Глава 16
21 января 2021 г., 02:44
Альфой и Омегой всего сущего является единство и борьба двоичной системы в виде плюса и минуса в системе, конструктивно схожей с лентой Мебиуса, получается объект с одной поверхностью, который имеет сразу два разно полярных заряда. А от частоты колебаний и амплитуды этой энергетической системы зависит свойства материи, пространства и времени. Люди называют её именем БОГ. ©
В граде нужном — во Париже, то бишь, — очутилась компания рогатая лишь ближе к вечеру; близ площади одной на острове Сите они объявились разом, да тотчас и направился Теофил вперёд решительно, брови сдвинув сурово да не останавливаясь ни на миг; остальные за ним поспешили немедля, да Белиал подал голос, вторым идущий шагом широким, чинным, да на козлоногого взирающий мрачно: — Инкуб. Не ответил Теофил, мимо ушей пропустил и вовсе, взором тяжёлым глядя на Дворец Правосудия, что впереди вдалеке виднелся. — Мы не браниться с ним идём, — продолжил Белиал строго, разумеющий, что за настрой у козлоногого нынче. — Поговорить лишь. И вновь ответа не последовало никоего. — Смири гнев свой, Инкуб, — не спускал с Теофила взгляда шаман суровый. — Лишь беду навлечёшь. Да уж всё ближе подходили они ко вратам чёрным с позолотою вычурной, рукой подать до них оставалось и вовсе. — Теофил, — произнёс тогда Белиал иначе малость, странно. И удивительно, но услыхал, видать, сие козлоногий, сбавил ход, остановился у самых ворот, развернулся к товарищам обеспокоенным, на шамана воззрился молча, выразительный взором решительным. — Я разумею твой помысел, — остановился и Белиал, сверху вниз на него глядя мрачно. — Но красноокий не столь прост, как ты мыслишь. Мне гранатовый камень нужен, что во перстне златом он носит. Но об этом ему — ни слова. Он осторожен, уверен да бдителен, и коли силой устремишься отнять — не подпустит. Но он игры водить любит с гостями собственными. Во чертог его мы должны пройти. — Ты сумасшедший, не иначе! — встрял Паймон недовольно, глядя на шамана великого. — От него же что угодно ожидать можно!.. Хотя… — он покосился на Дворец с сомнением. — Слыхал я… Чертог его — рай наземный… Вот бы и впрямь взглянуть хоть одним глазком… — Устрашись желаний собственных, друг мой, — посмотрел на него Азазель с улыбкою, в наряде новом своём стоял он средь товарищей, да ни толики робости али страху какого на лике его ныне не было, лишь взгляд выдавал волнение тайное, печалью сквозил задумчивой. — Ведь подчас исполняет их жизнь. — И что плохого в этом? — не понял мэр, покосившись на Калифу скептично. — Ибо у жизни на всё разуменье своё, иное, — ответил тот, склонив голову на бок да поглядев на Дворец как-то странно. — Не всякий раз с твоим совпадающее. — У меня дурное предчувствие… — подал голос Черносмольный взволнованно. — Может, ну его, рыжий бес? — Мне тоже это не нравится, — нахмурилась Саша. — Нафига нам туда тащиться? Раз он враг… — она посмотрела на Белиала сурового. — Не логично совсем так подставляться. — Он не враг, — ответил шаман, повернувшись чуть. — Но и не друг. Он лорд адов, как мы, и коль мы с миром к нему — ответит миром, если нет у него прежде разумений на этот счёт иных. Не страшись, дева. Мы идём во чертог сей, ибо узрел я, что так надобно. Очи мои зрили сквозь овеществлённое да осмысленное, покуда спали вы ночью минувшей, и Дух Надвышнего да Невыявленного отозвался во мне предчувствием, и увидел я, что это так. — Увидел… что? — не уразумел Паймон. — Что путь это верный да нужный. Что войдя во чертог красноокого, обретём мы больше, нежели утратим. — Так мы ещё и утратим! — воскликнул мэр, руками всплеснув в сердцах. — Услышь меня, Инкуб, — вновь оборотился Белиал к Теофилу, что ни слова не проронил покамест, всё стоял мрачный, устремлённый к задумке собственной. — Да внемли. Сдержанности прошу я от тебя сейчас. Поглядел на него Теофил ещё малость, да засим и кивнул, уразумев. _____________ …За столиком аккуратным, что средь прочих белел подле одной из кафешек местных, расположился Бельфегор беззаботно, ноутбук чёрный на коленах держал он с ухмылкою, обыкновенно облачённый во костюм свой да в пальто плотное, — да берет французский бордовый на голове его рогатой красовался ныне, набекрень, аки дань традициям местным. Да не в одиночестве коротал архидемон сей вечер, — Асмодей сидел напротив, возложив ногу на ногу да облокотившись рукой о столешницу, на