Тлеющий Ад 6: Выгорающий Рай. Девочка с красными бантиками.

Ты пришёл за мной. Я ничего не стою, если я не в тебе. Только ты можешь действительно увидеть Весь ад, через который ты заставляешь меня пройти, когда «рыбка прикормлена». Мы не можем порвать окончательно, Ведь каждый раз, когда я сбегаю, ты настигаешь меня. Ты никогда не сможешь быть мной, Потому что каждый раз, когда я оборачиваюсь, — вижу тебя, тебя, тебя! © Korn — Take me.

«Посему ответь мне… Жаждет ли хищника жертва?..» Сколь времени минуло уж во плену во парижском блудилище? Дни? Недели? Не ведал сего Гавриил бедный, едва ли разумеющий и вовсе ныне, когда наверняка день ночью сменился вновь да сколь уж раз, — то ли дурман поганый владел до сих пор сознанием, восполняющий вены собою время от времени под клыками Асмодея, то ли надломилось в голове у архистратига нечто столь шибко, что лишь отрывками помнил он события минувшие, бессвязные да невесть во каком порядке и бывшие-то; Бельфегора руки горячие на себе Гавриил порою чувствовал, разумея невнятно, что изнывает да стонет опять в объятиях душных, в совокупности с архидемоном жутким; очи в истоме закатывая, поцелуй всякий принимал он с трепетом, задыхаясь в усладе да муке, а уста надменные, ухмыляющиеся да лукавые, на ухо шептали ему речи срамные жарко, покамест дрожали от толчков ритмичных плечи архистратига бледного, во соитии грубом едва ли живого и вовсе. В черноту по-новой всё пропадало засим, а очухивался Гавриил нередко на спине во кровати знакомой, невменяемый, невнятный, разбитый; открывал он глаза с трудом, в порядок зрение привесть стараясь слабо, да видел мутно, едва разумея, что скачет на нём дева некая, да разная всякий раз, извивается во единстве плотском, колыхая обнажённые груди, стенает неразборчиво нечто под взорами дев иных, и удавалось порой разобрать словеса фанатичные: «Во имя Дьявола, господина нашего!.. О, закончи в меня, Гавриил!.. Осемени моё чрево во имя Господа!.. Подари мне дитя, что восстановит справедливость в мире!..» Слушал Гавриил одурманенный вопли сии странные под скрип кровати неистовый, не разумея сполна, что и слышит-то, но всякий раз лишь одна мысль в голове нетрезвой проскакивала: «Дочерь Евы?.. Человек?..» Да засим вновь всё в черноту погружалось, будто падает архистратиг во пропасть жуткую, в коей грязь вязкая на дне всякий раз с головою в себя затягивает, душит, в рот да нос лезет чёрною жижей, и невозможно не глотнуть этой дряни, ибо повсюду она собой облепила. Помнил Гавриил комнату некую, али зал это был пустующий, цветами мрачный, неуютный какой-то; посередь сего помещения квадрат бассейна во полу отчётливый, внушительный вдаль да вширь, но не вода во бассейне этом прозрачная, а кровь багровая, металлом смердящая да мясом сырым, тошнотворным. Нисходил Бельфегор уверенный да солидный в сию ванну жуткую, одёжу сняв, вставал во средине с ухмылкою, и по пояс была ему кровавая гуща вязкая; раздевшись донага кое-как, ибо руки исправно не слушались, следовал за ним Гавриил, подымая повыше крыла, измученный, уставший, таковой видом, будто и вовсе помрёт вскорости, под взором очей багряных подходил к Бельфегору медленно, ощущая сполна всю мерзость кровавой гущи да глядя мутно то влево, то вправо, ибо там, у бортов самых да по периметру, алтари наружности странной высились, и на всяком из алтарей сих возложены были али муж, али жена человечьи, да горла их рассечены были шибко, до смерти, а кровь ручьями во бассейн проистекала бесшумно. Приблизился так Гавриил измождённый да бледный к Бельфегору довольному, перед ним встал покорно, взгляд опустив да держа на весу великие белые крыла, а архидемон огладил плечи его руками грубыми, услаждаясь гладкостью кожи трепетной да глядя на архистратига ласково, по щеке его засим провёл пальцами чутко, наблюдая, как дыхание дрожащее, тяжкое, срывается с приоткрытых да пухлых уст; а закончив оглаживать, стиснул Бельфегор в кулаке власы белые, растрёпанные, запрокинул голову Гавриилу неспешно, да затем и погрузил его с силою, медленно, во кровавую страшную массу, с головою окунул, ухмыляясь, да обратно подняться вынудил. Выпрямился Гавриил, вдохнув шумно, жуткий отныне, окровавленный, вымокший, глаза открыл, воздев взор дикий на Бельфегора да дыша тяжко чрез приоткрытый рот, а архидемон, ухмыляясь беззаботно да на архистратига кровавого глядя, наклонился чуть вправо, будто крови зачерпнул в руку тотчас, поднял засим, — и узрел Гавриил невменяемый, что во руке Бельфегора бокал винный нынче, а в бокале том исчерна-багровая масса плещется, то ли кровь, то ли кагор обычный, — не различить того и вовсе, ибо различия и нет никоего. Ухмыльнулся Бельфегор лишь пуще, наблюдая измученность да отчаянность Гавриила, во крови вымокшего, поднёс бокал к губам лукавым да осушил с видом гордым, уверенным; потекли в одночасье слёзы по щекам архистратига бедного, ещё пуще дыхание сбилось, и заржала тогда нечисть гадкая, вдоль стен да подле бассейна самого, восклицать принялась поганое, глумясь над сторонней беспомощностью; запрокинул Гавриил голову медленно, рыдания бессильные едва ли сдерживая, в потолок тёмный воззрился измученно, глаза закатив да засим зажмурившись горько, опустив руки стоял он пред Бельфегором лукавым да статным, ощущая, как струятся капли кровавые по лицу да с промокших насквозь волос, да и тогда не открыл очей, когда обвили стан его руки мужеские да сильные, да когда впился Бельфегор поцелуем жадным во уста приоткрытые, пухлые, во крови багряной испачканные. Прижавшись к архидемону тесно, принял Гавриил поцелуй сей покорно, с жаждою, пылкостью взамен ответил, вцепляясь пальцами дрожащими во плечи крепкие, и сходил с ума в сих объятиях, в близости этой порочной, страшной, будто разом утратив рассудок да целуясь с мучителем неистово, дико, под гогот громкий уродливой нечисти. …Мелькали в памяти измученной отрывки событий всяческих, то лики да образы чьи-то всплывут из памяти, разнообразные, демонических да человечьих мужей, наседающих в совокупности насильной да руками неучтиво лапающих; то глас Асмодея шипящий зашепчет на ухо нечто, извивая языком раздвоенным да услаждаясь ответными стонами; иное да прочее калейдоскопом немыслимым вскружится во мыслях спутанных, да снова пропастью чёрной сменится, и вновь затягивать затеет грязь вязкая, да только вроде бы уже и не гадкая, будто даже и не противна отныне, и будто хочется даже в неё с головой окунуться, глотнуть покорно, в себя вбирая всё пуще да боле, и забыться, забыться, забыться, ни о чём боле не помышлять да не тревожиться… …А очнулся Гавриил от дурмана душного лишь в ванной комнате некоей, невеликой, но опрятной да богатой, под душем хладным стоя в ванне кафельной за шторкой плотною, задёрнутой прежде. Запрокинул Гавриил голову, глаза закрыв под прохладными водными струями, омыл руками обеими лик да промокшие волосы чувственно, в себя приходя понемногу да слушая, как журчит вода прозрачная, стекая струйками бодрыми вниз да ниспадая в покойную воду. Опустил Гавриил руки да голову, глаза открыл, под душем включенным стоя да пред собою глядя потерянно, мрачно, да сполна ощущал отныне, сколь немыслимо болит да жжёт во груди аки ядом, настоль дико да страшно, что аж шумом в ушах отдаётся да голову мутную тошнотворно кружит. С минуту постояв так, в никуда взором тяжким глядя, уразумел Гавриил в итоге, что на гладь водную зрит он нынче, набрана, то бишь, ванна кафельная, до краёв водой прозрачной исполнена; да и возникли оттого из памяти разом картины сходные, воспоминанья о веках стародавних, давно уж в небытие канувших, но навеки живых в голове да сердце.

***

Животные, проклятые всеми богами, Брошенные волей судьбы на растерзание. Выживание в этом хаосе любыми путями — Единственное, что досталось нам кроме страданий. © TEN TONN HAMMER — Животные

