Глава 15
21 января 2021 г., 02:44
Нам нельзя терять веру в человечество, поскольку мы сами — люди. © Альберт Эйнштейн.
Ночь провела компания Папы Римского под мостом очередным, в закутке, там, где люд городской не ходил особливо да где бродяги не обосновали ночлегов. К Линкольну возвращаться не захотели, а в гостиницы али места подобные заявиться шибко опрометчивым было бы, ибо вылазка-то сия — «инкогнито»; посему порешил Папа, что дежурить поочерёдно будут, то бишь, один сидит да наблюдает, всё ли окрест спокойно, остальные же в то время почивают без страху, да спустя время некое иным дежурный сменяется, и так по очереди. Отец Закария воспротивился тут же, заканючил злобно, что не будет он заниматься сей чушью, но затрещину крепкую влепил ему Папа Римский сердито, после коей первым дежурить серафима и выставили; сел экзорцист чуть далее ото всех, надулся, руки на груди скрестив, спиною повернулся к товарищам да более не сказал ни слова. Для безопасности пущей налепили на стену знак заклятый, как прежде уж делали, а засим и улеглись подле стены преспокойно, втроём да покучнее друг к другу, дабы потеплее оно как-то было: прежде отец Энрико ко стене подсел, прислонился спиною мирно, руки пред собою сложив, к нему Папа Римский привалился нескладно, запахнувшись во плащ тёмно-коричневый да пуще шляпу на глаза надвинув, а последним монашек Ваня пристроился, поначалу смутился малость, едва подсел к иерарху верховному, а затем и отбросил робость, прижался, голову возложив на плечо ему, да так и остался, смеживший веки да с алеющим на щеках смущением. Без происшествий минула ночь сия неприкаянная под мостом парижским, сменилась постепенно тьма ночная зарёю неспешной, рано рассвело, да не солнечно было сим утром ранним, пасмурно да тоскливо покамест. Да так бы и далее храпел подле стены мостовой Папа Римский, во плечо Энрико уткнувшись да комочком свернувшись тепла ради, ежели б не разбудило его урчание в животе собственном. Открыл он глаза разом, храпеть прекратив, поглядел пред собою время некое, в себя приходя поболе спросонья, а засим шажки тихие позади заслышал вдруг, пошевелился, шурша плащом, обернулся внимательно; да Ваню бодрого узрел он тотчас, остановился подле него монашек, едва увидал, что пробудился верховный иерарх, улыбнулся ему дружелюбно, открыто, поприветствовал вполголоса, дабы остальных не будить: — Доброе утро, отче! Давно ли вы проснулись? А я вон чего! И узрел Папа Римский растерянно, что во руках у отшельника три гамбургера в упаковках покоятся да вдобавок стакан газировки внушительный. Присел Ваня подле понтифика на колена, прижимая покупки ко груди, поведал радостно: — Поначалу сторожил вас, да рассвело уж засим, и я помыслил: надо бы для вас съестного добыть где! Я в котомке вашей отыскал деньги, то ничего? Я не вор, то для вас, отче! Но быстро же высохла ваша поклажа! — Заклята сумка, — хмыкнул Папа с интересом сдержанным, отстранившись от отца Энрико да ко стене прислонившись спиною. Преподобный, что так и проспал всю ночь сидя да с головою опущенной, проснулся тотчас, голову поднял, осматриваясь, заприметил тут же, что с боку иного Закария притулился тесно, рукою обнял товарища поперёк торса да спит, уткнувшись во плечо его ликом. Изогнул бровь отец Энрико с ухмылкою любопытной да засим и отстранил от себя серафима прочь, не резко, плавно от себя отцепил его да ко стене определил небрежно. — Доброе утро и вам, преподобный! — поглядел на священника Ваня, отдал обоим товарищам бургеры, третий пред Закарией положил наземь робко, к Папе Римскому оборотился вновь, возвестил с улыбкою, продемонстрировал стакан газировки внушительный: — Глядите, отче! Ну и ну! Я воды питьевой попросил в магазине том, а на меня взглянули странно да молвили, что таким они не располагают! Я изумился шибко, ибо как таковое возможно, воды родниковой да природной, — и нет! Чем же постояльцев по́ют, чем же восполняют силы? А они мне — вот это… — воззрился монашек на стакан во руке внушительный, чрез полупрозрачную крышечку в содержимое вгляделся, прищурив глаз, засим поразмыслил, открыл да и протянул растерянно: — Сколь престранный напиток… Да не опасен ли? — Ну коли литрами хлебать — откинешься вскоре, — усмехнулся Папа Римский, принимаясь за бургер довольно. — Заботливый ты, дружочек… — одобрил он, наблюдая за монахом мирно. — Да только пёс его знает, отчего ворчит с голоду брюхо, ежели вон, Энрико зимою минувшей выяснил, что опосля эликсира ради жизни вечной нам особливо-то еда и не надобна. Вот что кровь серафимова делает… — Что?! — воззрился на него Ваня, глаза вытаращив. Осёкся Папа тут же с досадою, нахмурился засим, отмахнулся лишь. — Так значит, вы будете жить вечно, отче?! — возрадовался монашек мигом, глядя на иерарха верховного во все глаза. — Чего вопишь, ежели сам-то помрёшь? — не уразумел тот, жуя бургер. — Тебе от моего долголетия ни жарко, ни холодно. Чуть сбавил ликование Ваня, опустил взгляд как-то странно, шею потёр неловко, но не оскорбился он на словеса такие, не опечалился и по поводу смысла их, — с иным помыслом взгляд опустил, отведя уклончиво, но тотчас воздел обратно, ибо молвил Папа Римский нежданное, яство своё докушав да бумажку от блюда сего сминая в комок: — Впрочем, чего уж, и тебя средством нашим напоить можно. Отчего б и нет-то? Не жадные… — Мне немыслимо лестно таковое слышать от вас, — улыбнулся Папе монашек ласково. Тот кашлянул смущённо, ухмыльнулся, запустив комком бумажным куда-то прочь бессовестно, потянулся засим с зевком громогласным, окончательно избавляясь от неги сонной, вопросил: — А себе-то отчего не взял? — Э-э…снедь? — растерялся Ваня, улыбнулся неловко. — Да я… я уже поел, отче! Вот нынче интерес шибкий, что же это такое… — он вновь обратил взгляд на газировку во стакане, собрался с духом, глотнул, да тотчас и вытаращился люто, выплюнул, воскликнув: — Великий Боже, что это?! Вода колючая!.. О, отрава!.. Происки Дьявола, не иначе!.. — Да прям! — усмехнулся Папа Римский, с интересом наблюдая трагедию эту. — Просто газики. Да засим на отца Энрико поглядел он, что трапезничал бургером молча, наблюдая мирно за снующими мимо птицами. — Чёт молчаливый ты, — обратился к нему верховный иерарх. — Не выспался? — Задумался просто, Преосвященный, — улыбнулся ему отец Энрико, взглянув в ответ да сверкнув бликами на очках круглых. — О чём? — О козлёнке моём. Усмехнулся Папа Римский, отвернулся, рукою махнув со вздохом: — Ясно! Можно было и не спрашивать… — А вы и вправду… — подал голос монашек робко, глядя на преподобного задумчиво, — …чета́? Отец Энрико кивнул утвердительно, лишь пуще в улыбке расплывшись. — И вы его… любите? — поднял брови Ваня, глас понизив заговорщицки будто. — Непомерно, — ответствовал священник гордо. Призадумался тогда монашек, взгляд опустив да опираясь о колена руками, а затем произнёс растерянно: — А зачем тогда и вовсе мы все враждуем, коли можно заместо вражды…любить? — Пацифист, что ль? — хмыкнул Папа, подымаясь тяжко с земли тем временем на пару с отцом Энрико. — Мне просто думается… — монашек встал следом поспешно, наблюдая, как чертит преподобный на стене знак поисковой да заклятый по-новой. — Столь в мире войн… Столь в нём вражды, расчёта, жадности да злобы… Отчего так? Отчего столь враждебен человек ко ближнему, даже коли тот ему зла не соделал никоего?.. Неужто есть у них силы на ненависть, что разъедает собою нутро? На ненависть — есть… А на любовь вот нет. На любовь, видать, сил нужно больше стократ. Крепости духа, разумения, мудрости… Щедрости, сострадания, иного да прочего… Лишь сильное сердце рождает из себя таковые. А слабое плодит лишь злобу. Хотя, бывает так, что злится сердце чьё-то неистово да на мир собакою злющей гавкает… Но оттого лишь, что болит немыслимо, кем-то изрядно раненое. А коли заживёт, затянет раны… Быть может, переменится в доброе. — А чё вы меня не будите?! — раздался возглас