, да оказалось, что не шибко и мал сей лесочек, на километры несметные протянулся он вдаль да вширь, и по чащобам его время некое бродила компания рогатая, за Белиалом уверенным поспешая да коротая поход сей за разговорами дружескими. Впрочем, говорили, пожалуй, лишь Теофил да Калифа весёлые, — Саша молча разговоры их слушала, ибо болтливою и не была особливо, Черносмольный да Паймон обиженными во хвосте тащились: мэр окрест поглядывал как-то опасливо, на товарищей бросая взгляды сердитые, тоскою исполненные тайною, а Хозяин болот на ходу в книжечке записной строчил пером чёрным, спотыкаясь исправно о коряги да кочки попутные. Да не выдержал в итоге Паймон росту своего невеликого, рявкнул раздражённо: — Боня! И заслышал дромадер издали оклик сей требовательный, вздохнул досадливо, ибо доселе затеял играть с Бафой в салки, да к мэру покорно вернулся, на горб свой позволил ему вскарабкаться да и повёз так отныне, сердитого. Долго ли, коротко ли, но добрались товарищи до скал неких, средь чащоб лесных они высились, протяжённые шибко, на себе, на тверди верхушек собственных, леса да чащобы таили иные. И начал тогда Белиал серьёзный искать нечто в основании скал этих, кусты на пути вырубал наковальнею мощной, чем навлёк укор сдержанный из уст Азазеля лукавого. — Почто же так ты необходителен, многоокий? — покачал он головою рогатой, языком прицокнув, покамест стояли товарищи чуть в сторонке, наблюдая, как осматривает Белиал подножье скалистое. — Всякий кусток из семечка малого родится, труден рост его, усердием исполнен да старанием, а ты — ать! Разом труд оскорбил природный! — Замолкни, калифа, — ответил Белиал на это ровно, не обернувшись. — Иначе тебя оскорблю подобно. — Да излови прежде! — усмехнулся Азазель коварно, склонив голову да глядя на шамана с прищуром хитрым. Но не внял Белиал приглашению этому, и вздохнул тогда Калифа расстроенно, покачал головою снова: — Ва-а-ай!.. Будет ли тень древа прямою, коли ствол его крив? Прекратил Белиал в кустах рыться, обернулся на Азазеля сурово, — а тот немедля за Теофила улыбающегося спрятался, воскликнул весело: — Молчу, молчу!.. …Да вскоре и отыскал шаман то, что ему было надобно: лаз некий во скале оказался за зарослями, неприметный сходу, хоть и не мал был притом, чернел расщелиной во тверди камня скального, жуткий видом своим да хладный. — Мы и правда туда?.. — поёжился Паймон опасливо, огляделся зачем-то, вновь на лаз посмотрел недоверчиво. — За собой никого не зову, — ответил Белиал серьёзный да и шагнул к расщелине страшной, заросли миновал уверенно, протиснулся в лаз да и исчез с глаз долой в черноте его. — Неча медлить, затеряется ещё там, болезный! — усмехнулся Теофил, забрал плащ свой из рук Саши, набросил на плечи да за Белиалом шагнул во расщелину. За ним и Саша поспешила немедля на пару с Бафой, Азазель шмыгнул юрко, обогнав Черносмольного, что поскользнулся на влажной траве, чертыхнулся на Калифу, но засим за остальными в лаз жуткий последовал. Лишь Паймон на дромадере остался снаружи нынче; помедлил он малость, глядя на проход сей жалобно, а после слез с шеддима, вдохнул поглубже, силясь страх непонятный унять, разошедшийся во мышце сердечной, да и поспешил за товарищами следом, вместе с Боней, что поминутно подбадривал мэра участливым тихим гырканьем. Очутились все в темноте кромешной, впрочем, во тьме все товарищи отчётливо видели, точно при свете дневном, посему ни факела им не понадобилось, ни фонарика, спокойно во сводах скальных, узких покамест, они шествовали вереницею этакой, наблюдая, как по стенам да от ног бросаются прочь нечистоты махонькие — змейки крылатые, многоножки с человечьими ликами, чертенята да мерзавчики крохотные, разбегаются по щёлкам во камне, испугавшиеся чужого присутствия; да вскоре раздались пошибче пещерные своды, посвободнее стало идти, однако, всё одно, тесно было внутри громады скалистой, хладно, то сыростью откуда-то тянуло, то пылью, то землёю да тиной болотной, хоть и не было рядом болот, да особливо было во пещерах сих неуютно Саше, ибо, хоть ныне и видела девушка в темноте по причине рогов обретённых, да однако помнила, что во тьме может по углам разным прятаться, и, всё одно, не по себе было от разумения этакого, от ожидания возможной опасности. — Не отставайте, — бросил Белиал гулко вскоре, всё вперёд куда-то шествуя, то спускаясь по тропам отдельным, то за выступы заворачивая некие. — Гостей он не любит. — Так может, и ну его? — подал голос Паймон немедля, позади всех идущий с дромадером на пару. — Чего расстраивать попусту?.. Гость незваный — он….это… — мэр замялся, задумался, силясь вспомнить окончанье пословицы, да Азазель в том подмог, улыбнулся беззаботно, рукою взмахнув, выдал весело: — Хуже татарина! Дромадер Боня рёв издал трубный в поддержку, шею вытянув да взглянув на шамана задумчиво. — Да уж потерпит! — усмехнулся Теофил, шагая за Белиалом бодро. — Коль товарищу взбрендило. А чего во пещерах-то ныкается? Снаружи не любо? — И снаружи бывает он, — ответил шаман сухо. — Но вдали от суеты всеобщей. Гляди внимательней окрест, Инкуб. Не то прежде срока его разумений изведаешь. Всё далее да глубже в проходы скальные уходили товарищи за Белиалом вслед, да не сразу и заметили-то туман кровавый, в углах самых тянулся он над полом, ко стенам приникал, невесомый, неспешный, тихий, будто наблюдал взглядом незримым за гостями незваными, бесшумно вдоль стен за ними следуя. И едва лишь завернула компания за очередной поворот каменистый, как всколыхнулся внезапно туман багряный, пеленою единой отовсель на друзей нахлынул, будто мимо куда-то пронёсся, — и едва лишь нагрянул так кровавый туман на растерявшихся путников, как чернота непроглядная собою его заменила, не прежняя тьма, в коей