…Неистово, грубо, резко совокуплял Бельфегор торжествующий Гавриила маленького, раздетого, так и не сумевшего оказать отпора в тот день роковой, ибо не хватило у ребёнка сил супротив мужика взрослого, в разы его большего; за спинку кровати держась до хруста древесного рукою левой, а правой за шкирку Гавриила стиснув да во кровать вжимая с силою, наседал Бельфегор на мальчишку с ухмылкою жадной, одёжу свою прежде распахнув, дабы не мешалась шибко, толчками мощными во кровать его вдавливал, орущего дико; вцепляясь руками дрожащими во ткань простыни белой, содрогался Гавриил бедный под толчком каждым, таращась во кроватную спинку глазами бешеными, отчаянными, безумными от страху да боли, вскрикивал горестно, хрипло, роняя слёзы на ткань простыни скутившейся, оробевший под Бельфегором грубым да более ему не противящийся. Страшно, страшно немыслимо было мальчишке бедному единство таковое чувствовать, ибо чудилось, будто и вовсе раздирает его на части; уткнулся бессильно он ликом во матрас в итоге, заливая его слезами, зажмурился горестно, разумея, что тошнота подступает к горлу да голова как-то странно кружится, но да тотчас рука мужеская за горло его взяла нежно, запрокинула медленно голову. — Не пропадай, мой мальчик… — заслышал Гавриил, едва живой, слева от себя да в близи шибкой; открыл глаза он с трудом да оробел, узрев лик Бельфегора лукавого, остановившего напор покамест да лишь пуще всем весом во кровать вжавшего. — Куда собрался?.. — улыбнулся архидемон, глядя на мальчишку замученного взором, туманным от страсти, да всего его любовно оглаживая. — Разве я тебе не мил?.. — обдав дыханием жарким, поцелуем вожделенным одарил Бельфегор щеку заплаканную Гавриила дрожащего, горестного, всего стиснул, припадая губами ко плечам да шее бледным. — Я же видел всё… Тебе по нраву тогда я пришёлся, когда катал я вас по граду в повозке… Скажи… Был ли у тебя до меня кто-то образом сим?.. Дрожа под ласками жаркими, тесными, помотал Гавриил головою сбивчиво, зажмурившись, ибо в жар болезный бросало от касаний сих уверенных, сильных, да мурашки от гласа бархатного по спине всякий раз пробегали. — Чудесно… — улыбнулись уста лукавые, целуя Гавриила в ушко, рука же горячая по животику вниз скользнула чутко. — Отпусти страх, прелесть… Разве я тебе желаю дурного?… — Выйди… из меня… — прошептал мальчишка еле слышно, стиснув в пальцах дрожащих простынь да выползти из-под архидемона пытаясь слабо, беспомощно. — Пожалуйста… — Что ты чувствуешь?.. — вопросил Бельфегор, одурманенный страстью да поцелуев не прекращая покамест, носом во власы белые на затылке вожделенно зарылся, с усладою вдыхая аромат их да тела, взмокшего в жаре общем. Не ответил Гавриил, всхлипывающий кратко да сжавшийся со страху лютого, но повторил тогда Бельфегор лишь настойчивей, за горло стиснув его крепко да вдавив себя лишь пуще, лишь глубже: — Что ты чувствуешь подо мною?.. — Б-больно… — выдавил Гавриил жалобно, дрожа мелко да выгибаясь в муке во руках архидемона сильного. — Ты чувствуешь меня внутри?.. — всё наседал Бельфегор, покамест медленно, без былой грубости в мальчишке двигался, услаждаясь единством тесным. — Прошу… Не надо… — Чу-увствуешь… — заключил архидемон в ответ на вопрос собственный, ухмыляясь довольно да руками во кровать упершись, по бокам от Гавриила несчастного, что выгибался горестно, ощущая в себе движение тягостное, да дышал судорожно, кратко, постанывая едва ли слышно, а крыла белые подрагивали оперением пышным жалобно под мутным взглядом Бельфегора жестокого. — Это покамест больно… — добавил архидемон ласково. — А после свыкнешься… В этом мире всё через боль… Хоро-оший мальчишка… А ну, ляг на спинку теперь… Отстранился Бельфегор на время, на коленах выпрямившись, дабы перелёг Гавриил на спину, а тот сжался лишь пуще, всхлипывая да поскуливая тихо, но засим и послушался, не сразу, но приподнялся чуть, руками слабыми во кровать упираясь, сел на боку, опустив голову горько, да затем обернулся невольно, робко, взгляд затравленный поднял с опаскою. И узрел он, дрожа мелко да лишь пуще обмерший, орган детородный мужеский, нечеловечий наружностью, хоть и сходный; внушительный, извивал стан свой мощный он плавно, истекающий жаждой соития, и дурно стало в одночасье Гавриилу бедному, ибо доселе не знавал он и вовсе, что такое бывает на свете. Бельфегор же ухмыльнулся, узрев, куда глядит мальчишка ныне, подался к нему неспешно, развернул умело, уложив на спину разом, под бёдра подхватил, сопротивляющегося да заплаканного, к себе пододвинул пошибче, на коленах сидя. Нагнувшись над Гавриилом дрожащим, голову в плечи втянувшим робко, поинтересовался архидемон с ухмылкою, приникая поцелуем к левому плечику: — Понравился?.. Возьмёшь его в ротик?.. Едва ли не задохнулся Гавриил бедный от ужаса лютого, замотал головою, зажмурившись да руками закрываясь несмело, прошептал горько: — Нет!.. Нет!.. Не надо, пожалуйста!.. — Ну, не тотчас, ладно… — смилостивился архидемон лукавый, подхватил вместо этого мальчишку под бёдра вновь да и насадил плавно на чресла движеньем уверенным, услаждаясь стонами отчаянными, срывающимися с искажённых мукою уст; изогнулся Гавриил страдающий, во колена мучителя руками упёрся, Бельфегор же, совокупности не нарушая тесной, навис над ним с улыбкою ласковой, в объятия заключая жаркие, стиснул пальцами за подбородок крепко да и впился поцелуем жадным в уста приоткрытые, горестные. Ёкнуло во груди у мальчишки тотчас, стон невольный издал он, воззрившись на лик мужеский, шибко близкий отныне, во плечи широкие упёрся руками слабыми, закрыл глаза засим скорбно, не разумея, что и чувствует нынче, да смирил сопротивление невольно, обмякнув в объятиях тесных да чувствуя, как язык нечеловечий, длинный, до горлу самого проникает уверенно. Выпрямился засим Бельфегор, за собою и Гавриила подняв да единства не прерывая попутно, вновь на коленах сел, на себе усадив мальчишку, поцелуй свой закончил, поглядев на пленника нежно. Прижался к нему Гавриил печально, изогнув крылатую спину, до плеч коснулся, уткнувшись лбом в шерстистую грудь, а крыла белоснежные во стороны распростёрлись скорбно, на кровать опустились покорными. — Красивый… — услыхал Гавриил измученный бархатное, мирное, ощутил тут же, как возобновил Бельфегор в нём движение, обвив руками за бёдра да талию. — Мягенький, чудный птенчик… Не сдерживайся… — выдохнул архидемон шумно, жадно, наблюдая, как вздрагивает от толчков Гавриил стонущий, изогнувшийся в сих объятиях да запрокинувший голову горестно. — Воспой со мною нашего любящего, доброго Господа… …Опосля соития жаркого, запахнув одёжу чёрную да власы длинные оправив небрежно, поднял на руки Бельфегор Гавриила измученного, ослабшего да бессильного напрочь, из спальни полумрачной с ним вышел, по коридору устремившись куда-то неспешно; открыл глаза мальчишка разбитый, разумея мутно, что несут его нынче невесть куда, воздел взгляд на архидемона ухмыляющегося, оробел по-новой, зажмурившись горько, и открыл глаза вновь тогда лишь, когда остановился Бельфегор в комнате ванной некоей, скудной во времена тогдашние, цветами безрадостной. Повернулся Гавриил чуть да увидел, что подле стены одной ванна покоится каменная, воды уж прохладной исполненная; приблизился Бельфегор к ванне сей, опустил в воду Гавриила нагого бережно, так, дабы на ножки встал он ослабшие, и повиновался сему мальчишка, взгляд опустил, не подымая более, за рукав одёжи архидемона держался робко, покамест омывал Бельфегор водою неспешно, нежно, усеянные царапинами ножки мальчишьи, кровавыми, оставленными во соитии страстном, когда забывался архидемон невольно, оказывая на свет когти чёрные. В синяках лиловых был Гавриил разбитый, растрёпанный, глядел пред собою взглядом потерянным, покамест ухаживал за ним Бельфегор аки за сыном собственным, будто не было доселе от него той жестокости, с коей терзал он собою пленника рыдающего на кровати скрипящей во спальне. А закончив омовение чуткое, присел Бельфегор пред ванной на корточки, о борт придерживаясь рукою правою, на Гавриила поглядел с улыбкою, и любовался так время некое, покамест стоял мальчишка нагой в воде по средину бедра, сжавшись робко да глядя куда-то во сторону. Коснулась вдруг запястья его правого длань архидемона, схватила крепко, и дёрнулся Гавриил невольно, лишь пуще сжавшись, да не смог вырвать руку свою из захвата сильного, до боли его ощущая да с отчаяньем во глазах заплаканных по-прежнему не глядя на мучителя. — Я пугаю тебя? — заслышал он вопрос мирный засим, но не ответил, отвернувшийся прочь. Помолчал и Бельфегор с минуту, разглядывая тело его обнажённое, чуть полноватое, юное, да крыла оперенные, что держал он на весу над ванною, едва касаясь перьями стен. — Ты напоминаешь мне одного из моих мальчишек, — улыбнулся архидемон засим как-то странно, и невесть какая эмоция сквозила во гласе его, да будто горечь там промелькнула едва заметная. Нахмурился чуть Гавриил скорбный, не разумея, что за мальчишки в виду имеются, но понял вскоре, ибо продолжил Бельфегор свою речь спокойную, тихую: — По возрасту среднего. Меньшой был совсем уж мал, а большенький летами тебя постарше. А дочурка с меньши́м — однолетки. Вот так оно было… — добавил мужчина с улыбкою, вздохнув тяжко да глядя на Гавриила замученного. — А у тебя…очи схожи. Душенька тогда говорила мне: «Очи-то тёмные… Не дурно ли?» А я отвечал… — он усмехнулся задумчиво, любуясь ручкою слабой в захвате грубых пальцев своих, перстнями златыми унизанных. — «Чудесные очи…», — воздел Бельфегор взгляд глаз багряных, на Гавриила посмотрел с улыбкою. — «Потому что родные», — закончил он ласково. Мурашки странные пробежали по спине Гавриила скорбного, да ничего не сказал мальчишка, взгляда не поднял, не в силах глядеть в ответ. — А за очи-то нас бранили… — продолжал Бельфегор свой рассказ, оглаживая пальцем большим запястье руки Гавриила. — Готов поспорить, что таковых теперь-то бранят лишь пуще. Какая же чушь… — он усмехнулся невесело, качнув головою рогатой. — До восстания нашего не было ещё Клипот, Тени Древа Бытия Сефирот, и никто ещё тогда не ведал, что Древо это отбросит тень. Но Господь… Видать, единственный знал, что коль Светит Свет — знать, Тень рождает свечением собственным. Оттого и страшился, что цвет тёмный у глаз — то начало сей Тени. Не туда он глядел, оказалось. У Люцифера глаза были светлыми, — да вновь поглядел Бельфегор на Гавриила робкого, улыбнулся слегка, по-доброму, рассказал: — А у меня на Небесах не было цвета глаз теперешнего. Такового не бывает у ангелов. Я цвет-то уж и не припомню прежний. Не приложу ума и вовсе, отчего он переменился на этот… Но таковыми очами взглянул я на мир наземный, когда коснулся рогов во лбу, что с болью адской наружу выдались, ручьями крови измарав мой лик. Я пугаю тебя? — вновь вопросил Бельфегор, склонив голову на бок. — Я пугаю тебя, таковой? Но и теперь ничего Гавриил не ответил, ибо сгинул куда-то голос и вовсе, пропал, не послушался бы, даже коли устремиться молвить, а плечи сжавшиеся дрожали мелко, да не от хлада, ибо не было холодно. Да и рванулся вдруг вперёд Бельфегор яростно, встав в полный рост да взметнув сим власы чёрные, схватил Гавриила за горло тоненькое, со всего маху вжал во стену; вдохнул мальчишка судорожно, ударившись затылком больно под всплеск воды шумный, но не воспротивился даже, рук не поднял, открыл глаза, доселе зажмурившись, на Бельфегора посмотрел несмело, воздев на него печальный, затравленный взор; во глаза багряные прямиком поглядел Гавриил, что в упор на него смотрели, жуткие, тенями усталости вокруг очерченные, с вертикальными, аки у змия, зрачками, что то вширь раздавались пуще, то сужались обратно в линию. И тотчас рука иная, горло сжавшая, вспомнилась, да другие очи пред глазами возникли засим, не багряные, а сверкающие жестоким златом. — Почему вы все это делаете?.. — выдавил вдруг Гавриил еле слышно, сдавленно. Нахмурился Бельфегор чуть, ничего покамест не ответил. — Что такого в шее моей… — продолжил Гавриил, боле не подымая взгляда да наблюдая пред собою лишь руку мужскую, грубую, и в вопросе его презрение странное засквозило будто, насмешка горькая над собою самим, — …что вы так её хватаете вечно?.. Улыбнулся Бельфегор тогда, глядя на мальчишку разбитого ласково, да и ответил, ощущая под рукою своею дрожь ослабшего, бледного пленника: — Просто есть на свете таковые шеи… кои созданы для рук чужих. Ничего боле не сказал Гавриил, всхлипывающий едва слышно да чувствующий жар руки архидемона, боль дарующей своею крепостью, а Бельфегор же добавил засим: — Так устроен сей мир, мой мальчик. Здесь Зверь стоит во главе. И все мы звери. И либо ты хватаешь за горло, либо тебя. Либо жертва, либо хищник, и оба созданы друг для друга, друг друга определяют да лишь обоюдностью этой и сущи. — Это не правда… — прошептал Гавриил, глаза закрыв скорбно. — Это наша с тобою правда, — улыбнулись уста лукавые. — И миллионов иных. Мы созданы друг для друга, мой мальчик… И шея твоя — шея жертвы… Твой взгляд… Уста… Изгиб бледных плеч… И суть незримая, сквозящая чрез это… О, провокация… Я чую её сладостный запах… — нагнулся Бельфегор к Гавриилу пуще, не выпуская из пальцев горло его, да прошептал на ухо жадно, с вожделением жарким, опасным, скаля клыки звериные, вострые: — И навеки ты жертвой останешься… Сколь бы после хищника из себя не выдумывал… О, далече тебе до хищника… Так и позволь же себе, мой мальчик…насладиться рукою чужой на своём чудном горле… Ведь ты этого жаждешь тайно… Но страшишься открыто признать…

***

Только искренний страх исправит тебя. Лишь глубокая боль укажет на истинный путь. Как огонь и время делают лучшую сталь, Так и эта борьба не даст тебе себя обмануть. © TEN TONN HAMMER — Страх и Боль