ядовитый, обиженный; вскинулся с земли отец Закария, о стену опершись да оправляя сутану с пальто, нахмурился засим, на бургер пред ногою воззрился, что так и лежал на земле одиноко всё время. — Это чё? — вопросил серафим недовольно. — Это вам, — ответил Ваня с дружелюбной улыбкою. — Чё там, отрава небось, да? — процедил Закария, взглянув на монаха сквозь прищур. — Вон, как лыбишься! Явно подсыпали, чтоб от меня как от балласта избавиться!.. — Ты, видать, на башку уж окосел от хмеля, — покачал головой Папа Римский, подняв брови густые с презрением сдержанным, постучал пальцем себе по виску. — Меньше выдумок, больше дела! В себя приходи, дале отбудем щас. Поглядел на него отец Закария хмуро, кутаясь в ворот пальто чёрного, вздохнул засим, опустив голову, бургер поднял с земли, нагнувшись, в карман пальто засунул скептично да более не проронил ни слова. Засим, и впрямь отбыли вскоре, вновь повёл товарищей отец Энрико уверенный, наблюдая за соделанным «компасом», Папа Римский вторым во процессии этой шествовал, ворот плаща своего подняв повыше, шляпу на глаза надвинув да оглядываясь окрест внимательно поверх очков конспиративных, тёмных; за ним да подле монашек Ваня поспешал бодро, котомку на плече придерживая, а замыкал сие шествие понурый отец Закария, будто с неохотою за всеми плетущийся да порешивший не потреблять покамест, ибо и впрямь, мало ли что приключиться-то может, ведь на врага идут, не на какую экскурсию! Часов этак пару от утра раннего бродила компания сия по районам ближним, ибо вычислял отец Энрико по «компасу» токи энергетические некие, силу сверял их меж собою да прикидывал мысленно нечто, хмуря брови строгие под взглядами товарищей позади; а когда очутились они на площади некоей, что на острове Сите прямиком, да когда проходили там время некое, хмыкнул преподобный в итоге да и остановился разом подле врат неких, мимо коих шла компания нынче. — Ну чего там? — осведомился Папа Римский, взглянув на товарища поверх очков тёмных, когда обступили все седого священника молча. — Столь мощное средоточие энергии искомой… — подал голос отец Энрико, и обернулись все следом за ним на врата чёрные, златом вычурным богато украшенные, да на Дворец Правосудия воззрились растерянно, на который и указывал «компас». — Дак это ж суд местный! — удивился Папа, разглядывая белокаменное здание. — Хошь сказать, там наши крылатики прячутся? Да будто есть им там место! — И не таких тварюг там видывали, — хмыкнул отец Закария нагло. — Вход свободный, — обернулся отец Энрико на товарищей. — Идти надобно. — А внимания не привлечём? — обеспокоился Ваня немедля, рассматривая Дворец с интересом. — Повсюду ходить там будем, высматривать, неужто равнодушными останутся местные? — Дело говорит парнишка, меня там узнать могут, — нахмурился Папа Римский, на очки указал. — Даже в виде таком! Закария, — оборотился он к серафиму недовольному. — Дуй на разведку! — А чё сразу я?! — заканючил тот злобно, руками раскинув да изогнувшись змеёй ядовитою. — Меня не жалко потому что, да?! — Вот паскуда, да чё с тобой ныне? — не уразумел Папа таковой реакции. — Ранее-то был сговорчивей! — «Ныне»! — хмыкнул отец Закария презрительно, вздёрнув нос да вздрогнув кудрями в такт. — Для тебя, Преосвященный, это и впрямь недавняя новость?! — Слушай, истеричка… — помрачнел Папа Римский, с угрозою во глазах тёмных на серафима глядя, подошёл ближе, ткнул пальцем ему неучтиво в грудь, отчего покачнулся ненадёжно экзорцист тощий. — Свои замашки бабские мне тут не вопи! Мы что тебе, на прогулке какой-то? Коль нежный шибко для похода нашего — обратно вали, домой, там и хныкай! Мне тут не нужны эти сопли! — Вот вечно ты так! — взъелся Закария, руками всплеснув обиженно. — Да тебе на всех насрать, окромя себя! Ума не приложу, на кой и далее я с вами таскаюсь! Что один, что второй, друг друга стоите!.. — Отче! — окликнул вдруг Папу монашек взволнованно. Обернулся к нему верховный иерарх рассерженный, и указал тогда Ваня за ворота чёрные. Да и узрели товарищи тотчас, что идёт преспокойно ко Дворцу отец Энрико улыбчивый, распри друзей порешивший не слушать да к делу приступивший тем временем. — Куда!.. — махнул ему рукой Папа Римский с досадою, наблюдая растерянно, как подымается седой экзорцист по ступеням обширным, сумку с оружием во руке держа. — Ну и ладно, — порешил он засим, засунув руки в карманы плаща сердито, на Ваню взглянул, мотнул головою во сторону Дворца. — Сбегай следом, дружочек. А ну как бед натворит. Кивнул Ваня уверенно, брови сдвинув, да и поспешил нагнать преподобного тотчас, за ним следом во дверях вскоре скрылся. — Вот такие тебе по нраву лишь, да? — выдал отец Закария ехидно, скрестив руки на груди да отвернувшись чуть. — Собачкой послушной на все порученья твои кидающиеся. — Да и впрямь таковые мне милее стократ, — хмыкнул Папа Римский ровно, смерив серафима взглядом суровым. — А ты!.. Тоже мне, цаца! То сам впереди всея лезешь, а то вдруг артачишься, будто обидел кто! — Ты обидел! — Это каким же образом? — И он обидел! — Кто? — Энрико! — А он-то каким бесом успел? — Отстань! — Н-да, дорогуша… Этак, глядишь, тебя мир весь обидел, окажется. — А отчего б и не весь! — Да дался ты ему больно, глиста такая… …Спустя время некое вернулись обратно ушедшие, отец Энрико первым вышел чинно, с улыбкою на устах неизменной, монашек Ваня следом из дверей показался, за преподобным поспешил шажками мелкими, догнать силясь. — Ну чего? — поинтересовался Папа Римский, едва подошли они да рядом встали. — А ничего! — пожал плечами отец Энрико, брови подняв да покачав головою беспечно. — Барахлит, что ли… — на «компас» указал он задумчиво. — Во Дворце мне твердил направление, будто вот-вот цель настигну. Но ни единого нефилима не встретили. Призадумался Папа, нахмурившись, да так покамест и остались они подле ворот стоять, размышляя, что за оказия этакая да как и вовсе разрешить задачу данную. ___________ …- С-слуш-шай… Отвлёкся Бельфегор от документов неких, за столом в кабинете своём сидящий, воздел взгляд поверх очков-половинок внезапных, невесть зачем и нужных-то, ибо зрение у архидемона отменным было; на Асмодея поглядел он нежданного, что без стуку возник на пороге, опосля выходного не в халат одетый, а в костюм свой обычный, белый. — Там подозрительные ош-шиваютс-ся у ворот, — объяснил Асмодей серьёзно, прислонившись плечом к косяку дверному да держа во руке сигарету. — Взгляни. Изогнул бровь Бельфегор с любопытством, бумаги отложил на стол, очки снял, поднялся засим неспешно да к окну подошёл со змием на пару. Взялся архидемон за шнурок занавесочный, жалюзи горизонтальные схлопнул, прежний вид из окна сокрыв, а едва раскрыл их вновь, как другая совсем картина предстала взору, будто кабинет сей в место иное переместился разом, к окнам, что над входом парадным на площадь прямиком взирают. Засунул Бельфегор руку правую во карман брючный, в левой держа сигару дымящуюся, плечом прислонился ко стене вальяжно, Асмодей же встал слева, облокотился о стену гибко, и воззрились вдвоём они на компанию странную, прежде во Дворец Правосудия наведаться успевшую, да, видать, не нашедшую там искомого, а посему расхаживающую подле ворот задумчиво. Усмехнулся Бельфегор, сигарою затянувшись спокойно, сказал засим: — Так это ж Папа Римский. — Вс-серьёз? — Асмодей нагнулся к окну поближе, вглядываясь в лица гостей незваных. — Который? — Ну вон, — указал Бельфегор сигарой небрежно, голову рогатую склонив на бок. — Не видишь? Чудной товарищ… Думал, коли спрячется за очками да шляпою, так его и не узнать отныне? Да я эту морду сходу различу без ошибки. Как же… Все ж ныне знают про Собор Триединый. — Ну… — змий выпрямился обратно, не спуская взгляда с компании. — И щ-што делать нам с-с ними? Никак, по наш-ши душ-ши явилис-сь-то. Проблем дос-ставят, коль бездейс-ствовать будем. Хмыкнул Бельфегор задумчиво, сигару спокойно покуривая да наблюдая