видели товарищи отчётливо, а иная совсем темнота, таковая, в коей даже рогатому всякому видать было лишь чёрное полотно мрака жуткого пред очами собственными. Всполошились товарищи тотчас, будто разом ослепшие напрочь, панику подняли немедля, обращаться вкруг себя принявшись дико, но скомандовал засим Белиал суровый, единственный спокойным оставшийся да на месте без испугу замерший: — Не разбегаться! На месте стойте! Услыхали глас его ровный да твёрдый товарищи, попритихли малость, да подал голос Теофил затем, хохотнув невесело да от лица отняв ладони: — Дак это у всех так? То не зенки мои лопнули? Не видать же ни зги! — Сбить с толку нас хочет, — ответил шаман на это. — Да разделить друг от друга. — Я хочу домой! — послышался вопль Паймона горестного. — Смири страх, друг мой! — раздался в ответ глас Азазеля лукавого. — Кто боится, того и бьют! — Где вы?! Чего происходит?! — восклицал Черносмольный поблизости, натыкаясь на одни лишь стены. — Сашок? — обеспокоился вдруг Теофил, да тотчас и затихли все разом опосля его оклика, на месте лишь пуще замерли; сжалась мышца сердечная во груди козлоногого тут же, ибо не прозвучало в ответ знакомого голоса девичьего, и рявкнул Теофил тогда лишь громче, со всех сил хоть что-то разглядеть пред собою пытаясь в нарастающей панике: — Сашка! — Я здесь! — заслышалось спустя миг откуда-то издали, и выдохнул козлоногий шумно, глаза прикрыв на миг да голову опустив с облегчением. — Где ты?! — крикнул он, вновь поглядев в черноту, прислушался, обернувшись налево, направо затем обратился. — Не знаю! Далеко, походу! — Да как ты там очутилась?! — Наощупь дойти попробуй, — велел Белиал девушке спокойно да внезапно. — Разделяться нельзя. — Попытаюсь!.. — донеслось в ответ неуверенно. — Давай, Сашок! — подбодрил Теофил, таращась в темноту с нетерпением да шаря руками по воздуху, дабы первому достичь стены каменистой да устремиться скорее на помощь. — Откель меня слыхать, туда и иди! — Да это понятно! Тут эхо, не разобрать нихрена, что и откуда! — Стой на месте, Инкуб! — отреагировал Белиал немедля, стоило лишь уразуметь ему, что козлоногий исправно отдаляется прочь. — Сама дойдёт! Лишь пуще друг от друга будем! — Сам и стой! — рявкнул Теофил вдруг со злобою странной, с таковою, какой никто от него и не ждал-то; остановился он, обернулся резко, туда, где, по его разумению, Белиал стоял нынче, оскалился и вовсе яростно. — Не разумеешь ни черта, ибо нет у тебя родных да близких! Ничего Белиал не ответил на это, тишина гробовая воцарилась в черноте непроглядной, даже Бафа да Боня замерли, доселе по запаху стремившиеся отыскать путь да товарища каждого, но подводил и нюх в черноте всеобщей; опешили все, смолкли, разглядеть силясь Теофила разгневанного да Белиала, от коего ни слова в ответ ни раздалось на грубость услышанную. — Звиняй, сердешный, — опомнился Теофил спустя миг, покачал головою с досадой, да во груди сжалось вмиг всё болезненно, гадко. — Не серчай, коли обидел. Я не со зла. — Гнев твой я разумею, Инкуб, — раздалось в ответ ровное, хладное. — И не в обиде на слова твои. — Чёртова темень! — рявкнул козлоногий в сердцах, всплеснув руками беспомощно да по сторонам оглядываясь дико. — И так заплутали, так не хватало ещё и рассориться! Не хотел я дурного, никому боли учинять не желал! Чувствующее сердце, дружеское, да как же допустимо и вовсе словом ядовитым оскорбить его?!.. — Инкуб, — окликнул его Белиал сурово да поспешно. — Полно. Всё в порядке, смири эмоции. — Рыжий бес!.. — подал голос Черносмольный встревоженно, уразумев беду возможную. — Да никого не обидел ты! Верно, товарищи?! — Правду молвит дух с ликом незримым! — поддакнул глас Азазеля участливо. — Ну, я бы поспорил… — протянул голос Паймона ехидно. — От бы тебя да в болото! — осерчал Черносмольный немедля. — От земли не видать, а гонору-то! — Слышь, каланча! — тотчас взъелся Паймон, аж на месте подпрыгнув со злости. — Сам в болото своё полезай, откуда и вылез! Там тебе место! В грязи смердячей! — О, не бранитесь, друзья мои! — встрял Азазель дружелюбно да громко. — Я эмир, ты эмир, но кто же погонит ослов? — Вот щас вообще нихрена не понятно было! Задрал со своими присказками! — прилетело в его адрес яростное из уст ядовитого мэра. — Ладные у него пословицы, это башка у кого-то не сильна в разумении! — заступился за калифу Хозяин болот. — Чё сказал?! А ну подойди! — Да коль подойду — наступлю, не замечу! — А наступи! Наступи! Всё равно нас сожрёт Астарот! — Ты же молвил, будто друг ты ему наилучший! — Д-да!.. А что, друга нельзя сожрать?! — Нельзя!.. — ответствовал Черносмольный немедля да и осёкся тотчас, призадумался, повернувшись невольно туда, откель прежде глас Теофила был слышен. — На то ведь и друг он, — добавил Хозяин болот задумчиво, ровно, в черноту кромешную глядя. — Иных жрать можно, а друга — нельзя, даже коль шибко хочется. Иначе обидишь его ты. А сам без друга навеки останешься. Без того, кто взаправду тебе… дорог. Молчание общее воцарилось в черноте кромешной на минуту-иную, молчал и Теофил, прежде едва ли из себя не вышедший, а ныне над разговором товарищей всерьёз задумавшийся; но спохватился он вдруг, опомнился, воскликнул обеспокоенно: — Сашок!.. Взволновались и прочие, встрепенулись да прислушались с беспокойством сдержанным. Но не ответил глас девичий на оклик громкий, и обмерло тогда во груди козлоногого разом. — Сашок! — рявкнул он дико. — Сашка! — Стой! — послышался голос Белиала сурового, но не возымело это эффекта никоего, и бросился Теофил бешено вперёд куда-то, руками шаря окрест да будто обезумев и вовсе, а стук копыт его гулкий да сбивчивый эхом от стен каменных отозвался немедля. — Нет! Рыжий бес! — запаниковал Черносмольный, вслед кинулся, сшиб кого-то