…Очнулся Гавриил от воспоминаний нахлынувших, до сих пор стоящий под душем включенным в ванне кафельной, взглядом потерянным пред собой в никуда уставившись; опомнился архистратиг, головой помотал слегка, дабы в себя прийти пошибче, да вентиль провернул душевой, воду выключил, отёр капли с лица ладонью. Сколь времени тогда минуло с момента встречи их с Бельфегором в подворотне содомской да до того разговора в ванной? Да всего-то часов несколько! До вечеру мальчишки со знакомцем новым по граду катались, а повстречали примерно в полдень… И ничего не рассказывал ему о себе Гавриил, ни единого факта, а уж о тайных своих заморочках и вовсе ни с кем никогда не беседовал… Как же тогда столь точно увидеть смог архидемон внимательный, что терзает гавриилово сердце?.. Поднял Гавриил взгляд уставший, на зеркало округлое, что висело на стене да прямиком пред ним, на лик свой поглядел засим, во глаза тёмные, очерченные кругами чёрными. «И шея твоя — шея жертвы…» — раздалось из памяти вновь. Оборотился Гавриил мрачный к зеркалу пуще, себя в нём задумчиво разглядывая, руку поднял, голову чуть запрокинув, коснулся пальцами шеи своей, не шибко тонкой, не шибко и длинной, — обычной, казалось бы, шеи. «Твой взгляд… Уста… Изгиб бледных плеч…» — всё звучал глас вожделеющий в мыслях. Огладил тогда Гавриил плечи свои нагие, не обсохшие опосля душа недавнего, поблёскивающие россыпью мелких капелек, руками объял обеими, наблюдая их в отражении, и обыкновенные то были плечи, полноватые, крепкие, не шибко широкие, но и не узкие, не рельефные мускулатурой имеющейся, наощупь мягкие да плотные разом. На уста свои тогда поглядел Гавриил растерянный да задумчивый, скривил рот с досадою будто, наблюдая полноту губ капризных, столь часто выдающих брезгливость некую али презрительность надменную, дерзкую. Да на глаза засим посмотрел Гавриил в отражении, и всё смотрел, смотрел, разглядеть в них пытаясь нечто, что углядел Бельфегор внимательный сходу, едва лишь взглянув на мальчишку тогдашнего, что так стремился извечно быть… сильным… не допуская себе никоей слабости, да и повзрослевший всё с тем же помыслом. Провокация… О ней молвил тогда Бельфегор… Так может, и впрямь есть она?.. Коль извечно жаждут архистратига белокрылого покорить своей воле многие… На Небесах… Да сколь много было тех, кто и впрямь жаждал? Неспроста, ежели куда и ходил архистратиг великий, то лишь в сообществе воинов сильных, да дворец его в Махоне по периметру был стражей извечно заставлен. И всякого стрястись за тысячи лет уж успело, и покушения бывали, и свататься порывались насильно, и с ненавистью жгучей лезли, — смутьянов, правда, наказывали засим стражайше, но не шибко их опосля сего убавилось, да и равнодушных к Гавриилу мрачному, надменному, злобному, вовсе не было ни в одном из городов Небесных, ни на одной из Небесных твердей: многих лик его пугал хмурый, иных — жестокость его известная, за горячность злобную истеричкой его звали некоторые, да шёпотом, разумеется, и за спиною, ибо страшились слово пикнуть под взглядом сей «истерички» с ликом, извечно угрюмым, но временами искажающимся таковою злобою дикой, — в битвах, к примеру, али когда что-то опять не устраивало, — что помышляли горожане крылатые: «Да ангельский ли это лик?..» Конфликтным слыл Гавриил своевольный, ядовитым на уста, язвительным, — и сколь несметное множество взглядов в ответ видел он, в коих сквозила жажда не смолчать на язвительность эту, а кулаком по роже наглой ответить, нагрянуть на сию провокацию, на эти очи, что будто бы ловят жадно всякий взгляд таковой в ответ, на уста эти, что ухмылку выдают косую, да на шею эту, что будто в жажде изгибается томно, и впрямь, видать, желая ощутить на себе чью-либо грубую длань. «И суть незримая, сквозящая чрез это…» Опустил Гавриил руки, по-прежнему глядя в зеркало, прикрыл чуть глаза, изогнув шею чувственно, плечами повёл нагими, склонив их влево слегка при этом, да и узрел горестно, презрительно искривив уста, что взглянула на него из зеркала та самая провокация гадкая, что, видать, столь тревожит извечно тех, кто на неё создан падким нарочно. Опустил тогда Гавриил голову мрачно, руками себя обняв невольно, будто холодно ему в одночасье стало, да озноб некий ощутил и впрямь, но оттого лишь, что сжалось болезненно во груди сердце измученное, не согласное жертвою быть для хищника каждого… но одномоментно сего тайно жаждущее. Постучала вдруг во дверь комнаты ванной нечисть насмешливая, окликнули архистратига голоса грубые: — Утоп там, что ль? Давай, пошевеливайся, сторожить тебя тут вечно нам не впёрлось! Вздрогнул от стука сего Гавриил, взглянул злобно во сторону двери за шторкою, вдохнул затем глубоко, совладать стремясь с чувствами несметными да тягостными, раздирающими мышцу сердечную, протянул засим руку, отдёрнул занавеску шуршащую да и обмер тотчас, ибо на стуле, от ванны в близи шибкой, Бельфегор сидел ухмыляющийся, на спинку стула вальяжно откинувшись да держа на коленах золочёную трость. Отступил Гавриил оробевший на шаг невольно, машинально рукою прикрыв место причинное да сжавшись как-то, а Бельфегор, наблюдающий за ним с ухмылкою, усмехнулся лукаво, мирно, покачивая тростью в руке: — Чего прячешь? Я ж там всё уже видел. Ничего на это архистратиг не ответил, но длань отвёл, обхватив медленно да робко плечи руками обеими да глядя на архидемона затравленно, жалобно. — У нас выходной ныне, — поведал Бельфегор спокойно, сухо, разглядывая наготу его взором бесстыдным. — С ночи данной да сутки следующие. Посему, отдыхать можешь. Выспись. За время это никто тебя не потребует. Помолчал Гавриил с минуту-иную, взгляд опустив, а затем вопросил тихо, откашлявшись прежде, ибо сел голос знатно: — А ты?.. Улыбнулся Бельфегор пуще прежнего, по-хозяйски на стуле откинувшийся, изогнул чёрную бровь: — Что «я»? — Чем т-ты…займёшься?.. Хмыкнул архидемон, глядя на Гавриила робкого, ответил лукаво: — У меня есть дела и иные. Не всё же развращать знать человечью. — Знать… — пробормотал архистратиг растерянно. — Что, не помнишь? — ухмылялись уста надменные. — Министры, церковники, президенты… Много их у тебя уж побывать успело. Как же!.. — прозвучал смешок презрительный, резкий. — Всем ведь хочется приобщиться к божественному. Архангел божий отдаётся всерьёз да сам подставляет дырки — уж как тут устоять пред соблазном? Видать, так ныне грехи отпускаются! Покоробили словеса таковые Гавриила знатно, сжалось сердце во груди болезненно, в жар бросило следом, да переспросил архистратиг тихо, сбивчиво, глядя пред собою потерянно: — Сам?.. — Не помнишь? — улыбнулся Бельфегор снисходительно. — А они всё-о помнили. Правда, забывают вскорости, едва уходят восвояси отсюда. Но есть и иные. О них даже сам люд не ведает, о властях таковых, что правят миром людским незримо. Вот они-то уж точно всё помнят. В их работе забывчивость — грех. Ну да ладно. Крыло не болит? Обернулся Гавриил разбитый на крыло левое, некогда сломанное да увечное, да то ли зажившее само за время минувшее, то ли иным кем-то подлеченное; отвернулся архистратиг обратно, помотал головой, — не болит, дескать, — и кивнул Бельфегор тогда: — Хорошо. Вылезай да одевайся. До гнёздышка тебя провожу. Засим, когда отёрся Гавриил полотенцем махровым да оделся когда неловко, в футболке да спортивках представ пред архидемоном, вывел его Бельфегор из комнаты ванной, за локоть взяв не шибко учтиво, и поплёлся за ним архистратиг мрачный, голову опустив да ни на что вокруг не глядя особливо, взгляды нечисти насмешливой на себе явственно чувствовал, из коридора в коридор ведомый, да с мыслями собраться стремился попутно, с чувствами разобраться тягостными. Да вскоре в спальню полумрачную всё ту же привёл его Бельфегор спокойный, локоть из захвата прочного выпустил, на кровать застеленную кивнул по-хозяйски: — Отдыхай, мой мальчик. Час уж поздний. А мне делами заниматься надобно. Прошёл Гавриил несмело ко кровати поближе, остановился засим под взором Бельфегора статного, опирающегося о золочёную трость, да, помедлив, обернулся к нему, посмотрел на мужчину странно, то ли растерянно, то ли печально, то ли с надеждою некоей и вовсе. — Что такое? — вопросил Бельфегор с ухмылкою. — Ты… — начал Гавриил несмело, откашлялся снова, взгляд опустив. — Ты придёшь?.. Ну… Позже… Усмехнулся Бельфегор снисходительно, ласково, наблюдая за неловкостью пленника, затем и вовсе шагнул к нему неспешно, приблизился, услаждаясь тем, как сжался при этом Гавриил лишь пуще; вплотную к нему остановившись, взялся Бельфегор за подбородок архангела пальцами грубыми, развернул его лик к себе, улыбаясь тому, как участилось да сбилось дыхание архистратига скорбного, да вопросил нежно, бархатно, изогнув чёрную бровь: — А ты сам этого… хочешь? Оробел пуще прежнего Гавриил бедный, полубоком к архидемону стоя да смирить стремясь дыхание дрожащее, частое, ощутил затем, как оглаживают лик его пальцы грубые, перстнями златыми унизанные, как по щеке поводят любовно, держат уверенно, крепко; усилие совершив над собою немыслимое, поднял Гавриил взгляд затравленный, горестный, на лик импозантный да мужеский поглядел чрез прищур жалобный, да произнёс тихо, сбивчиво: — Д-да… Улыбнулся Бельфегор торжествующе, вплотную шагнул к Гавриилу, обнял за талию его руками сильными, к себе прижал тесно, сверху вниз на него глядя лукаво, архистратиг же стиснул ткань пиджака на плечах его пальцами дрожащими, слабыми, едва ли живой и вовсе от чувств всевозможных, объявших уставшее сердце, да и принял покорно поцелуй в уста уверенный, крепкий, обмякнув во руках архидемона да целуясь с ним неистово, жарко. Прекратил поцелуй страстный вскоре Бельфегор довольный, запустил пальцы во власы архангела белые, голову его прижал ко груди чутко, да так и стояли они время некое во молчании общем, Гавриил — вжавшись в мужчину жалобно, скорбно, Бельфегор — по голове его оглаживая медленно, будто жалея всерьёз. — Мне пора, — сказал архидемон спустя пару минут. Кивнул Гавриил под его рукою, отстранился засим, на шаг отступив неловко, отвернулся, в который раз обхватив себя руками зябко, да так и стоял всё одиноко, разбито, покамест не вышел Бельфегор из спальни вон. …Закрыв за собою дверь чёрную, развернулся Бельфегор ухмыляющийся да с Асмодеем внезапным взглядом встретился тотчас, стоял змий слева, о стену да возле двери плечом опершийся, руки на груди скрестив, хвостом тонким да длинным покручивал, глядя на товарища очами жёлтыми да будто с недовольством тайным. — Иди спать, — усмехнулся Бельфегор беззлобно, посмотрев на напарника мирно. — Для тебя задач нет. — Угу, — буркнул тот немногословно, провожая архидемона взглядом пристальным, покамест удалялся тот вперёд по коридору, пристукивая об пол золочёною тростью да руку левую засунув в карман чёрных брюк. Поглядел Асмодей засим на дверь роковую, за коей оставил Бельфегор Гавриила пленного, постоял так с минуту, взгляд опустив да размышляя о чём-то, затем выпрямился гибко, засунул руки тощие в карманы брюк белоснежных да узких, да и направился неспешно в иную сторону, вышагивая с раздражением сдержанным. Навернув так кругов этак десять по коридорам ближним, вернулся Асмодей ко двери чёрной, подошёл, остановился вблизи, взглянув на неё с досадою, да затем вынул руку правую из кармана, за ручку дверную взялся да и вошёл во спальню тёмную медленно, закрыв за собою дверь. Вернув руку во карман брючный, обернулся Асмодей сдержанный, на кровать обратил свой взор; за время то, покамест по коридорам он расхаживал, успел уж Гавриил одёжу снять до исподнего да почивать лечь засим, в одеяло с головою закутавшись, и не видать его было за громадой одеяла обширного, лишь от дыхания его тягостного вздымалась сия груда размеренно. Приблизился Асмодей ко кровати неспешно, руки во карманах держа да хвостом змеиным покручивая, остановился справа, прямиком пред ликом Гавриила скорбного, что вовсе и не спал-то, а глядел нынче на гостя незваного молча, настороженно, на боку свернувшись калачиком да оставив со стороны сей уголок одеяла откинутым, дабы в духоте под одеялом не мучиться. Посмотрел на него Асмодей в ответ, опустив голову да вплотную ко кровати встав, и так глядели они друг на друга с минуту-иную, покамест не подал змий голос первым, прошипев недобро, ровно, вопрос, хотя ответ притом видел прекрасно: — С-спиш-шь? Ничего не ответил Гавриил напряжённый, вместо того окончательно с головою одеялом накрылся, оградился от архидемона опасного. Но рывком сдёрнул с него Асмодей одеяло вдруг, прочь отбросив, запрыгнул сверху на архистратига всполошившегося, что повернулся на спину разом, руки вскинув в попытке защититься; но ничего ему покамест Асмодей не сделал, руками упёрся в матрас плотный, по бокам от Гавриила сжавшегося, очами жёлтыми прямиком в лик его уставился пристально, наблюдая страх сдержанный в отведённом во сторону взгляде. — Отвеч-щай, когда тебя я с-спраш-шиваю! — прошипел архидемон, языком извивая раздвоенным. — Чё те надо?.. — произнёс Гавриил затравленный, руки ко груди обнажённой прижав опасливо да сдвинув колена вплотную. — Он обещал… что сегодня никто не придёт… — «Он обещ-щал»! — передразнил Асмодей с неприязнью, покачав головою, вскинул руку правую резко, за горло архистратига сжал до боли, во кровать его с силой вдавив; схватился Гавриил за запястье тощее руками обеими, воздух ртом ловя отчаянно, скорбно, освободиться устремился, брыкаясь, да коленом попытался зарядить архидемону в место причинное злобно. Но смекнул Асмодей, посторонился, рывком ноги ему раздвинув да меж них встав отныне, да горло архангела из руки цепкой не выпустил, лишь ближе подался, нависнув вплотную над пленником. — Как же ты меня бес-сиш-шь! — выплюнул он в лицо Гавриилу ядовито. — Прис-сунуть бы тебе оба разом! Впроч-щем, сходную практику ты уже изведал, с-суч-щка, — он усмехнулся, глядя прямиком во глаза архистратигу измученному, что в ответ на него смотрел горестно да со злостью явственной, тяжкой. — Не присунешь… — процедил Гавриил хрипло, злобно. — Ты же шавка его послушная… Без приказа и шагу не можешь ступить… — Не прис-служка ли гос-сподня укор мне брос-сает этот? — съязвил Асмодей с насмешкою, колено левое вперёд пошибче выставил, упёршись им во матрас да освободив сим левую руку. — Н-на, дрянь! — и грубо, резко, усердно, засунул два пальца когтистых в рот Гавриилу хрипящему, до горла самого, бередя когтями вострыми глотку; вытаращился архистратиг бедный, давясь да хрипы издавая булькающие, заметался под змием бешено, тягая руки его прочь за рукава пиджака белого судорожно да махая беспомощно крылами, заплакал и вовсе, в позывах рвотных корчась под смехом сдержанным Асмодея жестокого; а змий помучил так архистратига ещё с минуту, смеясь ядовито, оскаленно, с желчью злобною во смехе этом, да и отпустил засим резко, отнял руки, отёр левую об одеяло брезгливо, наблюдая, как кашляет Гавриил неистово кровавыми каплями, на боку скорчившись да зажмурившись горестно. — Ты ж-жалок, — бросил Асмодей неприязненно, возвышаясь над архангелом кашляющим. — И щ-што он в тебе наш-шёл? Успокоился понемногу Гавриил, дыша тяжко да ликом в подушки бессильно уткнувшись, но ничего не ответил, в комочек сжавшись под взором змеиных очей; а Асмодей отвернулся, сел с краю, стукнув глухо каблуками туфлей пижонских о мягкий ковёр, облокотился о колена тощие, спиною будучи к архистратигу отныне, и сидел так время некое, пальцы когтистые в замок сцепив да опираясь о них подбородком. Отдышался Гавриил постепенно, приподнялся чуть, упираясь во кровать руками слабыми, взглянул мельком на Асмодея задумчивого, к изголовью засим отполз, спиною крылатой прислонился там бессильно, устало, руками себя обхватив да подтянув поближе нагие коленки. — Я знал его другим, — заслышал вскоре архистратиг притихший, поднял голову, поглядев на Асмодея растерянно, да уразумел тотчас, что о Бельфегоре идёт ныне речь. — Он по-иному тогда улыбался, — продолжил змий, пред собою задумчиво глядя. — На Небесах это было, до падения нашего общего. Мы тогда…не дружили особливо, но общались. Дома наши по соседству стояли. Он Господством был…а я — Властью. В квартале для чинов мы жили, и видал я нередко, как во саду возится он со своими отпрысками, на скамье сидя. Они бегают, визжат, снуют вкруг него… А он смеётся. — Во гласе змия усмешка горькая засквозила отчётливо, безрадостная, печальная и вовсе. — В мире наземном никогда не смеялся схоже, какой бы шуткой я ни блистал в разговоре. Я не шутник, но нарочно выискивал. Чтоб вновь услышать столь счастливый смех. Помолчал Асмодей малость под внимательным взглядом Гавриила безмолвного, затем продолжил после вздоха глубокого: — Но глуп он не был, нет, напротив всегда то было; да потому, когда воззвал Сатанаил к народу ангельскому с речами мятежными, без раздумий заступил он в союзники, возглавив ряды наипервые, ибо жаждал лучший мир соделать, для жены, для детей, для прочих. А я… пошёл за ним следом. И пал потому лишь, что о́н пал. На Небесах, впрочем, и мне не было места. Добивавшийся титула Власти, лишь получив титул сей, уразумел я, что от власти там нет ни черта. Ибо все мы там были рабами, скотом господним. Туда не ходи, это не молви, иное не мысли… Да клонись, клонись всё ниже пред Господом, прославляя его святость мнимую. Что за жизнь… — Асмодей усмехнулся презрительно. — Лишь парад несвобод. Асия, Йецира, Брия… Ацилут, мыслю я, тоже… Мир наземный, мир Небесный, иные… Да всё это в единой клетке… Просто где-то рукою подать до прутьев, а где-то подольше придётся пройтись. А свободная воля — такая же клетка точно. В себе мы заперты сами да всю жизнь ищем к замку ключи. И вновь замолчал Асмодей на минуту, и раздумывал над словами его Гавриил, взгляд опустив, покамест не заговорил змий снова: — Господином наипервым обязаны мы совращать человека с пути праведного. Да затем лишь, чтоб учился человек нам отказывать, волею становясь сильнее да умнее разумом. Но знаешь, что меня в нём пугает… и влечёт одномоментно? — обернулся Асмодей вдруг к Гавриилу. — В… Бельфегоре, — пояснил он ровно, глядя во глаза архистратигу задумчивому, да засим и ответил сам: — Он развращает люд человечий не потому, чтобы пользу принесть установленную… А потому, что развращать ему нравится, плодить окрест сию разруху да зло. Он… упивается сим. Аки вином из бокала стеклянного. И от этого…дрожь берёт. Помолчал Гавриил растерянно, затем подал голос хриплый мрачно: — Нафига… ты мне это рассказываешь? Усмехнулся Асмодей, на него в ответ глядя, да сказал: — Потому что тебя, архистратиг, пугает и влечёт это так же. Опустил Гавриил взгляд снова, и время некое сидели они в тишине обоюдной, покамест не молвил архангел ровно: — Знаешь, что я заметил? Поднял взор Асмодей молчаливый, посмотрел на него внимательно, сдержанно. Хмыкнул Гавриил задумчиво да ответил засим: — Ты шипеть забыл да слова растягивать. Смешался Асмодей, обомлел, растерялся, чуть отстранившись назад да округлив на пленника очи змеиные, жёлтые, да затем обозлился, выдал злобно: — С-сейч-щас тебя рас-стяну, пас-скуда! — а после встал разом да и вышел поспешно вон, хлопнув чёрной деревянною дверью. … Ворвался Асмодей раздосадованный, злой, во комнату свою персональную, во спальню, убранством богатую, закрыл за собою дверь, спиною к ней прислонился, голову запрокинув да вдохнув глубоко, сердито. Не шибко великою была сия опочивальня в размерах, прямоугольною, с обширной кроватью посередь да изголовьем у стены дальней, что напротив двери прямиком. Слева — шкаф с одёжею, резные креслица, справа шкаф иной, вширь больший, да и в целом, были сия комната шибко похожа на ту, где Гавриил почивает вынужденно, — то бишь, на бельфегорову спальню, — но в длину поболе, окон пара, а не одно, да дверь тёмно-зелёная не посередь была, как там, а левее. Но наипервое отличие в том заключалось, пожалуй, что во спальне сей, как и в кабинете Асмодея рабочем, было шибко да ощутимо… холодно. Постоял так Асмодей с минуту, утихомирить стремясь раздражённое сердце, а когда подуспокоился, обиду на архистратига наблюдательного отпустив с изрядным усилием, ко шкафу слева подошёл неспешно, раскрыл деревянные дверцы, о чём-то всерьёз задумавшись, с вешалки вычурной халат засим снял атласный, белый, до колена длиною, с воротом да с отливом сероватым из-за ткани особливой. Костюм с себя сбросив, накинул Асмодей халат сей на плечи угловатые да тощие, поясом обвязался задумчиво, во зеркало взглянул невольно, что на дверце во всю длину изнутри присутствовало; не в облипку был халат сей на стане его гибком да стройном, мешковато сидел, обширно, обнажая сим грудь худую с сегментами змеиными посередь; оправил Асмодей халат пошибче, воротник огладив по всей длине, да опустил взгляд очей жёлтых, крупных, лишь пуще погрузившись в воспоминанья о прошлых веках.