за товарищами подле ворот, ответил ровно: — Сюда их надо. — С-с миром выйти? — поглядел на него Асмодей. — Нападут. Схватить… и ко мне. — В кабинет с-сей? — Именно. Кивнул змий, мигнув очами жёлтыми, да и направился вон немедля, затягиваясь сигаретою тонкой. _____________ … — Ну он же туда показывает? — рассуждал Папа Римский тем временем, глядя на Энрико да рукой указав на Дворец. — Может, фигово искал ты? — Да брось, Преосвященный, — улыбнулся седой экзорцист снисходительно. — Я? — Ну да-а, в поимке всякой пакости тебе равных нет… Но что за дурь тогда? — Да чтоб я знал… — отец Энрико повернулся ко Дворцу загадочному, оглядел задумчиво да пристально. — Не так тут что-то… — Вы что-то чувствуете? — посмотрел на священника Ваня взволнованно. — Наверняка, — ответил тот, изучая взглядом дворцовый комплекс, да затем вдруг брови поднял, удивлением преисполнив взгляд, да указал на Дворец: — И вижу. Воззрились встревоженно товарищи на Дворец да и узрели, опешив знатно, как проступают чрез стены светлые иные чертоги некие, чёрные, страшные, ввысь выдаются пуще, незримые для люда местного, да вырастает из ниоткуда великая чёрная мельница, серпами-лопастями бередя воздух утренний да вкруг себя обращаясь жутко. Да тотчас из дверей внушительных, что под вывеской «Moulin Noir», повалили толпою обширной черти да бесы рогатые, в одёже под стать синдикату, да с оружием во руках, будто гангстеры какие точно; волною быстрой нахлынули они на товарищей, обступили со всех сторон, и шепнул на ухо Папе Асмодей внезапный, гибкий, возглавлявший сие нападение да позади оказавшийся ловко: — Вряд ли внимание привлекать вам ш-шибко хочетс-ся, верно? Оборотился к нему верховный иерарх тотчас, узрел лик змеиный, глаза вытаращив, монашек Ваня же завопить попытался в ужасе, вне себя от страху дикого, но рот ему зажали немедля, остальных же похватали за руки. — Сумку, отец, — протянулись к отцу Энрико длани когтистые, множественные; а тот на змия смотрел с интересом, нисколь не испугавшийся нечисти, с любопытством его разглядывал, ибо слабость питал к существам престранным, от человека хоть чем-то отличным. Отец Закария же вырывался сердито, злобно зыркая на рогатых вокруг, да матерился порою, струхнувший невольно при взгляде на зверские рожи. — Люд ходит окрес-ст, — пояснил Асмодей, пред Папою стоящий спокойно, руку левую во карман брючный засунув да покуривая сигарету тонкую. — А вы, я гляжу… — он усмехнулся сдержанно, — …тайком? Поглядел Папа Римский на архидемона с минуту молча, да засим бросил преподобному хмуро: — Энрико, сумку отдай. Приподнял тогда отец Энрико сумку с оружием всяческим да и вручил рогатым невозмутимо, достойно. — Чё надо? — не спуская со змия взгляда сурового, вопросил иерарх верховный. — И кто таков-то, рептилоид треклятый? — Лорд Адов, — ответил Асмодей небрежно. — Антипод Гебура — Голохаб, вторый бос-с с-синдиката Мулен Нуар, Ас-смодей. — Вторый… — хмыкнул Папа, в очи жёлтые вглядываясь пристально. — А кто первый? — А первый вас-с к с-себе требует, — осклабился змий, оказав зубы вострые, длинные, да хвостом тощим покручивая. — Да не бойтес-сь, — добавил засим он, голову склонив чуть на бок. — Познакомитьс-ся он с-с вами хоч-щет. Вс-се мы ведаем С-собор Триединый… Ни к ч-щему нам гневить Бога попус-сту. — Да будто у нас выбор есть, идти с вами или нет, — ответил на это Папа ровно, обернулся затем на товарищей, кивнул на Дворец, что ныне и не Дворец-то был, а блудилище; да и направилась вся толпа эта в ворота золочёные, чёрные, до ступеней повели пленников черти да бесы страшные, двери тёмные раскрыли пред ними любезно, в улыбках противных скалясь, да внутрь завели засим; и растаяли будто бы стены да мельница чёрная, отступили в надпространство подалее, сгинули, и вновь воцарился на площади острова Дворец Правосудия прежний, таковой, будто и не таил он в пределах своих никоей изнанки и вовсе. …До кабинета нужного довели пленных товарищей уже не толпою обширной, лишь пятеро рогатых сопроводили их до конца, снаружи дежурить остались; раскрыл пред Папой Асмодей дверь кабинета любезно, рукою поведя чинно в приглашении этаком, и взглянул на него Папа Римский недоверчиво, хмуро, но приглашению внял да и прошёл в сию комнату, за собой увлекая привычно улыбающегося да бесстрашного отца Энрико, монаха Ваню испуганного, робкого, к иерарху верховному поближе держащегося, да отца Закарию недовольного, что презрительно зыркал окрест из-под бровей надменных да тонких. — А-а, вот и вы! — заслышал Папа тотчас протяжное, едва очутился в кабинете; да узрел он засим, остановившись посередь, невдалеке от стола письменного, как подымается с кресла из-за стола сего тёмного Бельфегор улыбающийся, раскинувший руки приветственно да голову рогатую склонивший на бок лукаво, хитро. Оробел тотчас Закария, едва узрел архидемона, напрягся, ибо слыхал о нём немало за жизнь, за Энрико отошёл пошибче, что с любопытством глядел на незнакомца рогатого да без страху всяческого и вовсе; а Ваня за Папой Римским тем временем скрылся, прильнул к нему со спины боязливо, выглядывая из-за руки настороженно да тараща глазищи светлые. Асмодей дверь закрыл тем временем, у неё остановился молча, ко стене прислонившись спиною да руки скрестив на груди. — А я мыслю… — продолжил Бельфегор тем временем, улыбаясь чинно да стол обходя неспешно, — Что же толкутся они там, у врат? Да не дело! Папа Марко ведь почтил нас визитом! Грехом будет не пропустить с ним бокальчик-иной! — остановился он в итоге пред столом, прислонился к нему вальяжно, разглядывая гостей изучающе, пристально, да с улыбкою, привычно коварной, надменной, хоть и стремилась сия улыбка казаться доброй воистину. — Ты знаешь меня? — изогнул бровь чёрную Папа Римский, засунув руки в карманы плаща да внимательно глядя на архидемона. — Пусть так… Но сам кто таков? — Антипод Тиферет — Тагерион, Бельфегор, к вашим услугам! — взмахнул тот рукой театрально, голову гордо подняв. — Но не гляди на меня так сурово, католик! Я пред тобою стою не врагом. — Не врагом? — хмыкнул верховный иерарх скептично. — И это священнику демон молвит? — О, предвзятость, — качнул головой Бельфегор со снисходительным прищуром. — Что демон? Разве я не душа живая? Разве быть в моём сердце не может благородных да добрых порывов? — Ну, положим, верится слабо. Чё те надо, рогатый? — осведомился Папа, не обладающий особливым тактом, голову поднял уверенно, свысока глядя на взгляд схожий в ответ. — Ты давай, не дури меня, глазищами не стращай кровавыми. Я такие же порой наблюдаю в зеркале, коль накануне переборщу с бухлом. Усмехнулся Бельфегор лукаво, мирно, непринуждённо сигару покуривая, да и ответил засим спокойно: — Вижу я, человек ты деловой да серьёзный. Коль волнуешься о том, к чему разговор наш приведёт по итогу — уверяю, никого из вас я не трону и пальцем. Вы гости в моём чертоге, — повернулся он ко столу пуще, вина заготовленного во бокалы разлил, взял один засим, вновь к Папе оборотился с улыбкою, предложил, протянув бокал: — Бургундское красное. Божоле! Не оскорби мою любезность, отец. Хмыкнул Папа Римский с сомнением, но бокал всё же принял, чуть подавшись вперёд, на место возвратился тотчас; да и остальным засим раздал Бельфегор бокалы, всякому улыбаясь мирно. — Я не пью… — попытался было отказаться монашек, но ничего не смог супротив соделать, ибо бокал винный насильно ему пихнули в руку. — Вот и славно, — вернулся Бельфегор ко столу, бокал собственный поднял, произнёс торжественно, подмигнув Папе с коварной ухмылкою: — За свободную волю да Господа нашего, даровавшего её всякому щедро! — Ну, за Господа грех не выпить, — ответил верховный иерарх на это, поднёс угощенье к устам сурово, но пригубил лишь чуток, помыслив, не насыпано ль туда яду какого. Монашек Ваня да отец Энрико и вовсе же к вину не притронулись, лишь Закария опрокинул в себя залпом сходу, дабы страх усмирить опьянением. — Касаемо