невольно, наземь рухнул, да по возгласу «Вай! Убивают!..» уразумел тотчас, на ком распластался поверх. Но тотчас и обмер Хозяин болот, ибо сфера заветная из рук его толчком сим выпала, покатилась куда-то прочь, а куда — в черноте непроглядной не видно. — Сфера! Моя сфера! — ещё пуще поднял панику Черносмольный, забарахтавшись на Калифе бедном да вскочив опосля, дабы невесть куда кинуться, по полу руками елозя. — Ох, Аллах всемогущий!.. — выдал Азазель, кряхтя да посмеиваясь, покамест подымался с пола. — Что табун степной по мне пронёсся!.. — Что стряслось?! Что происходит?! — всполошился тем временем Паймон да сновать во стороны принялся, помыслив, будто уж нагрянул Астарот упомянутый да жрёт ныне каждого поодиночке. Заревел дромадер Боня трубно, завертелся на месте юлою, да Бафа вторил ему неистовым блеяньем. Вздохнул тогда Белиал устало, покачал головою с досадой, слушая вопли эти да воцарившуюся панику, а после выпустил из рук посох тяжёлый, закрыл глаза спокойно да руками взмахнул плавно, с грацией, к потолку их воздев да выводя ими пируэты всяческие, и долго стоял так в шуме всеобщем, погружаясь в себя да в состоянье иное, покамест Сашу не узрел пред глазами закрытыми, далёкую отсель, заплутавшую. …- Тео! — позвала Саша в который раз, идя в темноте кромешной да придерживаясь за стену скальную, что удалось девушке отыскать наощупь; но никоего ответа на оклик сей не последовало, лишь шагов собственных шорох отчётливым да единственным слышала Саша нынче. — Тео!.. — крикнула девушка снова, да чуть тише уже, расстроенно. — Пап… — добавила она вполголоса, голову опустив горько. — Где ты?.. Немыслимо страшно было в черноте этой жуткой да в одиночестве полном, ослабли коленки тощие, во груди дрожащей сердце сжималось раз от разу испуганно, движения страх подлый сковывал, озираться заставлял безуспешно да прислушиваться к тишине звенящей; по проходам неким бродила Саша наощупь, да с каждым шагом отчаянье лютое всё пуще разгоралось в груди, ибо чудилось, что не будет выхода из тьмы кромешной этой, отовсель облепившей аки сажа какая-то душная. Да вскоре и остановилась Саша понуро, разумея, что вечность отныне плутать по проходам сим может, а после вздрогнула вдруг, ибо шорох странный заслышала в стороне да в дали не шибкой, будто змий какой хвостом прошуршал по земле каменистой. Обернулась девушка резко, тщетно в черноту треклятую вглядываясь, ко стене припала спиною невольно да посторонилась затем, вдоль стены продвигаясь да руками за неё придерживаясь. Да не заметила Саша, не различила во тьме тягучей, что добралась она образом сим до расщелины некоей, что в стене зияла разломом внушительным; и тотчас руки чьи-то когтистые да цветом багряные возникли из расщелины этой, обвили спокойно стан девичий, едва лишь поравнялась с разломом оробевшая Саша; обмерла девушка разом, очутившись в объятиях крепких, рванулась прочь перепуганно, да только стиснули её руки нечеловеческие, во размерах внушительные, но тощие собою да гибкие, левая стан обняла да прижала тесно, а правая рот зажала Саше немедля, да глас шипящий, чуть хриплый да жуткий, на ухо девушке шепнул доверительно: — Не кричи. Всё равно не услышат. Пискнула Саша жалобно из-под руки сильной, таращась в темноту глазами дикими да дыша часто, судорожно со страху лютого, едва держалась на ногах ослабших, пошевелиться не в силах и вовсе. — Человек? — вдох шумный заслышала девушка в близи шибкой, будто принюхивался незнакомец по-звериному. — Н-нет… Я Саша!.. — пролепетала пленница, когда длань когтистая со рта её убрала хватку. — Я… У меня…рога… — Средь люда человечьего рогатых хватает тоже, — ответил глас шипящий странное, добавил засим, мурашки дыханьем вызывая хладные, ибо близким звучал непомерно: — Человечий запах от тебя исходит. — Я д-дочерь… Инкуба Верховного… — Инкубы… — задумчиво протянул глас. — Человеку ваша служба издревле. Неужто по нраву вам совокупность с такою дрянью? — С…дрянью?.. — переспросила Саша голосом севшим, совладать стремясь с дрожью дыхания сбившегося. — Т-так… это… Я тоже не люблю… людей… — Вот как… — заинтересованно хмыкнул глас, да голова вдруг чья-то внушительная подбородком легла на плечо Саши, дрожащей в объятиях крепких да едва ли живой от ужаса. — Отчего же? Поведай. — Они… Жестокие… — Так… — Глупые… — Верно… — Злые… — Истинно… — Только… — Саша покосилась на голову, незримую во тьме окрестной да на плече левом спокойно лежащую весом тяжким. — Таковые — не все… — И в этом не ошиблась ты, дева. — Пусти меня!.. — Не могу, — покачал головой незнакомец. — Ты добыча моя. Видишь ли, — добавил он преспокойно, глядя пред собою очами пронзительными жёлтыми да слушая участившееся дыхание девушки. — Так устроен сей мир. Могущий силу оказать на слабом непременно её окажет, и пища его — плод насилия над жизнью стороннею. Видала ли ты когда-нибудь взгляд рыбы, на крючок рыбаком насаженной? — Я… — не сразу уразумела Саша вопрос из-за страха шибкого, но едва призадумалась, как вспомнила тотчас детство собственное: случалось, что брал её, девчонку малую, отец на озеро лесное рыбачить, хоть и не было на то её согласия; подле него наземь садиться указывал да глядеть на его успехи, а сам крючок с поплавком на глубину закидывал, прежде червя прицепив надёжно; и наблюдала Саша маленькая, как раз за разом из воды рыбёшку беспокойную он умело вытягивает, бросая засим в траву подле дочери, чтоб собирала да в ведро с водой отправляла послушно; но выворачивалась рыба из рук детских исправно, скользкая да вёрткая, билась неистово, рот открывая да вздымая кровавые жабры, и всякий раз готова была Саша поклясться, изловить стараясь очередного карасика да за ним по траве снуя, что очи рыбьи страхом исполнены лютым, будто разумные они да