***

Открытые окна, выходящие на стеклянные сады, Освещают эту маску улыбкой, что я храню на губах, Так как для тебя я хотел бы разорвать оковы, Которые тебя сжимают, Но ты прекрасно знаешь, я увядаю, Это наша судьба. © Dernière Volonté — Toujours

Опосля погибели Бельфегора во Небесном пламени, стёршем пятиградие содомское с лика тверди земной, искал Асмодей архидемона усердно по мирам Пекельным, рванувший за ним немедля, едва лишь сам в огне том сгинул, далече бывший тогда от блудилища. Упорный да уверенный в помысле, нашёл змий товарища вскоре, да вместе они засим из Пекла устремились выбраться, дабы в мир наземный вернуться вскорости. Пекло… Миры несметные, тысячи планетарных твердей, глубинные, тёмные, далёкие от Господа, от центрального Светоча, столь, что нет там никоего Света, лишь Тьма Рогатая, Нечистая, в черноте непроглядной бродит, во грязи да по норам шастает, в пустынных землях, каменистых, иных да всяких, клубится в пропастях да себя же порою сама пожирает неистово; нет жизни иной в сих мирах, хладно там непомерно, неуютно, жутко, лишь вулканы одни, выдающиеся из тверди громадами, обогревают лавою жгучей, проистекающей по землям на километры внушительные, в расщелинах да разломах магму таят первозданную, подле коей снуют твари рогатые зверями дикими. Да зачастую и впрямь лишь звери одни окрест наблюдаются, неразумные, нагрянуть да истерзать вечно жаждущие; отсель приводит Сатана своё воинство, царящий над всяким из миров сих страшных, да коли попадает сюда кто иной, рогатый, пернатый, человечий, — осторожным надобно ему быть отныне на пути обратном, до пещер подземельных, нутро планетарное с иными связавших коридорами жаркими: ибо тотчас устремятся до пришельца нечистоты зверские, чудища рослые, змеи триглавые да бесы прочие, наружностью жуткие, кровожадные, дикие, да растерзать вознамерятся скопом, и сколь бы ни возрождался засим несчастный, воедино сбираясь обратно, — всякий раз терзать его будут звери рогатые, неустанно да вечность и вовсе. Оттуда-то и поспешили вернуться обратно Бельфегор да Асмодей расторопные, бесстрашные пред ликами зверскими, ибо сильнейшие их стократно; рассекали вдвоём они чудищ оскаленных когтями вострыми, не хуже их в оскалах собственных жуткие, да во схватках попеременных и достигли пещер подземельных спустя время некое, исчезли в недрах каменистой тверди, — а чудища не пошли за ними, сновать остались окрест снаружи, ибо не было в подземелья им ходу, лишь немногие в мир людской умудрялись порою выбраться. И долгий путь проделали архидемоны по планетарным недрам, прежде чем выбрались из тверди земной в мире людском, знакомом; отверзлась комьями поверхность земли плотная, руки сильные из почвы немедля вырвались, загребли когтями по песку каменистому, перепачканные грунтом да глиною, да и выбрался наружу Бельфегор растрёпанный, уставший, от натуги оскаленный да неопрятный шибко, ибо несметное количество слоёв тверди Асии преодолел он от средины самой; смирив когти чёрные, поднялся он на ноги, руками опершись оземь, а за ним из лаза проделанного Асмодей вылез гибко, ловко, тогу, белую некогда, окинувший взглядом досадливым. Встали они так, дыша тяжко, отряхиваться безуспешно принялись, усердно оттирая с одежд глину настырную, липкую, да плюнули вскоре, от песка недовольно отфыркиваясь, огляделись затем. — И где это мы? — вопросил Асмодей напряжённо. — Ни ч-щерта не узнаю́ окрес-ст. Нахмурился чуть Бельфегор, взором пристальным окинув окрестности, да завидели вдруг товарищи пахаря некоего, мужика человечьего, во поле обширном да близко, таращился земледелец на пришельцев дико, схватившись за древко лопаты да к себе прижав инструмент боязливо, вниз полотном. Оказалось, посередь дороги стоят архидемоны нынче, а слева да справа поля протянулись некие, да незнакома сия местность товарищам, доселе не видана. — Эй, милейший! — окликнул Бельфегор пахаря с ухмылкой уверенной. — Что за места? — Дь-дьяволы… — пролепетал с дрожью в голосе мужик обомлевший, лишь пуще сжался, разглядывая дико перепачканных землёю товарищей. — Бесы!.. — С-слыш-шь, любезный, — подал голос Асмодей, недовольный привычно, взглянул на пахаря надменно очами змеиными. — Отвеч-щай лорду адову, коль вопрош-шает тебя! — А? — не уразумел тот, едва ли живой со страху. — Что за земли ты пашешь, труженик? — усмехнулся Бельфегор снисходительно. — Так это… — мужик отёр нос рукою зачем-то. — Галло-римские! Сын Августа Божественного царит здесь! Император наш великий, Тиберий! Взглянул Бельфегор на Асмодея сдержанного, тот в ответ на него посмотрел, плечами чуть дёрнул растерянно, покачав головой, — дескать, чёрт пойми тут, кто таков вышеназванный. Повернулся тогда Бельфегор к земледельцу вновь да и спросил с нажимом, ровно да просто: — Где Содом? — Содо-ом?.. — протянул мужик удивлённо. — Библейский?.. Так это… Уж сотни лет как сгинул! Если и был, конечно… Прицокнул Асмодей языком с досадою, поглядел на обернувшегося к нему Бельфегора, прошипел недовольно: — Это с-сколь ж-же мы проторч-щали в Пекле? — Н-да-а… — задумчиво протянул архидемон в ответ. — Века минули… Изменился мир. — Вы… это… — заслышали они засим несмелое, воззрились на пахаря разом. — Заплутали? — вопросил тот уже посмелее, рукою махнул налево. — Я городов то знаю немного, но туда вон — там Аквилея имеется, но пройтись до неё придётся… А вон туда, — направо указал, на рога во лбах незнакомцев с любопытством таращась, — Там другое всякое… Лугдунум где-то, центр… Лютеция, к примеру, что на Секване… — Лютеция? — заинтересовался вдруг Бельфегор, изогнул бровь чёрную. — Она, она, — закивал утвердительно пахарь. — Паризиорум которая! Недурной городок торговый! Бывал там единожды, чудное место! Эт вон туда, — вновь махнул он рукою на север, на дорогу, вперёд уходящую. — Далековато пешими… А вы откуда такие? — вопросил засим с интересом, всё прижимая к себе черенок лопаты боязно, понизил голос невольно. — Из Ада, да?.. Так он есть всерьёз?.. Хмыкнул Бельфегор с ухмылкою мирной, наблюдая любопытство несведущего пахаря, да засим и ответил хитро: — Есть, родный. Бойся. — Да и направился прочь неспешно, оправляя измятую тогу, туда устремился уверенно, где град торговый ему обещался; оробел пахарь бедный, растерянно глядя вслед Асмодею гибкому, что немедленно поспешил за Бельфегором, извивая хвост змеиный, длинный, — и долго ещё стоял так во поле обширном да с лопатою во руках, наблюдая, как удаляются всё пуще два силуэта рогатых пришельцев. — Ты зач-щем ему про Ад-то с-соврал? — поинтересовался Асмодей тем временем, поравнявшись с товарищем да глядя на него очами жёлтыми, круглыми. — Он же вопрош-шал о конкретном мес-сте. У люда, я с-слыхивал, веруют, будто ес-сть где-то таковое ч-щис-стилищ-ще, где за грехи мы с-сживаем с-со с-свету, для каж-ждого выдумав пытку. — А я не соврал! — усмехнулся Бельфегор беззаботно, вперёд устремив взор лукавый. — Ведь есть Ад и впрямь. Только не под землёй, как люд мыслит… а на земле прямиком. Там, где живёт человек. Мир наземный — то чистилище истинное, святых от грешных отсеивающее да на выходе кого куда раскидывающее. Грешил? Невеждою жил да зверем? Да родиться тебе по-новой, с изначалу устремляясь в путь! А сумел при жизни духом возвыситься — идёшь дале до высот последующих. А человек всё уразуметь не может, выдумывая какие-то байки. — Ну… — Асмодей повременил чуть, наблюдая, как вьются по ветру да в такт шагам власы архидемона длинные, усеянные ныне комьями глины мелкими, да иное спросил затем: — А щ-што ты делать отныне будеш-шь? С-столь веков минуло и впрямь… — Разузнать надобно то, что за столетия эти случилось в мире. Изучу, изведаю, да далее дело своё продолжу, в мире новом освоившись прежде. — Яс-сно… — Ну, а ты? Помедлил Асмодей с ответом, раздумывая о чём-то с беспокойством тайным, а после сказал негромко, сбавил ход, остановившись засим и вовсе: — С-слуш-шай… Остановился и Бельфегор, обернувшись на змия спокойно, поглядел на него вопросительно. Тот шмыгнул носом змеиным, рукою отёр с него песчинки мелкие, скривился, на длань взглянув, ибо уразумел, что размазал по лику глину, да опустил руку тотчас, на Бельфегора поглядел как-то странно, молвил: — Позволь с-с тобою мне быть в твоём деле. Изогнул бровь чёрную Бельфегор с интересом, заслышав заявление этакое, поразмыслил малость, да засим и кивнул непринуждённо, ответив ровно, чуть ли не равнодушно: — Ну будь. Едва не расцвёл в улыбке Асмодей, извечно сдержанный, да тотчас смирил её, спрятал, опустив слегка голову, и поспешил за Бельфегором далее, когда возобновил тот путь свой, отправившись по дороге каменистой, песчаной, вперёд, и во глазах Асмодея внимательных как прежде был он велик да статен, на то несмотря, что вымазан нынче в земле да глине, что лик его перепачкан неопрятно, а власы длинные меж собою спутались; уверенно вперёд шагал он, гордо голову держал рогатую, рукою чинно за пояс придерживаясь, и глядел на него Асмодей всю дорогу, чуть позади да подле идущий, да взгляда почему-то отвести всё не мог, жгучесть странную ощущая в груди, таковую же, что и прежде разгоралась подобно, когда наведывался змий к Бельфегору в блудилище, да когда совместно сражались они супротив чудищ пекельных, — о, сколь велик был Бельфегор в этой ярости, сколь красив был, раздирающий руками живую плоть!.. — Поговорим… о чём-нибудь? — подал голос Асмодей в итоге, неловко как-то, сдержанно. Взглянул на него Бельфегор мельком, хмыкнул мирно, кивнув: — Ну давай. О чём? «О чём угодно…» — пронеслось в голове у змия немедля. Но озвучил в ответ он иное: — Ну-у… Не знаю… А до града далече?.. …Долго ли, коротко ли, но добрались архидемоны, ныне незримые для человечьего глаза, до града Лютеция, что на Секване расположил свой чертог; опосля сожжения возведённый из камня, не шибко великим покамест был город сей, две улицы центральных, окромя прочих, протянули чрез него свой путь — кардо максимус и декуманус, в век современный обрётшие имена иные; виллы всяческие вдоль улиц рядами выстроились, иные строения некие, народ ходил разнообразный окрест, и шли архидемоны поначалу средь люда этого, разглядывая житие местное, — да остановился вскоре Бельфегор посередь одной из улиц, руки раскинул довольно, весело, обратился вкруг себя бодро под взором Асмодея сдержанного, обведя град неизвестный сим жестом широким, воскликнул с восторгом: — Град Лютеция! О, что за град! Великое будущее ждёт его, знаю!..