воли свободной… — вернулся Бельфегор к разговору, отставив бокал пустой прочь, к статуэтке в виде башни Эйфелевой, что, махонькая, на столе стояла; на Папу поглядел засим. — Знаю я, разумею, ведаю, что терзает твои думы нелёгкие, друг мой. — Эт откуда ж? — осведомился тот недоверчиво, покручивая во руке бокал. — Мы знакомы от силы минуту. — Для зрячего и минуты достаточно, — улыбались уста лукавые, обнажая клыки звериные, вострые. — Дабы скрытое разглядеть чрез явное. Но что же стоим мы тут всё неприкаянно! — архидемон всплеснул руками, в замок прежде сцепленными, обведя окрест нарочито растерянным взглядом. — Позвольте, гости мои, покажу я вам свои владения, да, быть может, разрешу ваши тягости за беседою дружеской, мирной!.. Да и впрямь повёл Бельфегор компанию сию напряжённую прочь из кабинета полумрачного, увлёк за собою настойчиво, по коридорам тесным, по этажам несметным, демонстрируя да разъясняя попутно: — Обитель моя — то и пристанище для душ уставших, что, живущие в тяготах общества, законами да уставами скованные, зачахли в несвободе душной да отдохнуть пожелали всерьёз, душою, плотью, в усладу окунуться немыслимую, что снаружи, увы, недоступна! Яств, дурмана да хмеля — не счесть, и денег я не прошу взамен, не прошу и вещей иных, ни за что, ни во век и вовсе! Я дарую свободу ту самую, что так жаждет человек снаружи, всякий, всякий, уверяю вас! Но не всякий умеет признать! Блудницы истовые, химеры, бестии, мужи да жёны иные, возрастов всевозможных, на всякий ваш вкус да выбор! Обласкают, утешат, хоть во купальнях царских, хоть во покоях роскошных, и таковыми будут, каковыми вы их захотите, ибо все они покорны слову моему в сих чертогах! И делать вы с ними вольны всё, что сердцу по нраву придётся, не привередливы узники моей обители, и не глядите на их мольбы да слёзы! — Мольбы да слёзы?.. — прошептал поражённо Ваня, держась робко за рукав плаща Папы Римского. — Узники? — вопросил верховный иерарх растерянно, глядя на Бельфегора бодрого, по коридорам вперёд идущего да указующего попутно на дверь-иную окрест. — О, сколь знакомо тебе это, отче? — обернулся на него архидемон лукаво, не сбавляя ходу да постукивая об пол тростью золочёною в такт. — Ведь племя наше томил ты сходно! — Сходно? — поразился монашек обмерший, взглянув поражённо на Папу. — Не слушай его, — отмахнулся тот недовольно. — О, но не это ли — воля свободная? — продолжал Бельфегор тем временем, покамест нечисть местная расступалась пред ним в коридорах почтительно, в поклоне главы склоняя рогатые. — Ведь во всяком из нас сия жажда. Мы, демоны, люди, — Антихрист да Зверь, те, что Господу столь не милы, но позвольте!.. Отчего быть по нраву ему нам надобно? То поклон пред тираном, навязавшим своё разумение? Быть в угоду ему святыми? А желания собственные отринуть, унять, задавить? О, не бывает паскудства большего, чем поступать вопреки хотению! Не корёжим ли сим мы дух наш? Изводим да мучаем точно! А после сидим да никак в толк взять не можем: «Отчего же нам жизнь не мила?» Оттого, оттого, что под волей сторонней живём мы, навязавшей своё разуменье!.. — Господь не тиран! — пискнул Ваня несмело, преисполнившись отваги внезапной. — Он благого нам жаждет, вот и карает за всякий грех!.. — Мы сами решаем за себя, что нам благо, — ответил Бельфегор, не обернувшись. — Что, монах, хочешь в Рай обещанный? — усмехнулись уста надменные. — О, в нём так скучно, видать! Ибо кто там? Святоши да нищие! Когда б весь мир был таким, ты на первом же древе повесился б! — Вы…не правы… — потупился монашек, за Папу лишь пуще спрятался, семеня за ним шажками краткими. — Многогранна святость… И ко благому лишь стремит свой помысел… — Благо! — взмахнул рукой архидемон презрительно. — Какой от него толк, коль по итогу ты несчастен окажешься? Ведь всякий счастие ищет в жизни. А что за жизнь, если свят, но несчастен? У каждого из нас путь собственный! А Зверь… — обнажил Бельфегор клыки в улыбке, пристукивая тростью чёрною. — Коль счастлив ты, Зверем будучи… Какой тогда толк во святости? — Тот, в ком нет сострадания к ближнему… — вновь завёлся Ваня сердито, смолчать не сумев, — Кто о себе лишь мыслит, никого не любя… Тот, видать, и впрямь Зверем счастлив! А что Зверь? Он увечит да убивает без совести! Когда бы вас такой Зверь истерзал!.. — Когда б меня он попытался задеть хоть клыком, хоть когтем… — обернулся на монаха Бельфегор, сверкнув очами багряными, жуткими, — Клыки да когти в ответ получил бы опасней стократ. Бог учит нас отрицать в себе Зверя… Но превращает нас сим лишь во слабое стадо. У святости нет когтей, нет у неё и клыков. Чем же будет она защищаться пред опасностью всякой? Защищать семью, близких, своё? Добротой да любовью, монах? Бог — он странен воистину, ибо создал и Святость, и Зверя. Сам. А ныне корит нас за злобу. Но коли взять под контроль Зверя собственного, большего ты добьёшься, нежели напрочь его из себя изгнав. Он нужен так же, как и Святость, друг мой. Ты почитаешь Господа… Но он создал зло. На пару с добром изваял. И одному без второго не быть. А коль не быть — знать, нужны и зло, и Зверь в этом мире. Без него вы, святоши, ни добра б не познали, ни Святости. А новое тогда созидается, когда разрушается прежнее. Разрушая, созидаем новое. Обернулся засим Бельфегор снова, да пуще, на Папу Римского взглянул с хитрым прищуром; тот глядел на архидемона хмуро, озадаченный разговором неслабо да размышляющий об услышанном крепко, уразуметь силясь, где правда истинная. — А Зверю тем временем доступно большее, нежели вашей излюбленной святости, — добавил Бельфегор с ухмылкою. — Асмодей, — обратился архидемон к товарищу, что, оказалось, позади всех шествовал. — Займи на время гостей наших прочих! Пусть не скучают, гляди! А с тобою, отец… — остановился лорд адов, оборотившись к Папе Римскому чинно, — …мы поболтаем в сторонке. Засим, увёл Бельфегор уверенный понтифика прочь от товарищей, в коридоры иные прошли они, друг подле друга шагая неспешно. — Люблю вид отсель, — поведал Бельфегор мирно, глядя в окна высокие, что слева во стене в ряд выстроились до конца коридора очередного, округлые сверху да светлые. — Красив град Париж несомненно. Бывал ли ты здесь прежде, друг мой? — Доводилось… — протянул Папа Римский, поглядывая на архидемона озадаченно. — О, а я в Риме бывал! — улыбнулся ему Бельфегор. — Прекрасна Италия солнечная! Но как тебе Франция? — Да тоже ладная… — Да, ты прав, всякое место земное красотою своею исполнено. Но бывал ли ты… на Небесах? — Чего? — растерялся Папа, заслышав вопрос престранный. — Да вродь как не доводилось… — А побывать хотел бы? — Ежели живым — то неплохо б. — И архангелов местных повидать хотел бы? — Это…этих-то? — Да-да, именно этих! — А отчего б и не повидать… — А коль скажу я тебе… — ухмыльнулся Бельфегор лукаво, внимательно глядя на Папу, — …что изловил я одного из архангелов, да что покорен он мне отныне? — Да полно врать-то! — хохотнул скептично иерарх верховный, засим нахмурился, вопросил серьёзно: — Али не врёшь? — Зачем мне тебя обманывать? — изогнул бровь архидемон невозмутимо. — Я хочу тебе его показать. А коль узришь, что непохож он на лик иконовый — так после серафим тот падший, что с вами ходит, тебе подтвердит мою искренность. — И который же у тебя тут имеется? — поинтересовался Папа Римский с интересом сдержанным. — Гавриил. Опосля Михаила вторый. Я мыслю, ты устал с дороги… Так расслабиться тебе он поможет. Приобщишься к Небесному пуще. Ты когда-нибудь возлежал прежде с ангелом? — Осади коней, дружище… — растерялся Папа искренно, притормозил даже ход. — Я девок люблю, коли что! — Не беда, — улыбнулся ему Бельфегор, да тем временем и дошли они из коридоров минувших в нужный, пред дверью чёрной остановились вскоре. — Так многие говорили прежде, — взялся архидемон за ручку дверную уверенно, глядя на Папу беспечно. — А после меняли мнение. Заходи, отец. Одежды