всё понимают на свете, лишь молвить по-человечьи не могут. И долго засим сидела девочка подле ведра с водою на корточках, наблюдая, как плавают там по кругу пойманные карасики малые, чешуёю желтоватой во свету дневном посверкивая, да всякий раз себя оттого удерживала, чтоб опрокинуть в воду ведро злосчастное это, дабы отцу досадить жестокому, труд его долгий уничтожив разом. — При чём тут…рыба?.. — выдавила Саша растерянно, пред собой глядя настороженно, жалобно. — Ровно тот же это взгляд, что в глазах твоих наблюдаю я ныне, — ответил глас с усмешкою сдержанной. — В природе наземной зверь пожирает зверя, хищник охотится, дабы себя прокормить да пищу принесть потомству, клыки да когти для того он имеет, Создателем аки разрешение на убийство выданные. Но неразумен зверь, покорен вменённым инстинктам, а человек — душа разумная, иная напрочь. Свобода воли в его крови. А посему выбирать он волен, уподобляться неразумному Зверю али вспомнить хотя бы одну лишь заповедь, что на скрижалях от Бога принёс Моисей. — К-какую?.. — Не убий, — прошипел глас змеиный, да добавил затем, обдавая дыханьем горячим: — И извечно любопытство моё в вопросе следующем: что таить надобно в уме да сердце, чтоб без жалости сдирать с животины кожу живьём, в мех мёртвый опосля с наслаждением кутаясь? Кто внушил человеку такое зверство? Отчего так жесток он с ближним? «Но если кто убивает зверя без причины, когда зверь не нападает на него, а из-за желания убить или ради мяса его, или ради шкуры его, или ради клыков его, то совершает он зло, ибо сам превращается в зверя дикого»… Так молвил люд ессеев, ибо ведал… Но отчего же иные не ведают? О, дочерь Евы… — и снова вдох послышался шумный, вобравший в себя желанный запах. — У тебя взгляд жертвы… — произнесли уста незримые в близи шибкой, на ухо Саше дрожащей прошипели жарко. — И даже коли тебя отпущу — не изменится… — Пусти!.. — задёргалась Саша в объятиях тесных пуще прежнего, взмолилась жалобно, горестно. — Видать, и впрямь так устроен сей мир… — усмехнулся глас с печалью странною. — И коли хищник ты да охотник, то, всё одно, жаждешь жертву, сколь бы ты не противился жажде сей… А жертва непременно найдётся… Ибо созданы они друг для друга… Посему ответь мне, найденная… Любопытно мне узнать это издревле, да у кого ни спрошу — нет ответа… — и прошептали уста незримые на ухо Саше испуганной с придыханием горячим да шумным: — Жаждет ли хищника жертва?… Но не успела Саша, живая едва, и слова молвить в ответ, оробевшая лишь пуще опосля вопроса да пред собою устремившая взгляд растерянный; рассеялась вдруг чернота непроглядная, ибо полыхнул откуда-то огонь неистовый, жаркий, утихнув тотчас, и узрела девушка Теофила дикого, нагрянул он из тьмы кромешной, полыхая взглядом пламенным, гневным, замахнулся в прыжке стремительном да и вдарил со всего маху в лик незнакомца опасного. Рванулась Саша тотчас, ибо разжали хватку руки когтистые, за Теофила отшатнулась да спряталась, вцепившись в рукав плаща его дрожащими пальцами; остановился козлоногий тем временем, разъярённый, страшный злобою этою грубой, отошёл на пару шагов назад, на незнакомца воззрился внимательно, да тут же и произнёс смятённо: — Ты?.. А тот, ударом мощным отброшенный ко стене каменистой в расщелине чёрной, встряхнул головою рогатой, подымаясь на ноги да опираясь руками о стену, усмехнулся, выпрямился, в полный рост встав да воззрившись на парочку очами жёлтыми, да и оказался змием красным, о шести ногах, аки человек стоящим, тем самым чудовищем, что увидал Теофил в воспоминаниях убиенного Громова: рослый, скалящий в улыбке клыкастый рот, стоял он гордо, извивая хвост длинный, змеиный, и шесть ног копытных, во коленах согнутых, держали сей хвост на весу, аки лапы паучьи точно. — Разве мы с тобою знакомы? — вопросил змий гласом шипящим, хищным, разглядывая Теофила с усмешкой. — Нет, — ответил тот ровно, закрывая собою Сашу, что таращилась на демона во все глаза, из-за руки козлоногого с опаской выглядывая. — Наяву тебя не видал. Кто таков? Чего надо от Сашки? — Лорд Адов, — прошипел с улыбкою змий, ни разу ещё не мигнув очами пронзительно-жёлтыми. — Обвинитель да Соглядатай, Хранитель сокровищ внутриземных, антипод Хесед — Гашекла, падший офаним Астарот. — Эвона как, — кивнул Теофил многозначительно. — Ну вот и свиделись. Там товарищ один к тебе в гости рвался, а ты, гляжу, и впрямь гостеприимный не шибко. К Сашке ни на шаг подходить не смей. Убью, коль увижу. Усмехнулся Астарот вместо ответа, ещё малость поглядев на Теофила сурового, засим на Сашу, за козлоногим притихшую робко, перевёл немигающий взгляд, да сказал странное, ещё пуще в улыбке расплывшись: — Вот оно что… Прошу простить меня, дева. Не ведал. А ныне вижу: иным ты найдена. Нахмурилась Саша, услыхав слова таковые, не сразу и уразумела-то, а едва лишь поняла — обмерла, округлив глаза тёмные, но ничего не успела ответить ни архидемону, ни Теофилу, взглянувшему на неё с недоумением чрез плечо: топот множественный заслышали они вдруг откуда-то слева, повернулись на шум да узрели, что выскочили из-за поворота скалистого остальные товарищи, Черносмольный прежде всех из тьмы этой вынесся, отыскавший уж сферу да тотчас за козлоногим бросившийся, едва поведал Белиал направление верное опосля схлынувшей отовсель черноты; за ним Азазель с Паймоном показались спустя миг, мэр бурчал недовольное нечто, но никто его, как обычно, не слушал, лишь дромадер Боня поглядывал на хозяина внимательно, единственный чуткий к его душевным тягостям; Бафа к Саше подскочил с обеспокоенным блеяньем, завертелся подле, на Астарота поглядывая, последним же Белиал статный вышел, посох тяжёлый держа во руке, взглянул на змия спокойно да серьёзно очами своими пронзительными, остановившись