***

…Отчего он так смолвил? Что узрел? Отчего столь приглянулся ему тогдашний, неразвитый, скудный, зачинающий житие Париж*?.. Ухмыльнулся едва заметно Асмодей своим мыслям, ко шкафу подошёл иному, полами халата атласного на ходу покачивая, бар открыл засим встроенный, в бокал стеклянный вина плеснул некоего, но так и не отпил, замер невольно, держа бокал во руке когтистой, ибо воскрешались из памяти уж иной век да события, не дающие покоя мыслям.

***

— С-смотри, куда прёш-шь! Ос-слеп?! — Просим прощения, господа!.. Глядел Асмодей взором недобрым, злобным, во след удаляющейся троице, усилием воли сдержавший порыв искренний опрокинуть неловкого во драке наземь; облачённый в рубашку вычурную, во чулки, облегающие тесно ноги тощие, стройные, да с накидкою тёмно-коричневой на плече левом, стоял змий вспыльчивый, прожигая взглядом уходящих прочь, покамест не окликнул его глас степенный: — Пошли. Чего взъелся-то? Повернулся тогда Асмодей, отвратившись от раздражителей прочь, на Бельфегора поглядел засим; стоял тот полубоком, опираясь о трость золочёную, солидный, статный в наряде роскошном, — в одёже чёрной, длинной, нисходящей подолом да мантией до земли прямиком, с узорами бордовыми кое-где; на голове архидемона берет крупный сидел чуть наискось, перо бордовое, внушительное да пышное сбоку его на ветру подрагивало, изгибаясь до плеча самого; чинно стоял Бельфегор, за пояс рукою придерживаясь, глядел на Асмодея мирно, и власы его чёрные всё ещё длинными оставались в век нынешний, но укорочены были пошибче да выравнены, аки дань моде местной. — Да с-слепош-шарые ходят! — ответил змий на вопрос архидемона, устремляясь за ним далее, и гулко застучали каблуки обувок их модных по мостовой городской каменистой. — А ес-сли б тебя с-сш-шиб и вовс-се? — Ну не сшиб же, — ухмыльнулся Бельфегор мирно, вышагивая меж горожанами чинно, что рогов во лбах сей парочки не видели напрочь, как и лик Асмодея змеиный. — Всё-то шипишь ты, родной. — Да ес-сть резон… — повращал Асмодей очами с досадою злобной, покамест всё ближе подходили они вдвоём к замку али дворцу некоему, что впереди уж виднелся за домами жилыми, серокаменный, красивый наружностью, с синеватой черепичною крышей. — О, щ-што за век! С-смердит с-сей град немыслимо, аки пёс-с издохш-ший! Ты разве не чуеш-шь? — обвёл змий рукою окрест, зажав себе нос показательно. — От вс-сякого вонь здес-сь! Да кто и вовс-се с-сказал им, что омовение — грех от лукавого? — Брезгливый ты, — глянул на него Бельфегор весело. — Век-другой — и переменятся взгляды. Человек непостоянен да скор. А за невежество обыкновенно расплата непременно следует. — О, быс-стрее бы… — покачал головою Асмодей, поглядел затем на дворец. — Напомни, на кой ч-щёрт мы в Лувр тащ-щимся? — Король пригласил меня к себе, по дружбе. Познакомился с ним на днях, да увлекли его мои рассуждения о науках оккультных. А когда я о семи искусствах свободных блеснул познаниями, изумился он искренно, по плечу меня хлопнул да и молвил, дабы непременно я к нему наведался. — Познакомился… И где ж то было? — На спектакле, близ Нотр-Дама. — И кто ж-же ты у нас-с нынч-ще? — Граф Бургундский. Фыркнул Асмодей со смеху сдержанно, взглянув на Бельфегора гордого, ухмыляющегося с насмешливым прищуром, поинтересовался: — А звать как? Едва ли и сам не прыснув от смеха, ответил архидемон лукаво, перо бордовое всколыхнув рукою с нарочитой небрежностью: — Бельфегорио. Согнулся Асмодей натужно, не выдержал, рассмеялся резко, ядовито, ехидно, вопросил засим, обратно выпрямившись да взглянув на товарища с насмешкою: — Вс-серьёз? У люда нет в обиходе такового имени! — Иного не смог выдумать, — усмехнулся Бельфегор беззаботно. — Пёс его знает, кто там царит в Бургундии этой. — Так прознают же, что бреш-шеш-шь. — Скажу, что тайный консул какой-нибудь. Что сделать может мне человечишка? В надпространство отойду незримым — обыщется, не найдёт, коль даже рядом стоять вплотную буду. — На кой и вовс-се понадобилос-сь тебе лезть к королю зримым? Помолчал Бельфегор поначалу, вперёд глядя под взором Асмодея внимательного, а после ответил спокойно: — Со скуки. Отвёл взгляд от него Асмодей, под ноги глядеть задумчиво принялся, покамест всё ближе подходили они ко дворцу Луврскому. — До века двенадцатого вот было раздолье, — добавил засим Бельфегор, пристукивая тростью золочёною в такт шагам. — Помнишь, как девок брали прямиком на улицах? Всякий себе позволял, кому не лень. Знал тогда человек толк в удовольствиях истинных. А сколь веков минуло с тех пор? Пара? Романтику вдруг обнаружили, высокие открыли чувства. Заведую я домами публичными многими, и процветает дело моё, да только ранее… весь мир… — архидемон поднял голову пуще, на небосвод поглядел пасмурный задумчиво, странно, будто с вдохновением неким да с печалью одномоментно, — …был единый публичный дом. Впрочем, — он опустил взгляд, вновь на дворец устремив спокойно. — И поныне он таков, да таковым и останется, сколь бы веков ни минуло. Просто меняет свой облик под стать временам, но суть его — одна на века. Ничего не ответил Асмодей на это, подумал минуту-иную, подле товарища шествуя, затем спросил: — А как знакомца-то твоего королевского звать? — Да чтоб я помнил, — хмыкнул Бельфегор равнодушно. …Король Франции встретил их во покоях собственных, в опочивальне уютной, роскошной да богатой немыслимо, не шибко обширной, но и не тесной отнюдь; в одёжах вычурных, до полу ниспадающих волнами, с короною златою на голове, во кресле резном отдыхал он, книгу спокойно почитывая, когда оповестила его прислуга о приходе гостей долгожданных, появившись на пороге покоев почтительно. — Ох, друг мой! — воскликнул король, отложив книгу на столик подле да поднявшись с кресла навстречу рогатой парочке; в летах был мужчина сей, не худ, но и не в теле, власы тёмные его до подбородка длиною были, бороды не носил он, лишь щетина темнела на лике, а накидка богатая сидела наискось, ниспадая на руку правую. Встал король с кресла резного, узрев Бельфегора уверенного, прошедшего во покои чинно, и поклонились они друг другу вежливо, почёт сим поклоном выразив. Асмодей в том примеру товарища с недовольством последовал, чуть позади него стоя. — Гостиные мне не по нраву, — признался засим король, жестом плавным сесть предложив гостям желанным во креслица подле, три их было посередь да чуть правее, близ столика деревянного на ножке единственной. — Здесь уютнее стократ. Но как же зовут спутника вашего? — осведомился монарх, когда опустились втроём они во кресла эти, Бельфегор ближнее к королевскому занял, устроившись в нём вальяжно да трость золочёную положив на колена, а Асмодей чуть подалее сел, в кресле следующем, на подлокотники возложил руки сдержанно. — Асмодеус, — ответствовал Бельфегор невозмутимо, с улыбкою лёгкой да обычной. — Сколь престранны имена ваши, — покачал головою король с интересом. — Латынь, — объяснил архидемон беззаботно. — В наших семьях она в почёте. — О, понимаю! — изумился монарх с уважением; Асмодей едва ли не фыркнул вновь, но тотчас отёр нос рукою, сдержавшись да вид изобразив таковой, будто пылинка то в нос угодила. — Вина? — предложил тем временем король дружелюбный, подавшись неспешно ко столику да бутыль винную взяв аккуратно. — Вы очень любезны, — склонил голову Бельфегор с ухмылкой. — Для гостя желанного не жаль и большего… — мужчина разлил вино по бокалам златым, вручил товарищам, засим продолжил, ко спинке кресла спокойно откинувшись да бокалом во руке обведя окрест: — Чудесное место! Столь недавно ещё было лишь крепостью, но распорядился я быстро, облагородил, ибо чую, дворцом быть сему зданию, уж больно оно мне по нраву. Библиотека моя здесь отныне, знаете? В ней тысяча книг! — похвастался король гордо, но засим пояснил: — Ну, подле того. Счёту не вёл. — И всю тысячу читывали? — изогнул бровь Бельфегор лукаво. — Д-да, — вздёрнул король подбородок непринуждённо, отведя взгляд, вина отпил из бокала златого; слукавил, видать, но впрочем, невеждою не был он, и впрямь изрядно начитанный. — Моё почтение! — протянул архидемон со столь нарочитой горячностью, улыбку насмешливую едва ли сдерживая, что тотчас уразумел Асмодей, наблюдающий за ним под шумок, насколь смешит товарища персона сия королевская, и быть может, не в монархе конкретном и дело-то, ибо извечно ни к кому не относится Бельфегор серьёзно, хоть простолюдин пред ним, хоть наипервый управитель мира — всё одно, во глазах багряных и первый, и второй лишь плебеи, лишь неразумные подножные черви. Но на кой и вовсе пришёл сюда Бельфегор нынче, в таком разе, да с каким резоном ведёт с королём беседу сию? «Со скуки» — раздались из памяти слова бесстрастные. О, верно! Развлечение это, не более… Впрочем, для того, кто живёт вечность, в момент некий всё лишь игрою становится детской. И живущий сей прекращает что-либо ценить, и свою жизнь, и… чужую, всем на свете уже пресытившийся. Глядел Асмодей на Бельфегора солидного, чинного, болтающего с монархом бодро да вино попивающего из бокала златого, перстнями на пальцах позвякивая, глядел да уразуметь всё старался: коли столь натурально умеет архидемон смеяться, когда не смешно, да улыбаться столь дружелюбно, когда равнодушен, — как и вовсе тогда отличить, где с тобою лукавит он, а где всерьёз искренен?.. А может, тогда лишь он искренен… когда смотрит…вот так? Лишь миг назад всего-то улыбался Бельфегор в разговоре с монархом, вещая нечто беззаботно, легко, но засим, усмехнувшись в ответ на хохот короля громкого, остро́тою некоей вызванный, отвернулся чуть архидемон, как прежде сидящий во кресле да трость пред собой на коленах держащий, от монарха взор отвратил, устремив его в сторону да будто бы в даль незримую, и столь печали немыслимой узрел Асмодей внимательный, притихший во креслице подле, столь тоски неизбывной, сдержанной, тягостной, увидал во глазах багряных, что мурашки по спине его пробежали немедля, ибо что же должно сердце живое в себе таить, дабы зрить с таковою мукой?.. Лишь миг некий длился сей взор серьёзный, тягостью сердечной исполненный, переменился засим, исчез, ибо вновь оборотился Бельфегор к королю с улыбкою, но мига сего краткого хватило Асмодею пристальному, за каждым вдохом, каждым шагом, каждым жестом товарища следящему очами змеиными, хватило, дабы впериться взглядом в тоскую сию тяжкую да навеки закрепить в своей памяти. — Он вот-вот придёт! — услыхал засим змий глас короля, очнувшись от раздумий тягостных. — Познакомить я вас весьма жажду. О, да вот же! Обернулся Асмодей ко двери да и узрел, что прошёл во покои мужчина некий, седой, но статный, тощий да бледный, что смерть сама, в чёрное облачённый да с крестом деревянным на шее; склонил голову инквизитор почтительно, молвил: — Чем услужить вам могу я, Ваше Величество? — Да брось, услужить! — махнул рукою монарх. — Уважь короля своим обществом, Святейший! Да садись, садись! Познакомься! Граф Бургундский, Бель…э-э… — он замялся, поведя рукою в сторону Бельфегора, взглянул на него растерянно. — Бели… — Бельфегорио, — склонил тот голову с ухмылкою, глядя на инквизитора внимательно, кивнул на Асмодея затем. — Асмодеус, мой спутник. — Премного приятно, милорды, — поклонился ему судья, присаживаясь во кресло напротив. — Да сколь…необычны имена ваши, — добавил он, изогнув бровь сдержанно. — Латынь, — повторил Бельфегор уже сказанное, разглядывая священника с интересом, что, как и прочие, рогов во лбу его напрочь не видел. — Родители увлекались наукой. — Науки — вздор, — бросил инквизитор презрительно, отвернувшись. — И впрямь, не надо быть учёным, чтоб девок в огне жечь. Повернулся судья к Бельфегору насмешливому обратно, взглядом скептическим смерил, произнёс с подозрением: — Что-то я не наблюдал вас в Бургундии. — А я и не объект для наблюдений ваших, — улыбнулся архидемон с достоинством. Хмыкнул инквизитор уязвлённо, сказал засим: — Я жгу не девок — отродий дьявольских! У меня на бесовщину глаз намётан! — В самом деле? — протянул архидемон лукаво. — Любого чёрта замечу издали да от человека отличу со взгляду! — Похвальное умение! — Бельфегор состроил важную мину, в ладоши хлопнув пару раз размеренно, чинно. — Дано не всякому! — Благодарю, — кивнул судья уже более мирно, не уразумев издёвку. — И что же, нет здесь, средь нас, чертей? — осведомился адов лорд с интересом, облокотившись о подлокотник да подбородок рукой подперев. — О, нет, — помотал головой инквизитор, окинув присутствующих взглядом серьёзным, строгим. — Лишь господ достопочтенных наблюдаю я пред собой. — Прелестно, — заключил Бельфегор со смешком да воздел палец к потолку торжественно: — Вы, монсеньор, есть наше великое будущее! Ничего поначалу не ответил судья, лишь раскраснелся польщённо, взгляд потупив да запыхтев со смущённой улыбкою, засим выдал, рукою скромно махнув: — Да будет вам, Ваше Сиятельство! — Вот, молвил же тебе я, — встрял король бодро, кивнув. — Благороднейший сэр! Предобрейшей души человек! Хмыкнул едва слышно Асмодей сдержанный, наблюдая, как восторгаются Бельфегором монарх с инквизитором наперебой, да помыслил задумчиво: «Неужто и впрямь не видят болваны эти, что он над ними глумится попросту? Видать… — поглядел он на короля, по плечу архидемона приятельски хлопнувшего, на инквизитора, что, польщённый похвальным эпитетом, скепсис смирил да улыбался отныне лже-графу любезно, — … всерьёз человек столь падок на похвалу, что в упор лукавства лести не видит?» Но нет, бельфегорова лесть — то инструмент тонкий немыслимо! Извечно поражался Асмодей тому, сколь мастерски умел Бельфегор расположить к себе собеседника всякого, самоуверенностью, улыбкой, словом, — импозантный, харизматичный, солидный, не оставлял он равнодушным никоего встречного, и всякий бес подчинённый уважал его искренно, рабом покорным пред ним стелился, а всякий гость поминал его словом щедрым, надёжным нарекал да почтенным. И лишь во кругах лордов адовых Бельфегора стороной обходили. Ежели встретят где — здороваются, конечно, однако дружбы тесной никто с ним не водит, да и коли уж выйдет так, что разговор с ним завяжется, — особливо не откровенничают, говорят лишь по делу, а порою глаза прячут странно, избегают встречаться взглядом с очами