возложи на кресло. Я загляну опосля, когда закончишь своё рандеву. Раскрыл Бельфегор лукавый пред Папою дверь любезно, а тот взглянул на него с сомнением, чуть помедлив пред комнатой, да засим и прошёл медленно внутрь, услыхав, как закрылась дверь за ним следом сразу. В полумраке хладном очутился он тут же, стянул очки с лика прочь, остановившись при входе задумчиво, — да тотчас и узрел обещанное: сидел Гавриил на краю кровати обширной, справа, одетый в трусы да футболку, о колена опираясь локтями да лицо во ладони спрятав, а крыла его белоснежные, великие, распростёрлись по кровати скорбно, поникшие оперением пышным. Затаил Папа Римский дыхание, замерев на месте да разглядывая архангела Божиего, засим шляпу снял, плащ расстегнул небрежно, сложил сию одёжу на кресло, как и было велено, в дзимарре своей остался да с пилеолусом внезапным на лысине, что, оказалось, под шляпою прятался. Прошёл Папа Римский затем вкруг кровати медленно, едва ли не крадучись даже да взгляда с архистратига не спуская и вовсе; присел верховный иерарх справа, чуть подвинув крыло белоснежное, и просела кровать под весом его внушительно, а Гавриил от сего опомнился, чуть отстранил ладони от лика, но не взглянул на пришедшего, пробормотал хрипло, устало да тихо, пред собой мутно глядя: — Щас… Щас… Дай пять минут мне, ладно?.. Башка дико кружится, дозволь в себя мне прийти… Ничего на сие не ответил Папа, всё глядел чуть растерянно, разглядывал архистратига великого, о коем столь понаписано в Библии да о коем твердят народы, — да неужто тот самый это архангел?.. Сколь не похож на икону и впрямь!.. Запрокинул тем временем Гавриил голову плавно, измученно, выдохнув шумно да глаза прикрыв с мукою тайной, будто в ломке засим склонился, отирая лицо ладонями, а после поднялся медленно под взглядом Папы, встал на ногах подрагивающих, футболку стянул нескладно, вопросил ровно, тихо, не обернувшись даже: — Что соделать?.. — Да ты…сядь… — ответил Папа Римский растерянно. Развернулся тогда Гавриил, как и прежде не взглянув на гостя, крыла обширные за спиною сложил с шуршанием да на колена опустился пред понтификом, в близи шибкой. — Подымай одёжу… — произнёс он, прикоснувшись к коленам Папы, льнущий ближе будто в истоме мучительной да ни разу в лицо гостю и не взглянувший, всё мимо куда-то смотрящий очами мутными. — Нет, обожди, — нахмурился иерарх верховный, за подбородок его грубо стиснул, запрокинул ему повыше голову. — Ну и морда… — оценил Папа, разглядывая лик архангела измученного пристально. — О-о… — уразумел он, вглядываясь в ускользающий взор. — Да ты обдолбан, никак, сынок? Усмехнулся Гавриил горько, сжимая в пальцах ослабших ткань дзимарры на коленах Папы, проговорил устало, мутно: — Не знаю… «Сынок»?.. Я старше тебя на лет несметные тысячи… Сам сынком тебя звать должен… Но почему-то ныне я пред тобой на коленях… а не ты предо мной… — Так ты всерьёз Гавриил? — Он самый… — уста пухлые исказились в улыбке мучительной, горькой. — На веки вечные… Один да тот же… Как же я устал… Как же устал… Давай, задирай одёжу… — руки дрожащие потянули за подол дзимарры, наверх устремились забросить настойчиво. — Отсосу тебе и без тридцати серебрянников… — Тьфу ты, хватит! — осерчал Папа на таковое упорство да и двинул кулаком в лицо Гавриилу люто, не рассчитав силы напрочь; отбросило архистратига назад, на бок пал он бессильно, беззвучно, уткнувшись в ковёр плотный ликом, да разбил верховный иерарх уста ему ударом сим, а вдобавок и нос рассадил до крови. — Ой… — спохватился Папа Римский с досадою, узрев, что наделал. — Извиняй, архангел!.. Видит Бог, не хотел. Очухался Гавриил спустя миг некий, об пол рукою упёрся, приподнимаясь да сев на боку, коснулся пальцами дрожащими губ разбитых, запрокинув голову томно, отёр с вожделением каким-то, ощущая во рту вкус металла знакомый, сырой, в улыбке странной расплылся, глаза закрыв да кровь сию по подбородку да шее размазывая, и засмеялся тихо, хрипло, под взором Папы растерянного. — И впрямь под дурманом опять был… — произнёс он сквозь смех сей, будто и вовсе услаждаясь раною. — Видно, и вправду навечно я… тот самый мальчик… для битья… Смех хриплый усмирив кое-как да опомнившись пуще, поглядел Гавриил на верховного иерарха устало, язвительно, кровью из носа на ковёр пёстрый капая, жуткий видом своим какой-то, во крови сей да с чернотою вкруг глаз измученных. — Папа Ри-и-имский… — протянул он с насмешкою, склонив голову да опираясь рукою об пол. — Знаешь, что меня смешит и пугает разом?.. Папа Римский пожал плечами растерянно. — То, что лицезреть тебя здесь не удивительно для меня нисколь… Нахмурился Папа, о колена облокотившись задумчиво, ничего не ответил. — Вы все одинаковы… — отвёл взгляд Гавриил мрачный, бессильный, отвернулся чуть, пред собою да в мысли глядя. — Политики… Священники… Бизнесмены… Обыватели те же… Иные да прочие… Вы клянёте друг друга столь яростно, во грехах уличая с пеной у рта в гневе праведном… А в итоге всех вас я здесь встречаю… И у каждого одинаков взгляд. Хладный… Да одинаково жаркие руки… Не по себе стало как-то Папе опосля слов услышанных, архангелом Божиим сказанных, едва живым да с разбитыми в кровь устами. — Я… не затем пришёл… — произнёс понтифик хмуро. — Да? — повернулся к нему Гавриил скептично, насмешливо. — А зачем же? — Приобщиться… к Божественному… — ответил Папа мрачно. Затрясло архистратига как-то странно опосля такового ответа, — да это засмеялся он попросту, истерично, беззвучно, лишь вдохи краткие, хриплые, неистовые слышались стороннему при смехе этом. — Они все-е это так называют… — протянул Гавриил сквозь смех сей жуткий, отчаянный да ненормальный и вовсе, таращась на Папу Римского очами безумными, тёмными. — Ведь на большее они не способны… Приобщиться к Божественному — измарать да собой испоганить… Вот что для них — искупление… Единение с Господом истинное… Но ничего более не успел Гавриил смолвить, ибо двери скрип вкрадчивый раздался со стороны неожиданно; вскинул архистратиг взгляд напряжённый, прояснившийся от дурмана ударом, обернулся и Папа, озадаченный речами архангела. — Что-то тихо у вас… — протянули уста лукавые, да Бельфегор засим из-за двери показался неспешно, во комнату шагнул чинно, склонив на бок рогатую голову. Тотчас скорбью взгляд Гавриила исполнился жалобно, сжался архистратиг невольно, отвернувшись да чуть прикрывшись крылами, опустил голову напряжённо, робко. — Ну не беда, — порешил архидемон, посторонившись с проёма дверного. — Проходите, пожалуйте, друзья мои! — повёл он рукою во сторону, приглашая войти неизвестных. — Поглядите на архангела Божьего!.. Да прошли засим во комнату товарищи прочие, — отец Энрико объявился первым, невозмутимый как прежде, взгляд воздел да тотчас и заинтересовался разом, едва узрел Гавриила обещанного; застыл он во дверях на миг, взглядом странным в архангела вперился, но опомнился тотчас, ибо остальных пропустить было надобно, чуть влево отошёл после; монашек Ваня вторым прошёл робко, котомку ко груди прижимая, ахнул тихо, завидев пленника, к отцу Энрико переместился встревоженно; а последним вошёл Закария, под ноги себе поначалу глядя, недовольный, надменный, дверь закрыл за собою плотно, обернулся равнодушно на комнату. Да тотчас и опешил он, обомлел, глаза выпучив, сжал сильнее в пальцах тонких дверную ручку, что отпустить не успел покамест, да выдавил тихо, вне себя от удивления лютого: — Великий?.. — Присядьте, дражайшие, — пригласил Бельфегор тем временем, указав тростью во руке на три креслица да на стул подле, что стояли слева, возле стены прямиком, близ столика резного, круглого да на ножке единственной; занял отец Энрико кресло посередь, чрез одно от столика, на спинку чинно откинувшись да возложив ногу на ногу мирно, монашек же на стул присел скромно, сжавшись как-то да на пару с преподобным на Гавриила за кроватью глядя. — Узнал? — хмыкнул Бельфегор, обратившись