близ поворота скального. — Ох, козлиная борода, совсем дурной! — затормозил Черносмольный подле Теофила, справа, руками всплеснул сердито, на друга любимого глядя. — А ежели б сгинул?! Я… — он осёкся, взглянув ненароком на Астарота, в улыбке оскаленного да напротив, подле разлома во стене, стоящего, обмер малость, на шаг отступив назад. — Ну здравствуй, оракул, — поглядел на Белиала Астарот тем временем. — Сколь непривычно в компании тебя видеть, особливо во столь обширной. Что за нужда привела тебя ко мне ныне? — Слышал я о киновари** багряной, — ответил шаман ровно. — Что ронял ты во своих чертогах. Отдай её мне, и разойдёмся с миром. — Киноварь?.. — переспросил Астарот задумчиво, склонив рогатую голову да переступив на месте ногами копытными. — О, многоокий, да будто упомню я все камни, кои томятся во чертогах тверди Асии? Коль настолько она нужна тебе, что пришёл ты ко мне самолично — что ж, пойдём, покажу тебе чертоги сокровищниц. Мне нет дела до наземных стекляшек, — интерес к Белиалу утратив, крутанул он зрачками вертикальными, на Азазеля воззрился, что подле Саши стоял беззаботно, руки заложив за спину да глядя на змия с улыбкой. — Здравствуй, Калифа, — кивнул ему Астарот приветственно. — Гуляешь? Азазель помотал головой отрицательно, возвестил гордо: — Я пленный! Усмехнулся Астарот снисходительно, без злобы да презрения всяческих, чуть сочувственно будто, да на Теофила, серьёзного ныне, посмотрел засим. — Как же имя твоё, защитник? — вопросил он с интересом спокойным. — Прежде о тебе я не слышал. — Теофил я, — ответил козлоногий, глядя на змия в ответ. — Инкуб Верховный, ежели что. — Ты? — удивился Астарот явственно, растерялся будто и вовсе. — А кто ж ещё? — изогнул бровь Теофил. — Многое изменилось с тех пор, как ушёл ты в леса да горы, — подал голос Белиал, узрев недоумение змия. — Вот как… — кивнул Астарот, на Черносмольного взгляд перевёл. — А, Хозяин болот, — молвил он вдруг то, чего напрочь никто не ждал. — И тебе доброго дня. — Ты… — опешил Черносмольный знатно, указал на себя растерянно, — …ведаешь обо мне? — Слыхал. Лесные ужики сказывали, как славно отобедал ты инквизитором парижским в год стародавний. — Хе-хе! — выдал Теофил, взглянув на товарища весело. — А мне не рассказывал! Экий, тоже! — Да что там рассказывать… — опустил голову Хозяин болот неловко. — Ничего интересного… — А меня? — встрял Паймон вдруг, из-за Азазеля показавшись, прежде оробевший при виде архидемона великого, но осмелевший по неизвестной причине. — А меня ведаешь? Помнишь меня? Поглядел на него Астарот с минуту, голову опустив да сверху вниз глазищами таращась жёлтыми, а затем и ответил равнодушно, прочь отворотившись, к расщелины недрам: — Нет, не припомню, — и добавил, махнув рукою когтистой: — За мною будьте. До киновари доведу вас теперь. Да и направились тотчас все за змием следом во разлом скальный, лишь Паймон, поникший как-то да погрустневший опосля ответа услышанного, помедлил малость; взгляд опустил он, размышляя о неизвестном о чём-то, вздохнул затем тяжко-тяжко да поплёлся понуро за всеми под сочувственным взором дромадера Бони, засунув руки в карманы брюк да пиная попутно мелкие дорожные камушки. …Ловко да гибко вил хвостом своим Астарот, вглубь скалы пробираясь по ходам всевозможным, руками четырьмя от стен да пола отталкивался, перебирая ногами копытными аки паук и впрямь, а компания рогатая за ним неотступно вереницею шествовала, Белиала наперёд пропустив; разговоров не вели особливо, во молчании шли, лишь шагов шорох да шелест отдавался во сводах пещерных эхом гулким. «Жаждет ли хищника жертва?..» — всё крутилось в голове у Саши, никак не желая затихнуть; за Теофилом девушка шагала, засунув руки в карманы толстовки да в думы нелёгкие погрузившись невольно, ибо было всерьёз, о чём подумать да чем озаботиться воистину. «А жертва непременно найдётся… — продолжал глас настойчивый в мыслях спутанных. — Иным ты найдена… Иным ты найдена…» Воздела Саша взор на Теофила, впереди уверенно за Белиалом идущего, да всё смотрела задумчиво, как чуть подрагивают на ходу власы его растрёпанные да рыжие, как полы плаща длинного размеренно в такт шагам твёрдым да широким подпрыгивают, как стучат по земле каменистой копыта ног его козлиных шерстистых, как смело вперёд он шествует, руками на ходу размахивая, гордо голову рогатую держит, покачивая плечами крепкими, — да всякий раз опускала голову, когда оборачивался Теофил вопросительно, будто чувствовал на себе взор этот внимательный, исполненный тягости сердечной явственной. «У тебя взгляд жертвы…» — зашипел в ушах глас змеиный по-новой. Взгляд жертвы? Что и вовсе означает это? Тяжко на душе было у Саши мрачной опосля разговора с Астаротом странным, ибо задели слова змия сердце девичье, добрались да укололи иглами, а коль добрались да укололи — не означает ли это, что правдивы слова эти были? Что как ни правда истинная способно учинить столь неприятную муку сердечную? Жертва… А ведь казалось всерьёз, будто всё ныне в жизни наладилось. Но неужто навеки это клеймо? Неужто это…судьба? «Ты как мышь! — засмеялся вдруг из памяти голос мальчишеский, неокрепший, презрительный, а пред глазами насмешливый лик одноклассника всплыл в тот же миг, однокашника, имя коего навеки уж стёрлось из памяти. — Такая же серая и никчёмная! Ты думаешь, твои угрозы меня пугают? Мямлишь еле слышно! Мышке никогда не напугать кота! Слабачка! Дура!..» Кота никогда не напугать… мышке. Да, быть может, так оно и устроено в мире взаправду? Один котом родится, другой — мышью, и первый навеки охотник, тогда как второй — жертва… Не бывает же наоборот!.. — Тео… — окликнула Саша товарища тихо, едва и вовсе слышно, ибо пропал голос куда-то, будто уверовавший, что и впрямь