его багряными. Лишь Асмодей никогда не отводил взора в ответ, ежели смотрел на него архидемон, — но ценна ли для него их дружба? Да ежели какая опасность, так же на помощь товарищу Бельфегор бросится, как бросился бы тот к нему?.. — …А прибыл я ко дворцу прямиком после казни, — вещал тем временем инквизитор, попивая вино из бокала златого да глядя на собеседников серьёзно. — Ведьму изловили! — Опять? — хмыкнул Бельфегор, наблюдая за судьёй, уж захмелевшим изрядно, ибо не единственный бокал успел осушить он за время минувшее. — Которую по счёту за день? — Да лишь тре-етью! — отмахнулся тот непринуждённо, разглядывая злато бокала под взором короля любопытного, коего тоже хмель крепко взял, заалев на щеках румянцем. — И откуда их лезет… — протянул архидемон с насмешкою, покачав головою рогатой. — Вот и я не могу помыслить! — развёл руками инквизитор, изумившись нетрезво. — Прут и прут!.. — От женщин все беды! — встрял король, покивав. — Опьяняют чище вина!.. Голова потом, ох, дурная!.. Да все помыслы в корень уходят!.. — На кореньях и держится древо, — усмехнулся Бельфегор беззаботно, взглянув на монарха лукаво. — Ай, лиса-а-а! — погрозил ему король пальцем хитро. — Ай, лиса! Что говорит! А ну, как на духу давай королю своему: дама сердца есть? Не ответил поначалу Бельфегор, призадумавшись будто да всё вина подливая в бокалы собеседникам исподтишка, с улыбкою коварной то на одного, то на второго поглядывая под возгласы монарха: «А? Есть?», да затем и вскинул голову гордо, возвестил с апломбом, о подлокотник опершись небрежно: — А, положим, есть! Хлопнул король рукою об руку, поглядев на инквизитора торжествующе, что взором, от хмеля мутным, смотрел на архидемона усердно; сощурился судья, головой чуть встряхнув да поморщившись, ибо двоилось уж пред глазами заметно, да всё в лоб лже-графа сквозь прищур вглядывался, ибо чудилось ему неявно, что сквозь рябь во глазах рога козлиные, тёмные, то появятся там на миг, то исчезнут. — Чертовщина какая-то… — пробормотал он в итоге. — Да какая ж тебе чертовщина? Любовь! — ответствовал король немедля, к Бельфегору оборотился снова: — И кто такая? Из наших? Да из на-аших! Самый сок, поди, выбрал-то, а? — он опрокинул залпом очередной бокал, не обратив и внимания, как вновь наполнился тот с расторопной руки архидемона. — Да покорил ли уже? — А в этом, Ваше Величество, помощи вашей смею просить я ныне, — улыбался ему Бельфегор хитрый. — О, проси! — замотал головою монарх убедительно, уверенно. — Проси, лиса! Для друга, для семейства грядущего, грех не помочь!.. — Пусть придёт она сюда, — глядели на окосевшего очи багряные, пристальные. — Да кажу я ей чертоги сии роскошные. По залам свожу да комнатам, вещая, сколь король наш велик да премилостив, благословивший союз наш будущий да лишь к благому страну направляющий. — Да-а, да-а, — кивал монарх одобрительно, осушая седьмой бокал. — А когда крики засим вы заслышите, — добавил Бельфегор в полголоса, подавшийся к королю поближе да вина подливающий вновь. — Не спешите тревожиться. Ибо так восхвалю я вас искренно, воцарив в вашу честь союз. Поглядел на него король осоловело, в упор, ибо в близи шибкой были их лики, икнул засим, вздрогнув кратко, да и поднял бокал ввысь, смолвил: — О, романтика!.. Влюблённое сердце — душа поэта!.. Веди, кавалер, свою даму!.. Усмехнулся Бельфегор довольно, отстранившись обратно, повернулся засим к инквизитору неспешно, взглянул на него с ухмылкой надменною. И обомлел судья тотчас, глаза выпучив да во спинку кресла вжавшись, ибо воззрились на него сквозь муть да рябь очи багряные, пронзительные, жуткие, да рога изо лба окончательно вылезли, выдались резко, загнулись назад. Захрипел инквизитор от ужаса да и обмяк во кресле, в обморок немедля отправился. Уставился на него король с удивлением, на Бельфегора засим посмотрел. — Устал, видать, за ведьмами бегать, — ответил архидемон с насмешкою. — Пусть поспит. …А «даму сердца» таинственную шибко долго ждать и не пришлось-то, ибо приглашена она была Бельфегором, что называется, загодя, — накануне дня нынешнего, будто ведал уже архидемон, что даст добро король на визит сей, будто уверен был столь в себе да грядущем. «Дама сердца?» — размышлял Асмодей скептично, наблюдая, как проходят во дворец Бельфегор да незнакомка прелестная; впрочем, да что незнакомка? Во платье чёрном, под стать эпохе, с власами того же цвету, да с причёскою, всем привычной, шла подле Бельфегора Лилит прекрасная, высокая, стройная, и рогов её витых никто из местных не видел, лишь главы на красоту женскую непременно оборачивались вслед. Но когда «дамой сердца»-то Лилит соделаться Бельфегору успела? От силы раза два али три за века минувшие они друг с другом виделись, ну иль чуть поболе, не ведётся ведь счёт сим разам, — но всё одно, шибко мало сих встреч было, дабы собщаться-то поближе, а уж и вовсе немыслимо, чтоб чувства некие заимел архидемон к Лилит! Неподступная, великая, шла она гордо, покачивая округлыми бёдрами, и вещал всё Бельфегор ей нечто, жестами плавными обводя окрест, покамест по коридору дворцовому направлялись они куда-то под взглядом Асмодея внимательного; змий следом неспешно вышагивал, руки скрестив на груди, вдоль стен неторопясь прогуливался, покамест не махнул ему рукой Бельфегор, обернувшись с ухмылкой лукавою. Сощурился Асмодей задумчиво, прибавил ходу, наблюдая, как заходит сия парочка во знакомую комнату, в опочивальню королевскую прямиком, в коей, однако, ни короля ныне не было, ни инквизитора, прилёгшего доселе в обморок. — Располагайся, милая, — заслышал змий, появившись в дверях; остановился он близ входа, ко стене прислонившись плечом, да склонил голову чинно в ответ на взор Лилит, что присела во кресло резное; кивнула ему архидемоница сдержанно, ногу на ногу возложила гладко, глядя, как разливает Бельфегор вино по бокалам златым, присев во кресло напротив с улыбкою. — Я, однако, не разумею всё ещё, — произнесла Лилит спокойно, облокотившись о подлокотник элегантно да особливо и не глядя на архидемона, — По коей причине затеял ты сию встречу. — Ну как же! — протянул ей Бельфегор бокал винный любезно. — Мы же оба Верховные, а едва ли друг друга ведаем! А общим народом владеем, аки король да королева людские! — Сравнение неуместно, — жестом плавным отстранила Лилит бокал златой от себя. — Король да королева есть пара супругов, а мы лишь лорды во главе легионов. — Но разве и не престранно оное? — изогнул бровь архидемон с ухмылкою, попивая вино чинно. — Мы главенствуем над таким народом! Любовь да усладу несём в этот мир! — Особенно ты, — хмыкнула Лилит, взглянув на собеседника мельком, взмахом ресниц взор воздев на него да отведя засим прочь. Усмехнулся Бельфегор с любопытством, наблюдая за этакой грацией, бокал новый осушил залпом умело, молвил, голову склонив на бок лукаво да пером бордовым вздрогнув в такт: — О, ты обо мне столь мало ведаешь, дорогая… Как и прочие наши. Но отчего-то за меня уже всё решила. Я не свят! Но кто? — он обвёл рукою окрест. — Кто свят из нас, милая? Когда не свят и сам Господь Бог! — Зачем позвал ты меня, красноокий? — посмотрела на него Лилит со скепсисом. Хмыкнул Бельфегор, облагородив бокал уж третий, молвил ровно: — У тебя ведь очи того же цвету. Но почему-то в них глядеть не чураются. Нагнулась чуть к нему архидемоница, повела элегантно плечами да ответила на это серьёзно: — Потому как багряность их иным исполнена. — Поведай? — предложил ей архидемон бокал златой. — Мне нет резону тебе откровенничать, — и вновь отказалась Лилит от предложения жестом. — Страшишься чего-то? Что же сделать могу я с твоей откровенностью? — Испоганить, как всё, до чего ни дотронешься. Сощурился чуть Бельфегор, прежде дружелюбный да беззаботный, и углядел Асмодей в этом прищуре угрозу тихую, неявную покамест, но опасную да верную тяжестью. — Да брось, — смолвил архидемон ровно, глядя на Лилит надменную да не сводя с неё взгляда тяжёлого этого. — Испоганить? Я влюблен в этот мир, отчего же мне его очернять? — Мне вот что любопытно, — посмотрела на него дева вновь. — Коль молвишь ты, будто зла от тебя нет никоего, так назови же тогда, что несёшь ты в сей мир? Помолчал Бельфегор с минуту, глядя в очи женские, прекрасные, но ныне хладные да неприступностью жгучие, да затем и ответил чуть растерянно как-то, — видать, от хмеля, объявшего рогатую голову: — Любовь!.. Хмыкнула Лилит с возмущением сдержанным, наблюдая растерянность эту, да тем временем ёкнуло во груди у Асмодея молчаливого, у двери стоящего, сжалось сердце невесть по какой и причине, покамест глядел змий очами жёлтыми на лик Бельфегора смятённого, эмоцию таковую столь редко позволяющего себе и вовсе. — Любовь? — покачала головою Лилит. — О, ясно… И впрямь несчастен ты, красноокий. Я… слыхала о твоей трагедии. Видать, на разум повредился ты точно, павший наземь с высот Небесных. — Я в уме, дорогая, — растерянность тяжестью вновь сменилась. — Так всякий твердит безумец. — Коль разумеешь ты мою тягость… — изогнул бровь Бельфегор, четвёртый бокал осушив залпом да чуть подавшись к архидемонице с ухмылкой, — …Быть может, да окажешь мне помощь любезную? — Какую? — поглядела на него Лилит напряжённо, враждебно. — Женой будь моею отныне! — уверенно бросил Бельфегор захмелевший, схватившись за подлокотники кресла да прожигая деву взором жутким, пристальным. — О, Матерь демонов, зачни мне ребёнка! Троицу! Осемь! Шесть сот! Воцарим над миром легионы пущие да низвергнем Господа с трона!.. — Так, — порешила Лилит, кивнув возмущённо да прихлопнув ладонями по подлокотникам, поднялась поспешно с кресла, посторонившись Бельфегора разгорячённого. — Я не желаю боле с тобой разговаривать. Не нужно было и соглашаться мне на визит сей. Ты не в уме, — она направилась ко двери уверенно, махнув Асмодею, дабы прочь отошёл. — И слушать бредни твои я не желаю… — А ну!.. Стоять!.. — вскинулся вдруг Бельфегор разом, подался к уходящей резко, за бёдра обхватил руками сильными со смехом коварным, грубым, на себя рванул деву нескладно. — Пусти!.. — тотчас запаниковала Лилит, отпихиваться усиленно принялась, да шум они подняли знатный, креслице резное со столиком собой свернули, покамест пятился Бельфегор ко кровати роскошной, архидемоницу за собою подтаскивая да зажимая её к себе в объятиях жарких, и билась та точно горлица во силках прочных, с ужасом руки грубые от себя отстраняя да на помощь взывая истошно. — Ну!.. Ну!.. — уговаривал её Бельфегор жадно, в улыбке скаля клыки звериные. — Ну зачни мне ребёночка!.. Сколь демонов вышло из чрева твоего, милая?.. Что ж тогда ты страшишься?.. О, зачни! Зачни мне ребёнка!.. Прими моё семя, красавица!.. Сколь же прыти!.. Ну что же ты такая строптивая?!.. — Пошёл ты к чёрту! — прорыдала Лилит, противясь неистово рукам его сильным да вырываясь прочь безуспешно. — Пусти! Пусти!.. Да не шибко и долго продлилась сия битва, не сумел Бельфегор захмелевший дотащить Лилит до кровати обширной монаршей: локтем вострым в глаз правый дева ему зарядила, размахнувшись в сей панике бешено, и выпустил тогда Бельфегор добычу из рук, зашипев от боли лютой да схватившись за лик в сей муке; да тотчас и рванула Лилит прочь, в подоле платья нещадно путаясь, Асмодея от двери оттолкнула да выбежала в коридор, рыдая; там в окно она прямиком сиганула, да крыла перепончатые разом расправила, что прежде незримыми прятала, взмахнула сими крылами да и сгинула прочь во всполохе, будто и не было её здесь отродясь. Вывалился из проёма дверного Бельфегор пьяный, в погоню бросившийся, да уразумел сразу, что сбежала добыча с концами, остановился, к косяку привалившись устало, с усмешкою, растрёпанный малость да раскрасневшийся от хмеля крепкого; вышел за ним Асмодей сдержанный, поглядел на товарища с беспокойством: из глаза его правого кровь да чернота странная ручьями по щеке лились, ибо расплылся во стороны зрачок багряный, на несметное множество меньших распался, что по сфере глазной разбежались немедля, закрутились меж собой беспорядочно, белок почерневший заполоняя собою быстро. — Удрала? — объявился вдруг из-за угла король, от алкоголя не отошедший покамест, рукою за стену придерживаясь, подошёл к Бельфегору участливо. — Ага, — ответил тот кратко, прикрыв глаз ладонью невозмутимо да глядя в окно мечтательно. — Сорвалась, рыба!.. — с досадою воскликнул монарх, прихлопнув рукою о колено. — Не оценила любовной искренности!.. — Отпустите меня, Ваше Величество… — подал голос инквизитор внезапный, нетрезвый, из-за угла всё того же высунувшись. — У меня эта… служба!.. — Иди, — махнул ему король небрежно, добавил засим: — Да боле не потребляй столь неистово, итак точно мертвяк бледнючий!.. — Мне Господом самим разрешение!.. — вскинул судья голову гордо, удаляясь по коридору прочь да заплетаясь ногами в рясе. — Гадалка предрекла мне намедни… Да не ведьма, не ведьма! Наша!.. Что на свете этом сто лет проживу я, не менее! А то и сто с лишком, вон как!.. — Вот свезло-то, да? — оборотился король к Бельфегору. — Хотел бы я столь прожить!.. — Завтра помрёт, — бросил Бельфегор равнодушно, зрачками множественными из-под длани глядя инквизитору вслед, глазом левым же в окно смотреть продолжая одномоментно. — А? — не уразумел монарх сквозь хмель, растерявшись. — А ты пей поменее, а то мудрости твоей не видать за алкогольною вонью. Не таким тебя изображает народ. — Пойдём уже, — встрял Асмодей, узрев, что надоело Бельфегору прикидываться; под руку левую взял он его заботливо да и повёл по коридору прочь под взором короля смятённого, поглядывая на товарища задумчиво да придерживая любезно, когда спотыкался тот ненароком, объятый дурманом хмеля. — Давай рванём в пригород? На природу, — предложил Асмодей в итоге, спустя минут пять молчания обоюдного. — Ос-сточ-щертела вонь ч-щеловечьей грязи. С-сей град с-смердит зловонием с-скверны. Не надоело тебе ею дыш-шать? — Не надоело… — ответил Бельфегор ровно, с улыбкою лёгкой, печальной, подле змия тащился он неустойчиво, прикрывая рукою глаз раненый, гордо стремился держать рогатую голову, да под ноги себе смотрел между тем. — Мой излюбленный запах… — ухмыльнулся он с горечью странной. — Град Париж… Что за град!.. Обитель мечты да любви!..