к Закарии обмершему. — Так то ж… — ответил серафим падший, таращась на Гавриила растерянно, что повернулся чуть да воздел на него взгляд в ответ, замученный да мрачный немыслимо, — …единоличник сефиры Йесод… — продолжил Закария смятённый, не разумея, клониться ли надобно аль на месте стоять и вовсе. — Один из тетрады Даат да Хайот… Сефирот, архангел, архистратиг над Небесным воинством… «Бог есть сила моя»… Гавриил!.. Ухмыльнулся Бельфегор, наблюдая за серафимом внимательно, произнёс засим: — Верно. Что ты чувствуешь ныне пред ним? Задумался отец Закария крепко, так на месте и стоящий замершим да взирающий на архистратига поверженного с опаской какой-то и вовсе; на Небесах будучи, видал его серафим шестикрылый не единожды, и тогда уже уразуметь всё не мог, отчего бы триаде чинов самой высшей, — серафимам, херувимам да офанимам, то бишь, — клониться пред каким-то архангелом, двукрылым, по могуществу нижним. Но архангелы Сефирота великого над чинами всеми главнейшими значились, то элита такая особая, избранники подле Господа. И жгуче не любил Закариил тогдашний эту надменную, дерзкую рожу, эти брови, резкой дугою изогнутые, уста капризные, презрением сквозящие часто, взгляд жестокий, от коего скрыться хотелось немедля, самоуверенность гадкую, иные черты да особливости, да всего, всего Гавриила великого не любил Закариил ядовитый, пусть и пробывший на Небесах недолго, экспериментом неудавшимся названный, но не раз архистратига видавший да избегавший его исправно по причине робости подлой пред беспощадным, суровым ликом. А ныне… Ныне жалок архистратиг Небесный, во крови да замучен немыслимо, раздетый, на ковре да в ногах он, безопасный, поверженный, слабый… — Так те и надо, змеюка… — прошипел вдруг Закария злобно. Улыбнулся Бельфегор торжествующе, отошёл чуть к стене, дабы боле покамест не вмешиваться; Папа Римский же покинул кровать тем временем, во креслице опустился задумчиво, подле столика да близ Энрико, облокотился рукой о столешницу, да тотчас тени незримые бутыль кагора со столика взяли, разлили по бокалам стеклянным, на столешнице оставив гостям, отошли бесшумными обратно во мрак. — Что молчишь?.. — продолжил Закария ядовито, приближаясь к архистратигу медленно да свысока на него взирая; тот глядел на него в ответ, на боку по-прежнему сидя да упираясь руками в пол, исподлобья смотрел, дыша тяжко сквозь рот приоткрытый, а кровь багряная, медленная, всё стекала из носа да вниз, на пол капала редкими каплями. — О, боле не такой ты смелый? — шипел серафим падший презрительно, всё ближе подходя к архангелу да подрагивая кудрями в такт, гибкий станом тощим, плавный, точно змея ядовитая, затаившая охоту на мышь. — Великий архистратиг! — экзорцист усмехнулся нагло. — Что, не великий боле? Где меч твой сверкучий да вострый? Где доспех твой шикарный? Где осанка да гордость былые?.. Отвернулся от него Гавриил измученный, встать попытался слабо, опираясь об пол да приподнявшись пошибче, но подскочил к нему Закария тотчас, воскликнул: — Вот, где! — да и ударил люто ногою в сапоге грубом прямиком архистратигу под дых. Захрипел Гавриил, согнулся разом, хватая ртом воздух беспомощно, к ковру припал пуще, скорчившись, и восторжествовал тогда отец Закария со смехом злобным, едва завидел таковую беспомощность. — Жалкий! — воскликнул он с ликованием, повторил засим удар безжалостно, голову вскинув да растрепав белоснежные кудри. — Жалкий! — нагнулся он резко, развернул Гавриила к себе, сим уложив его на спину пуще, кровью алою устало кашляющего, трижды одарил кулаком по лицу со смехом, выпрямился, подошвою твёрдой сапога чёрного в грудь вдавил ему с силою, стоять так остался, сверху вниз на несчастного глядя да сдув небрежно с лица локон вьющийся. Закашлялся Гавриил избитый, руки слабо подле себя раскинув да подняться не в силах, отвернулся, кровь сплюнув нескладно да окропив ею уста с подбородком пуще под жалобный возглас Вани: — Что же вы делаете!.. О, прекратите грехопадение страшное!.. Над душою живою смилуйтесь!.. Отче! — оборотился к Папе Римскому монашек расстроенный, возмущённый да робкий, котомку ко груди прижимая да скрипнув стулом в такт. — Молю!.. Хоть вы!.. Остановите безумие это!.. Поглядел на него Папа задумчиво, да вроде и хотел было сказать что-то, но ничего не ответил и вовсе, ибо легли на плечи его руки когтистые множественные, из мрака подле стены плавно вынырнув, предложили бокал кагора ему настойчиво, покосившемуся на предложение дико; да такие же Ваню испуганного за плечи стиснули, обвили прочно, зажали и вовсе рот, и воззрился монашек пред собою в ужасе, пискнув нечто неразборчиво, жалобно, да так и остался, лишённый возможности и слова вымолвить. — Что скажешь мне, архистратиг? — ухмылялся отец Закария, надавливая безжалостно сапогом грубым на обнажённую грудную клетку архангела. — Где дерзость твоя, где издёвки? Больше ты не крутой! Ты ничтожество! Червь помойный под ногою моей! Засмеялся Гавриил тихо, хрипло, отирая ладонью уста, на экзорциста злобного посмотрел засим, и шикнул тот едва слышно с досадою, узрев взор этот гадкий, взор без страху да обиды и вовсе. — Что может быть хуже… — произнёс Гавриил с насмешкою, хрипло, — …падшего ангела… оставшегося… безрогим?.. Задели слова сии Закарию до нутра сердечного самого, поднял ногу он резко, озлобленно, да и вдавил засим с силою новой; кашель истошный сорвался с уст окровавленных, запрокинул архистратиг голову пуще, воздух ртом хватая бессильно, а серафим прошипел тем временем, нагнувшись к нему поближе: — Я лучше тебя, паскуда! Лучше! Я серафим, пусть и падший! А ты — всего лишь двукрылый! Отдышался Гавриил спустя минуту, глаза открыл вновь, на Закарию воздел взгляд тяжёлый, и столь презрения в нём свозило, столь надменности да насмешки искренной, будто не архистратиг нынче к ногам серафима повержен, а лишь Закария, лишь он побеждённый, скулящий шавкою у гаврииловых ног. — Мне нах*й надо вообще отвечать тебе, ничтожество, — усмехнулся Гавриил устало. — Ты смешон и жалок, на этом…всё. — Смешон я тебе?! — взъелся Закария тотчас, встряхнув белоснежными кудрями. — Смешон?! Так смейся! Смейся! «Ах-ха-ха-ха»! — да и накинулся он на архистратига избитого аки пёс бешеный, за горло попытался схватить, дабы и вовсе придушить гадюку; но среагировал вдруг Гавриил немедля, вскинул руку вперёд, кулаком крепким зарядил ему в нос. Зашипел серафим от боли, отшатнулся, схватившись за лик, а Гавриил же поднялся следом, уверенно, мрачно да злобно, опёршись руками об пол, на ноги ослабшие встал, дыша тяжело да от боли морщась, да засим и нагрянул на экзорциста растерянного, налетел, размахнувшись, да и вдарил кулаком в лицо; и силы было у архистратига поболее во руках крепких, да коли бил он кого, то в удар всю злобу жгучую вкладывал, а посему и рухнул на пол Закария тотчас, вниз ликом, не устояв на ногах ни секунды. Припал пред ним Гавриил на колена, во гневе страшный да с глазами вытаращенными, схватил скулящего за власы кудрявые на затылке, до боли стиснул в дрожащих пальцах, размахнулся его головою да и об пол приложил с силой лютою. Захрипел, задёргался Закария скорбный, оглушённый болью немыслимой, но не остановился на том Гавриил, и так не шибко в уме во плену этом страшном, повторил содеянное вновь, да засим и ещё, и ещё, всё пуще, всё жёстче бил он кудрявую голову об пол, таращась на врага взглядом диким, быстрее воздевал руку вновь, да уста его кровавые в оскале искажены были жутко, сквозь зубы стиснутые пропуская шумно дыхание злобное, резкое. — Хватит! — встал вдруг разом с кресла Папа Римский сердитый, отмахнувшись от рук когтистых, к Гавриилу направился быстро под любопытным взором Бельфегора лукавого, что у стены стоял, близ от действа, да услаждался спокойно сим зрелищем. Подоспел Папа уверенно к Гавриилу безумному, схватил его за горло грубо да прочь отбросил, ко шкафу поблизости; выпустил архистратиг кудри