мямлит. Но услыхал оклик козлоногий мужчина, обернулся тотчас, остановившись разом, вопросил участливо: — Чего, принцесса? — Да иди! — усмехнулась невольно девушка, пихнув его руками в плечо. — Эти двое нас ждать не будут! — Эт верно, — ухмыльнулся Теофил весело, возобновив шаг да то вперёд поглядывая, то к Саше обращаясь вновь. — Так чего стряслось? — Как ты думаешь… — Саша замолчала на миг, под ноги устремив взгляд понурый. — Вот например, есть кот… — Где? — Да любой! — А-а! — И есть мышь. — Любая? — Да! — По́нято! И чего с ними? — Ну послушай. Кот — хищник, а мышь… его добыча. Ну жертва, то есть. Так устроено, типа. Не может же мышь обратиться в хищника, добычей своей кота сделав? — А на кой ей это? — не уразумел Теофил, нахмурившись. — Живёт себе ладно, семянки свои похрустывает, до кота лишь тогда ей дело, когда он её сцапать пытается. Она же, того, не плотоядная! Иное у ней разумение. — Иное разумение… — произнесла Саша задумчиво, но мысли её козлоногий прервал немедля, хохотнув: — А чего тебе мышь непременно? Об мышах я особливо ничего и не ведаю, зато однажды такое видал!.. Зимою то было, во лесочке одном. Гуляю, значится… Помыслил тогда разведать, не растут ли под сугробами грибочки одни, ну да то не важно! К озерцу выбрел вскорь, гляжу — волчара дохлый валяется. На берегу самом помер, бочина в мясо разодрана, шерсть клоками окрест разбросана. Ну да с кем не бывает! Да токмо гляжу снова, а из-за кусточка беляк показал вдруг уши. — Кто? — Да зайчишка! Выбрел он да к убиенному преспокойно направился. И чего думаешь? К бочине подобрался разодранной да плоть нагую жрать принялся, глазищи кругля чёрные. Весь измарался! Я уж помыслил ненароком, будто прежде уж да отыскал, никак, грибочки желанные, о том запамятовав, ибо картин таковых ни в жизнь не видывал! Ан нет, взаправду то было! — Заяц волка ел? — вопросила Саша поражённо, глядя на товарища бодрого. — За обе щеки уплетал, ей-богу! — ответствовал Теофил весело, шагая вперёд по коридору скальному. — На живого да здравого, мыслю я, уж не позарился бы, не одолел бы, ибо мал пред ним шибко… Но думаю, ежели б скопом беляки на живого волчару набросились… Как знать, быть может, и затерзали б! Так что… Ушастый-то обыкновенно — добыча. Но порою добыча поедает охотника. Жертва порою жрёт хищника, воно как. Видать, и мышь твоя на такое способна, ежели того пожелает всерьёз. На всякую пропасть переправа отыщется! Было б желание шибкое. Ничего не ответила на это Саша, задумалась над услышанным, взгляд опустив да за козлоногим поспешая следом, а там уж и вывел Астарот компанию их во пещеры просторные, в полости тайные под громадою скальной, сокрытые с глаз людских да недостижимые для путника всякого; остановился змий о шести ногах, выпрямился, произнёс спокойно, обернувшись на товарищей, вставших за ним: — Бери, оракул, то, что нужно тебе. До мест сих не добрался человечий помысел, изобилует твердыня Асии во чертогах, мне вверенных. А впереди да окрест пещера великая разверзлась пред путниками, и обомлели товарищи, — все, окромя Белиала, — едва узрели картину следующую: во стенах да сводах пещеры великой сей каменья, драгоценными определённые людом, покоились, и было их что звёзд на небе ночном безоблачном, во тверди повсюду сидели они плотной россыпью, неогранённые, первозданные, не наблюдавшие дневного света; цветов всевозможных, сияли для товарищей они таковыми, как если бы при свете дня, различные во своих размерах, угловатые, округлые, всякие, и было зрелище это подобно картинам во калейдоскопе игрушечном, но, всё одно, стократно прекраснее. — Средь тех, что были здесь извечно, — продолжил вещать Астарот, наблюдая, как пошёл вперёд Белиал серьёзный, внимательно рассматривая сие множество, — …возложил я иные, в других землях найденные, от человека уберечь устремившись. Истощает твердь земную человек поганый, себе всё берёт, не разумея, для чего иная вещь в мире этом, но сюда ему не добраться и вовек. Ищи киноварь багряную, средь прочих она должна быть. — Экая забава!.. — протянул Теофил, покачав головою да разглядывая своды пещерные. — Верный помысел, от люда схоронить красивость этакую! — Пресвятые угодья!.. — выдал Паймон завороженный, таращась на представшие взору богатства; ко стене подошёл он ближней, заприметив некий камень сверкучий, во тверди наполовину засевший, потоптался там малость в нерешительности, пожирая драгоценность взглядом алчным, да затем схватился за камень руками обеими, на себя потянул неистово, упираясь копытами в пол. — Чё делаешь? — заслышал он вдруг позади, осёкся, обернулся разом да Сашу увидал над собой удивлённо, подошла к нему девушка с ухмылкою мрачной, остановилась, руки держа в карманах толстовки чёрной, поглядела на мэра с насмешкою. — Я… Да это… — Паймон смешался, спиною закрыв камень сверкучий, отвёл взгляд уклончиво, смутился вдруг отчего-то и вовсе. — Тебе тут ничего не разрешали брать, вроде, — ухмыльнулась Саша. — Нафига тебе камень? — Да ты хоть знаешь, сколько он стоит! — воздел мэр на девушку взгляд поражённый, руками взмахнул в сердцах. — Дохренища! Состояние целое! — У демонов есть валюта? — изогнула бровь Саша. — А… — Паймон осёкся вновь, растерялся, не разумея, что тут и ответить-то, ведь и впрямь никоей валюты никогда не было ни в Аду наземном, ни, прежде, на Небесах при Господе. — Ну-у… — протянул мэр сконфуженно, кашлянул, пальцем оттянув галстук неловко. — Нету, — признал он в итоге с досадою. — О каком тогда состоянии ты говоришь? — хмыкнула девушка. — Если за деньги людские хочешь продать ты этот камень, то зачем тебе это? Зачем тебе деньги, если ты и так можешь взять себе то, что хочешь? Не действуют же у нас законы людского мира. — Отстань от меня! — вспылил вдруг Паймон, надулся, руки