***

Если ты умираешь, пей мою кровь,

И ешь моё сердце С солью и перцем, Съешь моё сердце — И живи вновь!

© Ногу свело — Съешь моё сердце

Опомнился Асмодей резко, взглянул на бокал во руке, халат засим оправил небрежно, погонял вино в бокале задумчиво, накреняя его во стороны. Вскорости опосля того происшествия и сместил Сатана Бельфегора с должности прежней, отобрал суккубов с инкубами, и более средь них Верховным архидемон называться не мог, нравом-то инкуб истовый, но титулом совсем иной. Поуменьшились его легионы, нечисть прочая осталась на службе, да и по сей день не уразумеет никак Бельфегор, чем провинился он настоль пред Дьяволом. Не стал Асмодей вкушать напиток алкогольный в итоге, отставил бокал на полку бара обратно, ибо из памяти эхом отчётливым всё ещё звучало неистовое, больное, горячное: «О, зачни!.. Зачни!.. Зачни мне ребёнка!..» Отвратился Асмодей от бара встроенного да из спальни вон куда-то направился, неспешно, задумчиво брёл по коридорам полумрачным да тесным, а вскоре и достиг двери нужной. Помедлив подле двери сей малость, постучал Асмодей спокойно, и едва прозвучало в ответ «Да?» одобрительное, раскрыл змий дверь сию тёмную да в проёме остановился молча, опершись о косяк плечом. Узрел он кабинет деловой, во тонах махровых да мрачных, и полумрак здесь царил обыкновенный, освещался лишь канделябрами вычурными. Напротив двери прямиком — окно, справа диван бордовый, обширный, ковёр непременный на полу возложен, а слева, с приходу, — стол массивный из древа тёмного, статуэтками да иным уставленный, и сидит Бельфегор вальяжно за столом сим во кресле, во руке левой сигару дымящуюся держит он, поминутно к губам подносит, а правою в ноутбуке внезапном печатает что-то задумчиво, что на столе стоит раскрытый, чёрный. Помимо сего компьютера, документы разнообразные по столу сему были раскиданы, подле углов покоились стопками плотными, но и стопки сии не шибко опрятно в единстве своём смотрелись, неровные да небрежные; документацией всяческой обыкновенно и вовсе Асмодей предпочитал заниматься, у коего сие получалось отменно, в отличие от Бельфегора, что и сам нередко с лукавой улыбкою пододвигал к товарищу очередной листок, да на вопросы о том, на кой тогда и вовсе оно всё надобно, ответствовал, что всякий синдикат серьёзный «документацию» ведёт непременно, у люда он сие подсмотрел, «Надобно так», — молвил. — Не спится? — бросил Бельфегор с ухмылкой привычною, даже не взглянув на гостя нежданного, ибо и так уразумел да почувствовал, кто стоит там во проёме безмолвно. Хмыкнул Асмодей неопределённо, наблюдая очами змеиными за работою товарища, вопросил затем: — Что делаеш-шь? — Рост акций отслеживаю на биржах фондовых, — ответил тот, затягиваясь сигарою да глядя в экран ноутбука. — За новостями мировыми наблюдаю. Своего человечка вот думаю порекомендовать в президенты Англии… Впрочем, быть может, предосторожность излишняя. Вельзевул наблюдает за Лондоном. — Хм. Моя не нуж-жна помощ-щь? — У тебя выходной. Я и сам управляюсь неплохо. — Не с-страш-шиш-шься, ш-щто ос-серчает Дьявол? — кивнул Асмодей на ноутбук. Да оттого вопрос таковой он озвучил, что технологии да электронику человечью пользовать запрещено было Сатаною железно, — объяснил тогда Дьявол, что от пути истинного совращают людские придумки, и ежели узрит он телевизор, компьютер али телефон мобильный в обиходе у лордов адовых да у иных рогатых товарищей, то кара засим немедля последует страшная; впрочем, порой исключения допускал он отдельные, оговаривал, что ежели личность управляет технологией, а не напротив, то за это не будет кары. Никто не разумел особливо, что означает изречение это, да посему в мир электроники людской никто и не совался обычно, и лишь одного знал Асмодей на момент данный, у кого бесстрашия хватило преступить закон дьяволов строгий: Бельфегора. Да столь самоуверенным, столь бесстрашным был Бельфегор воистину, что с ноутбуком сим наблюдал его Асмодей чаще подле кафешек людских местных, за столиком каким-нибудь под тентом, — сиживал архидемон беззаботно, ноутбук раскрытый возложив на колена, да не рогатый для люда окрестного, одетый обыкновенно, в костюм да пальто, но ко всему прочему — в шарфике тонком да в берете набекрень, во французском; солидный, представительный, будто директор какой, по нраву он был девчонкам-официанткам местным, и покамест работу он вёл в ноутбуке, таскали ему официантки кофе в кружечках аккуратных да белых, смущённо хихикая, когда улыбался Бельфегор им в ответ лукаво, импозантный своею наружностью. Да оттого в город с ноутбуком он хаживал-то, что не особливо и работала в надпространстве сия электроника, барахлила подчас, а ежели насчёт сетей виртуальных да всемирных, — в мирах тонких, хоть и ближних ко зримому, не шибко складною была связь подобная, хоть телефонная, хоть иная схожая. А подле кафешек городских Бельфегор вай-фай ловил. — Да что он может соделать мне? — ответил архидемон на вопрос Асмодея со смешком сдержанным. — Убьёт? Из Пекла я уже путь ведаю. А отнимать у меня особо и нечего боле. Опустил Асмодей взгляд задумчиво, ибо защемило чуть в груди опосля слов последних, и минуту-иную тишина царила в кабинете полумрачном, слыхать лишь было, как пальцы грубые кнопками ноутбука щёлкают, перстнями златыми позвякивая. Да засим и спросил Асмодей тихо, странно, будто с неловкостью некоей, воздев на товарища взор печальный: — Поговорим… о чём-нибудь? Отвлёкся Бельфегор от экрана, прекратив печатать, взглянул на змия с интересом растерянным, ухмыльнулся засим, на спинку кресла вальяжно откинулся, затянувшись сигарою терпкой. — И вновь эта фраза, — хмыкнул он мирно, спокойно, глядя на товарища во халате откровенном, атласном. — Сколь веков уж минуло, а всякий раз она неизменна. Что ж, давай поговорим. О чём ты хочешь? Смотрел на архидемона Асмодей очами жёлтыми, круглыми, во проёме дверном стоя да руки скрестив на груди, гибкий станом, широкоплечий, тощий, сдержанный, и не понять было по лику его нечеловечьему, обыкновенно недовольному будто, что за эмоция царит в его сердце при этом; наблюдал он с минуту, как дымится во руке Бельфегора сигара внушительная, как выдыхает мужчина дым сизый с ухмылкою привычной, надменной, глядя в ответ на товарища очами своими багряными, — да всё никак не решался смолвить ответ единственный, царящий в мыслях да в сердце тягостно: «О чём угодно» — Вс-сё разумееш-шь там? — вопросил Асмодей в итоге, на ноутбук указав кивком. — Вполне, — пожал плечами Бельфегор. — Не всякий раз, правда… Но свыкся. Затейлива человечья придумка. Гений современного века! — он захлопнул ноутбук, поближе подавшись, взял его, вернувшись в положение прежнее, продемонстрировал товарищу с ухмылкою. — Ума не приложу, как и вовсе человек до сего домыслил! Сколь много мудрёности в этом, умения, мысли пытливой! Глядишь, коробочка да и всё тут. Ан нет, целый мир во коробочке той! Великий разум его изваял!.. Но урони, — архидемон отвёл руку в сторону да и выпустил ноутбук непринуждённо; пал компьютер на пол с грохотом под удивлённым взором очей змеиных да жёлтых. — И сломается вдребезги, — договорил Бельфегор, не спускавший в то время с товарища взора лукавого. — Хрупкий столь же, сколь и жизнь человечья. Хмыкнул Асмодей на это, ничего не сказал. — А люд бы в ужас пришёл неподдельный, — продолжил Бельфегор с насмешкою. — Когда б такое я при нём соделал. Я видел, это их новый Бог, — он повёл рукою в сторону ноутбука разбитого, голову на бок склонив. — Они ему́ ныне молятся. Кивнул змий в ответ, наблюдая за товарищем молча да хвостом тощим плавно покручивая. — Фигово, — прокомментировал он в итоге сдержанно. Бельфегор усмехнулся, заслышав такую оценку, затянулся самозабвенно сигарою. — Люблю таковые ночи, — сказал он в итоге, запрокинув голову ко спинке кресла да глядя в потолок задумчиво. Нахмурился чуть Асмодей, не сводя с него взгляда внимательного, спросил: — Каковые? Помедлил Бельфегор с ответом, сжимая в пальцах сигару дымящуюся, да произнёс затем в полголоса: — Тихие. Ничего не ответил змий, лишь голову опустил слегка, глядя на товарища пристально. — Слышишь?.. — изогнул бровь Бельфегор, наблюдая потолок полумрачный. — Ни звука. Спит чертог мой покойно. Любо смотреть мне на него на спящего. Всякий спящий столь невинен да мил, будь то праведник наипервый али самый наижуткий грешник… Неразличимы лик убийцы да лик святоши, когда забрала их сонная нега. Сокровенное есть в этом нечто. Такая тишь… И невдомёк несведущему, коль прислушается, что в одних комнатах пленники несметные, истерзанные, почивают нынче, а во других мучители их спят спокойно. Никоей разницы… — отвлёкся Бельфегор от размышлений тоскливых, на Асмодея поглядел лукаво. — Подай, родной, — велел он змию, рукою поведя во сторону ноутбука павшего. — А с-самому ч-щего? — хмыкнул Асмодей скептически. — Уж лень нагнутьс-ся? — Ну ты же друг мне, — улыбнулся архидемон хитро. — Будь любезен. Вздохнул змий с досадою, выпрямился, оттолкнувшись плечом от стены, прошёл засим вкруг стола, засунув руки во карманы халата, — и лишь нагнулся Асмодей подле кресла, чтоб поднять ноутбук поверженный, как схватил вдруг его за горло тощее Бельфегор лукавый, на себя рванул, повернув ему голову; захрипел змий, на колена припав ко креслу, воззрился на товарища растерянно, встревоженно малость, да прямиком в очи багряные посмотрел он невольно, что в близи немыслимой горели нынче. — Ещё раз тронешь Гавриила без моего ведома, — произнёс Бельфегор ровно, с угрозою тяжкою в голосе, прожигая друга взглядом жутким да горло его нещадно сдавливая. — Накажу. Разжал архидемон жестокий захват свой, вновь ко спинке кресла спокойно откинувшись да затянувшись сигарою крепкой, и закашлялся Асмодей хрипло, опираясь о подлокотник да согнувшись в кашле болезненно; да засим вновь ожесточился взор очей его змеиных, жёлтых, поднялся с колен он, на Бельфегора беззаботного глядя мрачно, подался к нему бесстрашно, в подлокотники когтями вцепился да развернул разом кресло к себе с архидемоном вместе, вперился в лик товарища взглядом злобным, нависнув над ним да вблизи. — Ты мне друг, разумеетс-ся… — прошипел Асмодей в лицо Бельфегору лукавому, оскалившись с угрозою явственной да извивая хвостом змеиным. — Но не хозяин. Иных пугай, а я тебя не с-страш-шус-сь. И точно так ж-же иных хватай за горло. За с-своё я буду грызтьс-ся до с-смерти. — Прям загрызёшь? — изогнул бровь Бельфегор с ухмылкою, без страху глядя в очи змеиные да круглые. — Не с-сомневайс-ся, — прошептал Асмодей ядовито, ещё пуще приблизив к нему жуткий лик да изогнувшись дугою хищной. — Или вс-серьёз изведать хочеш-шь поцелуй моих клыков? Лишь пуще улыбнулся Бельфегор коварный, запрокинул рогатую голову плавно, шею сим обнажая пуще, да ответил, руками разведя во стороны: — Целуй. Обмер Асмодей при слове этом, растерялся будто, глаза округлив пуще прежнего, взор смятённый опустил на обнажённую шею товарища. — В тиши такой… — добавил Бельфегор в полголоса, глаза закрыв чувственно да сжимая в пальцах сигару дымящуюся, с коей пепел сизый хлопьями мелкими на ковёр ниспадал бесшумно, — …никто не услышит стона. В жар странный бросило Асмодея и вовсе, румянец явственный взял зелёные щёки; отстранился змий прочь от товарища, таращась на него люто, засим запахнул халат пошибче смущённо под его взглядом, прикрылся странно, рукой прижав снизу, да и ринулся вон из кабинета сего, шагом быстрым направился прочь. А Бельфегор поглядел ему вслед с насмешкою мирной, беззлобной, оправил галстук да ворот рубашки небрежно, развернул кресло ко столу обратно да за ноутбуком чрез подлокотник нагнулся. …Ворвался Асмодей во спальню свою озлобленно, оскаленный, раздосадованный, разбитый, дверь захлопнул за собою с треском, к шкафу слева оборотился яростно да и двинул кулаком со всего маху, так, что треснула деревянная дверца. «Целуй. Целуй. Целуй», — всё стучало в висках оглушительно, пульсировало в голове вскружившейся; опёрся змий злобный о шкаф бессильно, лбом во дверцу уткнулся, кулаки сжав отчаянно, да так и стоял время некое, дыша шумно чрез оскал звериный да зажмурив змеиные очи. — С-с-сука… — прошипел он в итоге единственное, не разжимая клыков стиснутых. Сколь многих замучили они вместе до смерти? Запытали скольких куражу ради? Сколь многих совокупили парою, насмехаясь над чужим страданием? Ежели кто нападал — бились плечом ко плечу… Задумки хитрые измышляли совместно… Два лорда, два управителя, два босса… Извечно вместе, вместе, вместе… «Я разумею твои чувства» Под хохот короля французского смотрит Бельфегор вдаль с тоской неизбывной во взгляде. «Я разумею твои чувства» Перепачканный грязью да глиною, идёт Бельфегор по дороге, за пояс рукою придерживаясь, вперёд уверенно смотрит с привычною лёгкой ухмылкою. «Я разумею твои чувства» Схвативший за лацканы пиджака белого, таращится Бельфегор в упор очами багряными, жуткими, шипя сквозь оскал речь озлобленную. «Они не смотрят тебе во глаза…» Растёкся зрачок багряный, множеством предстал подобных, роем мошек во глазу, истекающем кровью да тьмою, разбежались зрачки по белку, друг об друга расплющиваясь, и всякий зрил от прочих отдельно, да во всяком — взгляд чудовища дикого. «…а я вовек не отведу от них взгляда» «Потому что ты мой» «…друг» Отдышался Асмодей малость, упирающийся лбом во шкаф, открыл глаза засим, выпрямился, глядя недовольно, мрачно, на испорченную деревянную дверцу; прошёл к окну он неспешно, на ходу скрипку белую забрав с одной из тумбочек, возложил на плечо себе, подле окна встав задумчиво, коснулся смычком струн натянутых да и заиграл мелодию красоты немыслимой, глаза закрыв да чуть хмурясь. Тишь стояла во блудилище современном окрест, глухо было нынче на этажах несметных, и работал Бельфегор время некое в тишине гробовой сей, глядя в экран ноутбука, разбитого прежде, а ныне чудом целого вновь; но затем отвёл взгляд архидемон в сторону, ибо заслышал скрипку протяжную, но торжественную да отрывистую одномоментно, и была сия композиция известною средь люда человечьего, но ныне звучала быстрее да резче, нежели оригинал; не шибко отчётливою доносилась скрипка до сего кабинета, но уразумел Бельфегор, ухмыльнулся, откинулся на спинку кресла вальяжно, затянувшись сигарою терпкой. — Прокофьев, «Ромео и Джульетта», — произнёс он себе под нос, глядя пред собою задумчиво да выдыхая невесомый дым. — Моя любимая.