белые из захвата прочного, на шкаф налетел спиною, крылами взмахнув беспомощно, затылком больно ударился, зажмурившись да рухнув на пол, да посуда с полок засим на него нагрянула, книги пали углами вострыми; закрылся Гавриил крылами тотчас, на спину принимая удары болезненные, сжался горько в комочек скорбный, отползти устремился прочь. — С-спасибо!.. С-спасибо!.. — воздел Закария с полу руки к Папе Римскому хмурому, живой едва ли, с разбитым окровавленным лбом да со взглядом, от ударов мутным, в улыбке расплылся счастливой. — Не отринул, не бросил!.. Я нужен!.. — Ныть кончай, — поднял его Папа с пола за шкирку, за собой потащил, на Бельфегора покосившись попутно. — Позорище, да и только… — Браво, браво! — одобрил Бельфегор тем временем, покамест садился верховный иерарх обратно в кресло, подле стола усадив Закарию, на пол; руки вскинув да трость зажав подмышкой, захлопал архидемон в ладоши, размеренно, звонко, медленно, улыбаясь лучезарно, довольно. — Великодушно сердце друга искренного! — он вышел неспеша, вальяжно, поближе ко средине комнаты, глядя на Папу мрачного. — И похвально его рвенье спасти! Но во схватке сей… победу одержал мой птенчик! — и повёл рукою Бельфегор во сторону Гавриила у шкафа, взглянул засим, да не обнаружил его средь осколков да груды книг, ибо отполз уж архистратиг подалее, ко кровати обширной, в уголке меж изголовьем да стеной сжался, устало привалившись ко стене да крылом прикрываясь слабо. — Зачем же ты спрятался там, солнышко? — окликнул его архидемон мирно да ласково, трость на кровать отложил попутно, ко спинке изножья, к уголку сему направился чинно. Закрылся от него Гавриил руками горестно, но супротива оказать не смог, ибо все силы покидали тотчас, едва касалось дело Бельфегора жестокого; нагнулся к нему архидемон, за власы схватил неучтиво, на ноги поднял силою да за собою повёл, из угла; близ изножья кровати остановился Бельфегор засим, наперёд себя Гавриила несчастного выставил, не выпуская влас на затылке его из захвата прочного да демонстрируя гостям с улыбкой. Зажмурился Гавриил горько, закрываясь руками, отпихнуться попытался слабо, нескладно, шурша по полу поникшими крылами, да вскоре открыл глаза невольно, сквозь прищур жалобный взглянув на священников. — Вот он, мой победитель, — усмехнулся Бельфегор торжественно, разглядывая гостей притихших: Папа Римский растерянным выглядел явственно, руки на груди скрестивший хмуро, отец Закария подле ног его страдал одиноко, ко лбу бутыль кагора прикладывая, Ваню по-прежнему сеть рук когтистых сдерживала, посему молчал монашек праведный, лишь смотрел глазами круглыми на зрелище; и только отец Энрико беззаботным оставался, как прежде, нога на ногу сидел он, потихоньку кагор из бокала потягивая, да глядел любопытно, с улыбкою, заинтересованный да ничем не тревожимый. — И бессильным одолел здравого, что за диво! — продолжил Бельфегор довольный. — Сила, воля! О, дух непокорный! Не смотрите же, что оробел он ныне! Лишь потому это, что рядом… я. О, Небеса… — склонил архидемон рогатую голову на бок, глядя жадно на шею архистратига, рукою сильной заломленную. — Оробели пред Адом… Точно жертва робеет пред зверем… — Н-не-ет!.. — всполошился Гавриил слабо, уразумев, к чему начались сии речи, рванулся вновь, да безуспешно и вовсе. — Н-не надо!.. — Да полно, мальчик мой, — развернул его Бельфегор к себе ликом, за талию обвил рукою свободной, прижал к себе тесно, ласково. — Впервой тебе будто?.. И на глазах у всех толкнул архидемон пленника измученного на кровать прямиком, вниз спиною, да нагрянул на него следом тотчас; запаниковал Гавриил ослабший, отпихиваться принялся дико, от кровати отталкиваясь да устремляясь до изголовья рывками, но схватил Бельфегор его за запястья весело, вжал до боли руки его во подушки. — Строптивый нынче у меня мальчишка… — выдохнул он вожделенно, сюсюкая, поцелуем жадным припал к шее архангела бедного, что изгибался под мучителем горестно, солидной статью во кровать тесно вдавленный. — Но ничего… — добавил Бельфегор довольный, руку левую его из захвата выпустив да расстегнув себе ремень да брюки, покамест толкал Гавриил во плечо его слабо, печально, от себя отстранить стараясь. — Мне это по нраву более… Иди сюда, прелесть… — стянул архидемон трусы с архистратига несчастного, подхватил его под бёдра умело. — Покричи, как ты умеешь, сладко!.. Да и плавно, не резко, бережно, насадил Бельфегор Гавриила скорбного на чресла до упору самого, единым воцарился с ним уверенно, на колена сев да за бёдра держа его крепко. Застонал Гавриил надрывно, горестно, во кровать вжавшись да стиснув руками подушки, и изрёк Бельфегор вожделенно, движенье в нём зачиная медленно: — Это стон Небес… во руках моих… О, что за стон!.. — Люди!.. — оборотился Гавриил со слезами во гласе грубом, изгибаясь во руках архидемона, взглянул на сидящих отчаянно, злобно, в подушки вцепляясь руками. — Ведь Господу ваша служба тоже!.. Да с х*я ли вы молчите, люди?!.. — выдавил он с яростью горькой сквозь зубы стиснутые, в исступлении горячном и вовсе, чрез слёзы дрожащие на священников глядя да корчась от толчков неспешных. — Да люди ли вы вообще?!.. — Говорливый нынче птенчик, гляди-ка… — да тотчас захлёстом на шее архангела ремень кожаный оказался вдруг; захрипел Гавриил, на Бельфегора в ужасе диком воззрился, а тот затянул ремень вкруг горла его потуже да и молвил ласково, мирно, с улыбкой: — Ротик заткнуть тебе надо… А ну, покажем гостям нашим фокус?.. Напряжённо сидели в ряд товарищи в безмолвии общем, как один все глядели на действо, стоны, крики да хрипы дикие слушали, и лица на них, что называется, не было, на всех, окромя одного; Папа Римский глядел растерянно, во смятении лютом и вовсе, да прежде ведь и сам промышлял подобным, насильничал над живыми душами, а ныне притих как-то разом, сам не ведая, что и чувствовать должен да по коей причине не услаждается сердце зрелищем; Закария на Гавриила поглядывал из-под бутылки кагора в руке, да и впору бы ему возрадоваться, ибо обидчика его терзают нынче, — да только оробел серафим отчего-то, видя лик заплаканный, обезумевший от боли да муки, да Бельфегора наблюдая неистового, жуткого видом разгорячённым, ликующим; монашек Ваня и вовсе плакал, так и не выпущенный из рук когтистых, глядел на соитие страшное, грубое, да слёзы лил молча, за двоих скорбя; лишь Энрико улыбался как прежде, жадно в Гавриила он вглядывался, с огоньком во глазах стальных, да кагор попивал из бокала стеклянного, услаждаясь картиною дикой.***
Опосля сцены сей страшной выделил Бельфегор любезно комнату гостям отдельную, с мебелью вычурной, со шкафами, ковром, — да с кроватью единственной, обширной, будто с помыслом, что на ней одной все они уместиться должны почивать. — Коли надумаете что, — возвестил Бельфегор напоследок, улыбаясь во проёме дверном. — Меня требуйте. Разрешу ваши думы любезно! — да и закрыл за собою дверь. Что надумать должны были товарищи нынче? О чём шла речь? Да будто жаждал архидемон всерьёз, что домыслиться они отныне до чего-то обязаны… Присел Папа Римский на кровать обширную, прежде одёжу свою забрав из спальни той, в плащ закутался, ибо озноб прошиб вдруг некий; отец Закария на кровать завалился сразу, подле верховного иерарха, во подушки лицом пал со стоном, прижимая ко груди бутыль кагора, приватизированного под шумок; отец Энрико ко шкафу справа беззаботно прошествовал, заинтересованный местными книгами; монашек Ваня же во креслице подле шкафа сего плакал тихо, руками себя обхватив да сжавшись жалобно, поминутно всхлипывал, слезами на колени капая, ни на кого не глядел. Поначалу раздумывал Папа о чём-то хмуро, пред собою да в мысли глядя, засим голову поднял чуть, на монаха посмотрел задумчиво, — да и самого в одночасье печаль взяла вдруг от плача сего одинокого. — Эй, — окликнул Папа Римский отшельника. Уразумев, что на него смотрит иерарх верховный ныне, поднял