на груди скрестил да к стене отвернулся обиженно. — Что может в этом разуметь девчонка? Да тотчас пинок смачный получил ворчливый мэр под зад хвостатый; то Саша на оскорбление озвученное ответила, словам предпочтя более веское. Подпрыгнул мэр от удара, воскликнув горестно, обернулся к ухмыляющейся девушке сердито, а та смешок выдала сдержанный, взглянув на архидемона с насмешкою, да и прочь отошла спокойно, к Теофилу, что любовался красотами местными, вкруг себя обращаясь неторопливо да руки засунув в карманы шорт. И удивительно, но не стал Паймон оскорблённый злость в ответ оказывать, поглядел он молча Саше вслед, нахмурившись, да отвернулся, покраснев как-то странно да напрочь уж позабыв о камне, коим доселе так желал завладеть. Время некое искал Белиал серьёзный киноварь нужный средь прочих каменьев, обходя окрест внимательно под взглядами прочих товарищей, да вскоре и узрел искомое, из груды подле стены взял камень цвету кровавого, к очам поднёс, рассматривая багрянец насыщенный. — Кровь дракона, — объяснил Астарот, склонив голову. — Моя кровь, обронённая в века незапамятные. Один из сильнейших каменьев. — Сильнейших? — заинтересовался Теофил, взглянул на змия удивлённо. — Сие известно и людским кудесникам, — посмотрел тот на него в ответ. — Всякий камень силой располагает различною, ибо он — средоточье энергии сущей. Люд зовёт сию энергию магией, ибо мыслит, будто это чудеса сверх разумения, сверх законов будто силы эти. Но всякая сила законам Вселенной подвластна, ибо не отвне она, а внутри Единого Сущего. Всё, что суще, то осмысленно, созидательной мыслью Творца рождённое, и ежели что-то не способен объяснить человек, скудный на разумение истин, — не означает оное, что необъяснимое это в бытие да законы не вхоже. Всё, во всяком из миров, едино да цело, общностью взаимосвязей пронизано. Камень рубиновый, что носишь ты на груди, Верховный… Ты и о нём ничего не ведаешь? Нахмурился Теофил, опустил голову, воззрился на амулет свой инкубовский, что на шнурке поверх рубашки покоился, на сердцевину рубиновую взглянул так, будто и вовсе впервые увидел. — Сила льва, — продолжил Астарот тем временем. — Бесстрашие орла да мудрость змеи. Так молвят о рубине порою. Символ страсти да чувств глубоких. Пламень неистовый сердечной да пылкой воли. Наиглавный камень любви — вот отчего он в амулетах Суккуба да Инкуба Верховных. — Благодарю за помощь оказанную, — подал голос Белиал серьёзный, близ товарищей встав да поглядев на Астарота сдержанно, покамест разглядывал Теофил озадаченный амулет свой, раздумывая над словесами услыханными. — Сопроводи же наружу теперь. Склонил Астарот голову, улыбнувшись клыкастой улыбкою, крутанул хвостом змеиным, развернувшись гибко, да обратно скользнул, из пещеры, уводя за собою компанию. …Долго ли, коротко ли, но вышли в итоге товарищи на свет божий, к полудню, да не во лесок прежний, откель в лаз потайной они попали; всё выше да выше подымался путь их из тверди скалистой, и выбрались друзья из норы некоей, огляделись да и уразумели, что очутились они во просторе вершины скальной, на вышине самой, откель вид на леса окрест открывался обширно. — А нам бы вниз, сердешный, — окликнул Астарота Теофил растерянно, озираясь с интересом вокруг. — Как же отсель нам вниз-то сигать? С таких верхотур я ещё не приземлялся наземь, не ведаю, чего может статься! – да запамятовал козлоногий, видать, как падал с вертолета давнишнего совместно с Сашей.  — Разумею я, что путь ваш на мне не подводит итог, — ответил Астарот, выпрямившись да повернувшись к компании ликом, на Белиала поглядел засим, что стоял прежде всех, статный да мрачный, а власы его волнистые вились по ветру лёгкому, что на высоте сей был пуще, нежели внизу да в чащобе. — Далече собрался ты, многоокий, — обратился змий к шаману спокойно, мирно. — С тобой не пойду я. Иные у меня дороги. Покой искал во природе… — он повернулся чуть, на просторы лесные взглянул очами жёлтыми, и во взгляде этом печаль сквозила тайная, сдержанная. — Но и там не нашёл. Сам себя пожирает мир, что человечий, что звериный, что иной. Страшно впасть в руки Бога живого, ибо Бог наш есть Огонь Поедающий***. Бог в очах жертвы загнанной, на клыках зверя со стоном гибнущей… и Бог в оскале зверя дикого, раздирающего жизнь чужую клыками вострыми. Сам себя пожирает Бог… — и вновь обернулся к товарищам притихшим Астарот, переступив ногами копытными. — И стонет жертвой на клыках своих. Но слышать стон самоубийцы всякий миг жития мне осточертело немыслимо. А стон его — во всём сущем. Ну да полно. Куда следует путь твой далее, оракул? Помолчал Белиал с минуту, наблюдая Астарота великого, недвижимого под порывами ветра да немигающим взором глазищ жёлтых смотрящего в ответ на сей взор, а после сказал ровно: — К тому, кто прежде был Инкубом Верховным. Поднял голову Теофил резко, услыхав таковое известие, дыхание затаил отчего-то, ведь не слыхал он прежде, что иной некто занимал сию должность; Азазель да Паймон, чуть позади стоящие, обмерли как-то разом, переглянулись, на шаг отступили даже. Обернулся на них Теофил, заслышав шорох шагов несмелых, вопросил удивлённо: — Чего стряслось? — К Мельнику заявиться удумал… — прошептал Паймон, мотая головой да таращась на Белиала спокойного. — Да кабы я знал!.. — К мельнику? — переспросил козлоногий, ни черта не разумея и вовсе да повернувшись к товарищам окончательно. Не ответил Паймон, жалобный на вид да растерянный; Азазель же поджал губы неловко, глядя на Белиала задумчиво да как-то странно, обеспокоенный известием явственно, на Теофила взгляд перевёл засим, вместо мэра ответил без весёлости прежней: — Так зовут его за глаза порою, ибо над чертогом его мельница чёрная лопастями точно серпами крутит. Ох, внезапное