люд недовольно поглядывал очами жёлтыми, попивая кофе из кружечки. Но трезвон телефона мобильного раздался вдруг из кармана брюк белых; выудил Асмодей мобильник простенький, без особливостей да изысков, кнопочный, да ответил ровно, по столу когтями вострыми постукивая: — Да? Хмыкнул он сдержанно, покамест выслушивал речь из динамика тихого, засим сбросил вызов, на Бельфегора посмотрел внимательно. — С-сатир ис-скомый у врат наш-ших, — сообщил змий спокойно. Отвлёкся Бельфегор от ноутбука, взгляд воздел на товарища с любопытством искренним, улыбнулся засим лукаво, хитро. — Так пойдём же встречать гостей, — произнёс он, закрыв ноутбук со стуком. — Невежливо заставлять их ждать! ______________ …Обернулся Теофил вновь к вратам чёрным, взглянув на Дворец Правосудия великий задумчиво, — да лишь устремился он далее, шагнув вперёд, как тотчас и остановился, обернувшись влево, ибо заслышали все да завидели, что подъезжает ко вратам сим медленно Мерседес шестисотый чёрный, подкатывается степенно, шинами шурша о земную твердь, останавливается засим неспешно. Раскрылась дверца задняя, справа, отверзлась во сторону, да и вышел из авто сего Бельфегор улыбающийся, по-прежнему во берете бордовом, опёрся оземь тростью, оправив пальто длинное, захлопнул за собою дверцу. Асмодей слева вышел, с сиденья водительского, о крышу Мерседеса облокотился с ухмылкою, глядя на гостей незваных. — Град Париж! — раскинул рукою Бельфегор элегантно, торжественно, ближе подходя к компании да вышагивая вальяжно, чинно, пока из-под автомобиля нечисть всяческая вылезала стремительно, обступала толпою машину, глядя на гостей недобро, хитро, да в улыбках звериных скалясь. — Град мечты, град любви!.. — архидемон осклабился лучезарно, оказав клыки звериные, вострые. — Молвят, в Рим ведут все дороги? Так лгут, лгут бессовестно! Отошёл Теофил от врат, ближе к остальным товарищам, взора внимательного не спуская с незнакомца престранного, — а остальные, в свою очередь, окромя Белиала, в ответ как-то ближе к нему переместились разом, за него встали молча, прежде всех остановившегося в итоге. Напряглась отчего-то Саша, едва завидела Бельфегора солидного, брови сдвинула, за Теофила отошла лишь пуще, стиснув ткань рукава плаща его в пальцах дрогнувших. — Здравствуй, оракул! — остановился Бельфегор тем временем на расстоянии некоем, опираясь о трость руками обеими да глядя на гостей с любопытством, на Белиала сурового обратил внимание прежде прочих. — Я гляжу, ты обзавёлся друзьями? Никогда б не помыслил, что способен ты на это всерьёз! О-о, Паймон! — усмехнулся архидемон надменный; мэр попятился за дромадера Боню невольно, да остановился, настороженный, хмурый. — Что, всё же вылез из колодца пустынного? — изогнул бровь Бельфегор с насмешкою, с таковою, будто сам туда Паймона и определил смеху ради, да с мэра на Азазеля переключился тотчас, интерес к архидемону маленькому утратив разом. — А, Калифа… — обнажились в улыбке клыки звериные; Азазель улыбнулся слегка, заложив руки за спину, взглянул на Бельфегора единожды, но тотчас опустил взгляд. — Как поживаешь? — осведомился архидемон, склонив голову на бок. — Всё с барханами болтаешь с пустынными? — усмехнулся он, но ответа и не ждал никоего, мельком поглядел на Черносмольного, изогнув бровь чуть растерянно будто, ибо доселе не видал никого похожего, да на Сашу посмотрел засим, что пряталась за Теофилом угрюмо. — А кто это там у нас? — протянул Бельфегор с усмешкой ласковой, чуть наклонившись вперёд. — Выйди, красавица! Испугалась, никак? — В покое её оставь, — произнёс Теофил серьёзно, взора сурового не спуская с архидемона опасного. — Да ежели чего тебе надобно — со мною говори прежде прочих. То мои подопечные. Ухмыльнулся с интересом Бельфегор, обратно выпрямившись да взгляд обратив на козлоногого, молвил: — Вот как? Значит, главный средь них ты, сатир? Вернее… — и вновь обнажились клыки вострые в улыбке, но в не шибко весёлой, сквозящей недовольством сдержанным, — …Инкуб Верховный. — Закончил Бельфегор, свысока глядя на Теофила мрачного, что, напротив, смотрел в упор. — Именно, — ответил Теофил ровно, и угрозою лютой была исполнена вся наружность его ныне, тяжесть опасная сидела во взоре, на Бельфегора устремлённом внимательно. — Но что же ты так на меня смотришь? — осведомился Бельфегор лукаво, в ответ его изучая взглядом. — Разве зло тебе какое я