голову Ваня скорбный, воздел на понтифика взгляд заплаканный, искренний. — Ну полно хныкать, не по себе аж от соплей твоих, — да не с грубостью то было сказано, лишь в попытке нескладной утешить. — Да как же мне не плакать… — выдавил монашек горестно, — …ежели больно мне нестерпимо… — Больно? — переспросил Папа мрачный. — Душа моя мучится, отче!.. О, бедный, бедный, бедный архангел!.. Но в самом деле это тот, что в писаниях священных нам сказан?.. — Угу, — подал голос отец Закария глухо, ибо так и лежал во подушках ликом. — Какой кошмар… — опустил Ваня голову, сжавшись. — Да не только душу живую… но вдобавок и Господа нашего!.. Глумился тот демон над Господом, терзая слугу его верного!.. Над нами была та издёвка!.. — А тебе, я гляжу, вообще по боку? — прервал Папа причитания монаха, поглядев на отца Энрико, что пред ним у шкафа стоял, отвернувшись да изучая литературу местную. — Мне не по боку то, друг мой… — ответил на это Энрико спокойно, листая книгу во руках увесистую. — Что в плену мы ныне всерьёз да никуда нам отсюда не выйти. Нахмурился верховный иерарх растерянно, а Закария вскинулся резко, морщась от ломоты в голове, на преподобного воззрился взволнованно, засим, на боль да тошноту невзирая напрочь, с кровати соскочил да, спотыкаясь, ко двери ломанулся. Раскрыл он её разом, схватившись за ручку вычурную, отверз от себя, на шаг вперёд подавшись, да и обмер настороженно тут же, ибо вперились тотчас взглядами в него черти да бесы жуткие, звериные ликами страшными, о двух ногах аки люди, повернулись все как один, группой нескладною вкруг двери стоящие. Ничего не сказал им Закария, опустил голову, взгляда с них не сводя, да и вернулся во комнату медленно, пятясь, закрыл за собою дверь. — Ну чего там? — поглядел на него Папа Римский. — Осада… целая… — ответил серафим смятённо, приложил ладонь ко лбу разбитому, жалобный чуть да растрёпанный. — Та-а-ак… — протянул верховный иерарх напряжённо, задумчиво, рассуждать начал, пред собою глядя да кутаясь зябко во плащ. — Коль выбираться отсель… силы не равны явственно. Пробиться нахрапом не выйдет. — Я отсюда никуда не уйду без архангела! — встрял Ваня всхлипывающий, рукой категорично всплеснул. — Да обожди ты!.. — мотнул головою Папа раздражённо, но призадумался засим, поглядел на монаха, смекнув. — Архангел… Благим деянием будет из беды его выручить? — Именно! — И оно непременно зачтётся? — Да не в том ведь дело… — Смутил меня знатно рогатый этот, — хмыкнул Папа, вновь опуская взгляд. — Ведь и вправду… На кой нужна святость, коли за себя она постоять кулаком не может? Быть…правильным… или сильным. — Но в добре и есть сила! — возразил Ваня взволнованно. — Величие духа святого! Нести добро да зла не делать — вот и вся наука, отче! — Разумеешь, парень, — поглядел на него Папа вновь. — За жизнь мою увидел я то, что во всяком есть и дурные черты, и хорошие, ежели говорить языком твоим. И в добряке, и в негодяе. Но силён из них не тот, кто запер собственных зверей в башке да страшится, что они оттуда вырвутся. А тот силён… кто знает, как зверей этих пользовать. Прав был рогатый. Вот я, видать… — он перевёл взгляд на окно светлое слева, — …уразумел нынче. Святошу корчить из себя мне — дохлый номер. Но за своих, за своё, за всё то, что мне важно да дорого… я буду зверем супротив тех, кто устремится всё это отнять. Видать, все под разное в жизни заточены. Вот и роли у всех разнятся. Ваня поджал губы, глядя на верховного иерарха молча да носом поминутно шмыгая. — Так что… — посмотрел на него Папа Римский вновь, ухмыльнувшись чуть. — Ты говори мне просто, что хорошо, а что плохо. А там… разберёмся в момент конкретный, целесообразно быть добряком али нет. Улыбнулся тогда монашек слегка да и кивнул утвердительно, уверенно. — Знаете, отче, — добавил он дружелюбно. — Я думаю, вы правы. Папа Римский удивился слегка, нахмурился, ибо не уразумел до конца, что имеет в виду товарищ. — Что толку в добре да праведности… — Ваня опустил взгляд на миг, засим вновь на понтифика поглядел смущённо как-то, — …коли за себя они постоять не могут? Мне милее… когда добро, да «с кулаками» притом. И если врага нашего вы одолеете не моралью, но силою… Я не буду против того возражать. Улыбнулся верховный иерарх мрачно, да будто тоже засмущался отчего-то, отвернулся, к окну обратив свой взгляд. — Ой, развели! — взъелся Закария вдруг, наблюдавший за разговором сим молча да прислонившись ко двери закрытой. — Тому милее, этому!.. А меня никто не вопрошает, что мне милее… — он задумался недовольно, взгляд опустив, а пред глазами да из памяти всё появлялись глаза насмешливые, презрением всякий раз окатывающие, да звучал всё в ушах глас архистратига грубый: «Ты смешон и жалок. На этом — всё…» — Только трепаться и можете! — прошипел Закария засим, от двери отлепившись да за ручку немедля взявшись. — Вот и сидите тут далее! — распахнул он дверь резко, на нечисть страшную воззрился злобно да без страху прежнего. — Ведите меня к начальнику! — выдал серафим с ухмылкою ядовитой, едва оборотились к нему лики звериные. — Кураж да кутёж желаю!.. И со словами этими шагнул он прочь из комнаты, в толпу рогатых прямиком, да дверь за собою захлопнул под взглядами товарищей безмолвных, что переглянулись меж собою растерянно, не уразумев такового поступка. — А куда он?.. — вопросил удивлённо Ваня. — Дурить, видимо, — покачал головою Папа Римский сердито, на отца Энрико посмотрел засим, что по-прежнему изучал беззаботно книгу внушительную во руках. — Слышь, читатель, — усмехнулся верховный иерарх мрачно. — Бросай свою макулатуру. Думать давай, чё делать. Отвлёкся отец Энрико от чтения, схлопнул книгу, повернувшись к окну внимательно, чуть прищурился, молвил: — Чрез окна не выйти. И словесным тут не поможешь методом. — Всерьёз? — удивился Папа. — Да как это? — Архидемон — то не мелкая нечисть, — посмотрел на него преподобный с улыбкою мирной. — Да уж всяко поболе нас разумеет в науках. Силою не пробиться к выходу, ибо тесны коридоры местные, нас количеством задавят рогатые, и оружия у нас боле нет. Всё при обыске отняли. — Чёртовые бараны, — ругнулся Папа с досадою, сплюнув прямиком на ковёр; поднялся засим он тяжко, по комнате расхаживать принялся, руки в карманы плаща засунув да разглядывая опочивальню роскошную. — Единственный путь… — изрёк он в итоге, нахмурившись, — …это слукавить, что утехам всяческим предаться жаждем. Вон, серафима пустили. Видать, того-то и ждёт от нас красноглазый. Что ж, на его поле сыграем, его же ресурсы использовав. Сюда привел нас след до нефилимов чёртовых, знать, здесь они. Сам не ведая, помог нам рогатый. Разойдёмся в стороны разные, обстановку разведаем пуще, друг другу невзначай сообщим. Уразуметь и то надо, где оружие наше спрятано. Себе его вернём… да и устроим им, к чёртовой матери. Возражения? — воздел он взгляд на товарищей. — А разделяться нам…обязательно? — робко вопросил Ваня. — Какой кураж мне предложить тут сподобятся, представить боязно… Хотя… — он призадумался вдруг о чём-то, ибо вспомнил, что и впрямь ведь прежде к нефилимам вёл их «компас» заклятый, указавший засим в место данное. — Ладно, — сдвинул он брови решительно, кивнув, да никому разумений своих не высказал, по неизвестной какой-то причине. — Другое дело, — одобрил решимость его Папа Римский, на отца Энрико поглядел засим. — А ты чего скажешь? — Услад местных не жажду я, — склонил тот голову на бок, отложив книгу на полку шкафа. — Как же прикажешь ты мне жаждущим всерьёз притвориться? — поглядел он на Папу, сверкнув бликами на круглых очках да улыбаясь мирно. — Впрочем… — хмыкнул он сдержанно. — Есть у меня любопытство одно и впрямь. — Ну вот им и займись! — не стал вникать в сие Папа Римский, рукою махнул товарищам, за собой призывая вслед, подошёл сам ко двери решительно, раскрыл её пред толпою рогатою да и молвил серьёзно, сурово: — Ну? Чего там предлагал ваш начальник?