известие… — он улыбнулся неловко, безрадостно, взгляд разбитый опустив, к власам своим длинным да чёрным прикоснулся зачем-то; а после топнул вдруг ногою оземь резко, исчез во всполохе дыма чёрного, что целиком его мгновенно окутал, — а едва рассеялся дым, узрел Теофил удивлённо, что принарядился Калифа иначе: в кафтан чёрный, златом шитый, одет был он отныне, до колена был сей сюртук, усеянный вязью узоров вычурных, брюки чёрные да сапожки восточные с носами острыми на ногах красовались теперь, а власы чёрные в хвост были собраны прочно, опоясанный златым кольцом аки лентой. Улыбнулся Азазель снова, голову склонив чуть да вздрогнув кольцами златыми в ушах, что прежде не были заметны из-за влас, на Теофила удивлённого взглянул лукаво, сказал: — Не вопрошай, друг мой. Так надобно. Почесал Теофил затылок растерянно, на Белиала поглядел засим. — А чего с ним сталось-то? — вопросил он задумчиво. — Как вышло, что не Верховный он боле? — Господин наипервый сместил его с должности этой, — ответил Белиал ровно. — Когда донесли, что после отказа Лилит в союз плотский вступить с ним, взять её он устремился силою. Нахмурился Теофил, услыхав таковое известие, Саша же оробела малость, за козлоногого на шаг отошла невольно. — Она отбилась, — пояснил Паймон невесёлый, и взгляды все на него устремились тотчас. — Да прочь бросилась. То в века давние было, в четырнадцатом или пятнадцатом… Лувр он пригласил её поглядеть. Вот во дворце этом, в одной из комнат, домогаться и начал. Вином поил, но опосля отказа… не пожелал упускать желанное. Схватил да ко кровати всё подтащить пытался, отпирающуюся люто. Странно то… что никто тогда не услышал, как кричала она. Лувр ведь — то дворец человечий. А они пришли туда…зримыми. Но вырвалась Лилит в итоге, это правда, кинулась вон, не догнали. А суккубы-девчонки донесли Дьяволу после. Говорили, как рыдает Лилит, во гостинице запершись, где тогда хозяйкою значилась. Говорили, что не хотела огласки Лилит, и долго девчонки её убеждали, да в итоге ссамовольничали и вовсе, попросили Господина никому боле не рассказывать. Осерчал тогда Дьявол, про этого-то получше выяснил, про методы его да про деяния — и уразумел, что гнида этакая Верховным не может считаться. Вот и уволил, как говорится у люда. Такая вот история. Затих Паймон, сказ свой закончив, и молчали все с минуту-иную, в тишине стояли тягостной, пред собою задумчиво глядя. — Лилитка плакала? — вопросил в итоге Теофил мрачно. — Ещё бы, — пожал плечами Паймон. Более ничего не спросил у него козлоногий мужчина, отвернулся, о чём-то задумавшись крепко, засим на Белиала посмотрел серьёзно: — Как звать? — Бельфегор, — ответил тот, глядя на него внимательно. — Что ж… — Теофил хмыкнул, суровый ныне да задумчивый. — Веди. Побеседуем. Усмехнулся Белиал едва слышно, незаметно и вовсе, чуть сощурив очи пронзительные, к Астароту повернулся молча. Тот кивнул, уразумев его взгляд, да и притопнул вдруг одною из ног копытных, так, что сотряслась аж твердыня скальная, содрогнулась до самых недр, в коих покоились каменья бесчисленные, всколыхнувшиеся в такт сей дрожи. И ощутили товарищи в тот же миг, как рывком их от земли отрывает, да засим и исчезли они во вспышках дыма алого, в дали дальние уносимые силой незримою прочь. Повернулся Астарот тем временем, поглядел ещё с минуту окрест, любуясь лесом несметным, шумливым, живым да свободным, а после к краю травянистому подошёл поближе, сел на хвост массивный, согнув копытные ноги, руки пред собою сложил да глядеть принялся на полуденный горизонт вдали. А заслышав шаги позади неспешные, шуршащие травою плотной, не обернулся Астарот, наблюдающий горизонт свободный, поглядел лишь, как садится подле него на траву старец почтенный, седобородый, облачённый во схиму великую; скрестив ноги сел он, опираясь о посох витиеватый да крепкий, воздел взор очей светлых, но тяжёлых мудростью нажитой, на горизонт впереди, произнёс спокойно, и был глас его глубок да степенен: — Здравствуй, друг мой. — Здравствуй, Варфоломей, — ответил Астарот, вновь повернувшись ко просторам лесных массивов. — Я ждал тебя. — Ведаю. С минуту сидели молча, наблюдали ход облаков по небесному своду под шелест дерев позади. — Завтра иду в Трансильванию, — сказал в итоге Астарот ровно. — Во лесах тамошних жди меня. — Отчего же в Трансильванию? — осведомился старец. — Давно не бывал там. Коль распоясался там человек, во леса приходящий охотником — охоту на него я отверзну взамен, жди сгинувших без вести. — Заутра там буду, — кивнул Апостол согласно. — Коль ввечеру выйду в путь. — Свои у тебя тропы, — усмехнулся змий. — Отсель пешим далече ведь. — Свои, свои. Помолчали опять время некое, друг на друга не глядя, да засим сказал Астарот, и никоей эмоции не прозвучало во гласе его равнодушном: — Я так устал. Вздохнул старец глубоко, взором печальным да мудрым глядя на горизонт просторный, ответил: — Все устали, друг мой. — Это закончится? — дёрнул змий ухом длинным. — Всему есть начало, но не всему есть конец. Циклично бытие мира Асии, ибо материально да овеществлённо: подступит конец сих времён, но возродится всё сущее точно феникс из пепла жизни прежней. — И опять будем друг с другом бороться, как делаем уж сотни веков напролёт? — Быть может. Коль нужным оно будет снова. — Но разве тебе не больно? — Всякую секунду, всякий миг больно мне на свете этом, друг мой. Ведь под схимою моею я, аки ты, цвету красного****, — взглянул Апостол на Астарота мирно очами светлыми, мудрыми, да улыбнулся ласково засим. Поглядели товарищи так время некое во глаза прямиком друг другу, да затем отворотились обратно, на горизонт дальний устремили взоры, да так и сидели отныне в обоюдном молчании, что всяких слов красноречивее было стократ.