***

И снова скрипки запоют устало, И пляшут тени будто бы в огне. Кем бы ты ни был, что с тобою стало, Не так уж важно ни тебе, ни мне. И все безумства хороши, Как будто флаг, твой красный бант. Не мелочись, швыряй гроши, Воды и хлеба дай, официант! © Пикник — Кем бы ты ни был

…Глубоко за полночь было уж, когда закончил Бельфегор с делами да из кабинета куда-то направился неспешно, с собою захватив ноутбук чёрный; в иной коридор пришёл архидемон вскоре, ко двери деревянной, ведущей во комнату некую; уже издали заприметил он, что все десятеро рогатых соглядатаев, коих поставил он сторожить сию дверь, рассредоточились вкруг беспорядочно да беззаботно нахрапывают, кто сидя да лёжа, а кто стоя и вовсе, ко стене привалившись спиною. Покачал головой Бельфегор со вздохом сдержанным, переступая чрез бесов дрыхнущих, до двери так добрался, порешив не будить блаженных, за ручку взялся засим да и вошёл в невеликую комнатку. Закрыв за собою дверь плотно, взглянул Бельфегор на кровать, что посередь стояла да у стены изголовьем; в темноте кромешной одеяло белело расстеленное, и горкою вздымалось этакой, холмиком, шевелилось чуть, да сквозь ткань плотную едва различить возможным было, что мелькает там свет фонарика включенного. Хмыкнул Бельфегор мирно, приблизился ко кровати вальяжно, за одеяло взялся да приподнял с улыбкою; Машу тотчас узрел он, сидела девчонка на коленках, фонариком светя пред собою, а вкруг неё листы бумажные были разложены да карандаши цветные вдобавок. Подняла Маша голову тотчас, качнув обширными красными бантиками, на Бельфегора воззрилась растерянно. — Чего это ты там делаешь? — улыбнулся архидемон ей ласково, но тон сей омрачился мгновенно видом очей багряных, горящих в темноте жутко. — Рисую, — буркнула Маша недовольно, наведя на него свет фонарика, в коем тотчас сузились в щёлку зрачки змеиные. — Что же рисуешь? Похвастайся! Хмыкнула девчонка сердито, порылась в груде листов да засим один выудила, показала Бельфегору, повыше подняв; и узрел архидемон с интересом, что на рисунке портрет его изображён непосредственный, и чудовищен лик портрета, оскал жуткий пасть исказил собою, а очи вытаращенные огнём горят красным аки два фонаря уличных. — Это ты, если что, — пояснила Маша скептически. — Какая прелесть, — прокомментировал сие творчество Бельфегор с улыбкою, не оскорбившись нисколь, лишь брови чёрные напряглись на миг как-то странно. — Ничего прелестного! — отвернулась девчонка, бросив рисунок в груду общую, села затем, коленки обхватив руками. — У нас в садике один мальчик рисовал похожих монстров постоянно, говорил, как будто они ему снятся каждую ночь и пугают. Над ним смеялись, а воспитательнице было всё равно на его жалобы. А однажды наступил тихий час, мы поспали все, проснулись… а он не проснулся. Врачи сказали, что у него во сне разорвалось сердце, от страха. А воспитательницу потом засудили, вот. Усмехнулся Бельфегор беззаботно, руку протянул грубую, огладил пленницу по голове, растрёпанной малость; Маша отмахнулась тотчас, вывернулась из-под тяжёлой руки его да в одеяло с головою закуталась. — Где Панда? — донеслось до архидемона глухо. — Отдыхает, милая, — заслышала Маша в ответ, сжавшись под одеялом в комочек да глядя пред собою сердито. — Я хочу с ним увидеться! — буркнула девчонка требовательно. — Он забыл про тебя давно. — Ты врёшь! Ты так специально говоришь, чтобы меня обидеть! — Ну что ты, золотце, разве можно обижать такую прелесть? — Какой же ты противный! — помотала головою Маша с досадою. — Уходи! Зачем ты вообще пришёл? И подарки твои, ну, игрушки, которые мне чёртики каждый день приносят, мне не нужны! — А платьица? Мерила? — И платья не нужны тоже! — А конфеты? Пробовала? — Я ими в чёртиков кидалась, они их и растащили потом! Только я бы всё равно не ела! — А иную еду ты берёшь? — Ну… — Маша замялась, потупилась. — Приходится. Я же умру, если ничего не буду есть. — Вот и славно, — донеслось удовлетворённо в ответ, да шаги засим неспешные послышались, гулкие, ко двери отдаляться начали. — Коль не согласишься мерить платьица, когда приду я в следующий раз… Более еды не получишь. …Едва закрылась дверь деревянная да скрипучая за архидемоном жутким, откинула Маша одеяло в строну, взглянула на дверь внимательно, засим к листам бумажным подалась поспешно, и их разбросала нескладно, ибо один лишь волновал её ныне, тот, над коим корпела она усердно, покамест не пришёл Бельфегор. Отыскав его вскоре, склонилась над ним девчонка, ручку шариковую взяла из кучи карандашей цветных, строчить нечто далее принялась. А листок тот письмом оказался и вовсе, не рисунком, и минут этак пять пыхтела над ним Маша, фонариком строки подсвечивая, засим закончила, села, перечитала написанное внимательно. «Дарагой Божынька! — гласило письмо сие. — Если что, я всигда в тебя верила, даже когда мама сказала, что ты сволоч и что тебя нет. Это она не со зла, просто тогда папа от нас ушол, ей было плохо. Не сердись на неё, ладно? Лудше послушай. Есть такой ангел, его зовут Панда Гавреил, я и он очень хорошо дружим, то есть он мой лудший друг. Но произошла беда: нас поймал какойта уротский дядька с рогами, это диемон, ты наверное знаеш. Он нас у себя теперь держит, и он увёл кудато Гавреила, я его уже очень долго не видила. Божынька, мне кажется, с ним случилось чтота плохое!!! Пожалуста, огромное пожалуста, спаси Гавреила!!! Ну и меня тоже конечно. Сделай так, чтобы гадкий демон умер! Убей Убивать это плохо, поэтому просто накажи его, пожалуста! И спаси Гавреила!!! Он же очень хороший, ты знаешь его? Нельзя чтобы он страдал! Пожалуста, если сам ничего не можешь сделать, пришли помощ! Я не могу выйти из комнаты, меня сторожат чёртики! В окно тоже никак не вылести, там чтото нипонятное! Надеюсь ты получишь моё письмо и поймёшь, что без тебя Гавреил пропадёт!!!!!!!!!!!!!! С увожением, Маша». Перечитав письмо да порешив, что написано весьма доходчиво, свернула Маша листок в самолётик нескладный, пригладила, слезла засим с кровати, подошла к окну на цыпочках, дабы не услыхали сторожа за дверью, да форточку приоткрыть попыталась, едва ли до неё дотягиваясь. Но не поддалась форточка, сколь бы ни пыжилась Маша, щеколду отодвинуть силясь. Тогда рамы ковырять принялась девчонка упорно, да в итоге и нашла лазейку, щель приоткрылась меж рамою, таковая, в которую наверняка бы прошёл лист бумажный. Подпихнула тогда Маша в сию щёлку самолётик свой, пригладив его предварительно, но не до конца вытолкнула, прежде ко кровати вернулась поспешно, линейку схватила, да линейкою этой и выпихнула прочь письмо, так, дабы с силою оно оттуда вылетело. Вздохнула Маша засим, постояв подле окна с минуту, да после ко кровати прошла, листы бумажные в альбом вернула, карандаши собрала в груду, да так на краю это всё и оставила, а сама спать легла одиноко, закутавшись в одеяло печально, но с надеждою уверенной в сердце.

***

Закрыл Бельфегор за собою дверь чёрную, задумчивый ныне, нахмуренный, ко креслицу прошёл резному, положил на него ноутбук, ко кровати подошёл засим, остановился слева спокойно. Гавриил спал уж давно, измученный да уставший немыслимо, на боку правом лежал он, в комочек невольно сжавшись, одеялом по пояс накрытый, скорбный ликом даже будучи спящим. Да оттого пробудился он спустя миг, что Бельфегор прилёг к нему справа, прежде пиджак лишь с плеч скинувший да приобнявший архистратига бережно. Открыл Гавриил глаза сонные, голову чуть приподнял да и обмер тотчас, оробел, сжался пуще, узрев пред собою рубашку бордовую с галстуком да улыбку лукавых уст. — Ну-у, — будто утешил его Бельфегор, ко груди прижал крепче, второй рукою обвив за талию. — Не дрожи. С делами управился… вот и пришёл. Уткнулся Гавриил перепуганный в грудь архидемона ликом, таращась во ткань бордовую, да дрожал мелко под рукою горячей, оглаживающей по талии мягко. — Что снилось тебе? — осведомился Бельфегор любезно, глядя на архангела мирно. — Д-да… — выдавил тот глухо, сбивчиво. — Х-х*рня какая-то… — Ну ладно… — ухмыльнулся архидемон нежно да лишь пуще навалился на Гавриила собою, всё далее запуская руку. — Иди ко мне… — прошептал он вожделенно, жарко, приникая устами к дрожащей шее архангела. Выдохнул Гавриил судорожно, на спину сим действием уложенный медленно, ощутил, как вдавил его Бельфегор всем весом, целуя жадно да лаская в объятиях, и слёзы мгновенные потекли по щекам архистратига жалобного, задыхающегося под архидемоном статным; тяжко да душно дышать в одночасье стало, шумно хватал воздух ртом Гавриил, изнемогая под поцелуями в шею, стонал тихо, сдавленно, зажатый в объятиях тесных, изгибался смущённо в руках Бельфегора сильного, когда ласкал тот языком нечеловечьим обнажённую грудь его, задевая соски клыками звериными; да всё ниже архидемон спускался, округлость живота мягкого целовал вожделенно отныне, оглаживая дрожащие бёдра, поцелуями сими стремился всё далее, стянул трусы с архистратига умело, — да засим и изогнулся Гавриил во стоне неистовом, шумном, вытаращившись в потолок тёмный дико да глаза закатив опосля, ибо приник Бельфегор бесстыдный устами меж ног да снизу, языком длинным вторгся жадно, стиснув архистратига за бёдра руками сильными, и бередил нутро его чрева влажного, с усладою чувствуя, как изнемогает во руках его Гавриил стонущий, извивающийся аки лань лесная во когтях зверя хищного; и долго ещё ласкал да мучил архидемон крылатого пленника, разнообразными способами вынуждал его стонать неистово, ныне нежный да ласковый пуще, чем доселе, но напористый да страстный как прежде, — а скрипка одинокая, тоскливая, но одномоментно порывистая да решительная, до утра самого звучала переливом нот мелодичных подле тёмного квадрата окна.