сделал? Брось, Инкуб! Мы же все одна семья великая! — и со словами этими протянул он руку с ухмылкою, рукопожатию ради. Нахмурился Теофил пуще, вряд ли собираясь на сие ответить, но на плечо ему вдруг легла незаметно рука Белиала сурового, и глянул козлоногий в его сторону мельком, тотчас отведя взгляд обратно, да уразумел, хмыкнул сдержанно да и пожал Бельфегору руку крепко. И вмиг пал взор его на перстень златой, что, впрочем, не единственный красовался на длани архидемона солидного, но прежде прочих в глаза отчего-то бросился, на пальце большом он покоился, посверкивая во лучах закатного солнца, да лучи сии солнечные во камне багряном гранатовом пропадали рыжеватыми бликами, будто вглубь него ныряли да горели собой изнутри. Заприметил Теофил сей перстень, закрепил в памяти прочно, на Бельфегора посмотрел засим. — Вот и славно, — улыбнулся тот, глядя на козлоногого очами багряными, жуткими, прекратил рукопожатие, повёл рукою в сторону Дворца Правосудия, возвестив: — Но что же мы всё стоим неприкаянно? Не дело! Устали же вы, поди, с дороги дальней! Не откажите моей любезности, позвольте предоставить вам отдых! Взглянул Теофил на нечисть всевозможную, жуткую, что Мерседес облепила собою, завидел, что рассредоточились черти да бесы и далее, обступили со всех сторон уж, несметные, да по улыбке архидемона опасного, по сим ликам звериным, пристальным, предельно ясным становилось сходу, что просьба вежливая, Бельфегором озвученная, не просьбою была и вовсе, — а указом, возражений не терпящим. — Валяй, красноглазый, — ответил Теофил посему, уразумевший сходу, что прав Белиал оказался, серьёзный пред ними противник, сильный, коли что — даст отпор внушительный, так и впрямь лучше будет уберечь товарищей от опасности возможной да лютой, повременить с гневом собственным, присмотреться ко врагу пошибче, ибо не уследить ему, Теофилу, за всеми своими друзьями во схватке, коли тотчас он кинется в бой: шибко много тут силы враждебной, со всех сторон ведь окружили уже. — Чудесно! — одобрил ответ таковой Бельфегор, расплывшись в улыбке клыкастой, жестом любезным пригласил гостей за собою, направляясь ко Дворцу неспешно да постукивая оземь золочёною чёрною тростью; а нечисть лишь пуще сузила круг окрест товарищей, подталкивая сим их вслед; вздохнул Теофил, взял Сашу за руку крепко, направившись за Бельфегором ко входу, да наказал девушке тихо, не обернувшись: — Подле меня держись, Сашок, да не отходи ни на миг. Кивнула Саша, поспешая за козлоногим молча, да и сама разумела, что вряд ли отойдёт от него куда-либо далее, ибо колотилось во груди сердце тревожно, болезненно, то ли беду некую предчувствуя, то ли попросту ожидая худшего; да за ними и остальные устремились немедля, поторапливаемые тяжёлыми взглядами нечисти да с удивлением глядя на то, как вырастает из Дворца Правосудия великая громада блудилища, да как вращает серпами-лопастями жуткая, страшная чёрная мельница. — Проходите, дражайшие! — вещал Бельфегор лукавый, увлекая гостей за собою во двери обширные, что отверзлись пред ним с тихим шорохом: то нечисть жуткая подоспела любезно, угодливая пред своим господином да поглядывающая на компанию коварно, недобро. — Да ничего не страшитесь, — продолжил архидемон, обернувшись на ходу на Теофила, что глядел на него внимательно, нисколь не уняв тяжести взгляда собственного. — Приют да кров любым дарую я, коли нужда терзает сердце живое! Миновав двери тяжёлые, внушительные, отвлёкся Теофил мрачный от Бельфегора, ибо очутился он на пару с Сашей в холле обширном, в зале некоем, роскошном, богатом убранством вычурным; множество цвета разнообразного было в зале том, но прежде прочих златом тёплым отовсель сверкало явственно, али свет то был таковой, освещение, то бишь, в краски охристые окрест всё красило; впереди, ежели миновать сей холл, колонны каменные этаж вышний на себе держали, и вели на этаж сей лестницы две великие, слева да справа подле стен они вверх держали свой путь, чуть заворачивая дугою плавною. Под этажом сим лавки некие рядами покоились, за ними двери во стенах из тьмы проглядывали, этаж вышний вглубь уходил куда-то, в коридоры, видать, да к дверям иным. Слева, ежели остановиться у входа прямиком, едва лишь вошёл, путь иной вёл далее, таковой же и справа был, зачинался ковровой багряной дорожкою да в недра здания коридором стремился. Затаил Теофил невольно дыханье, разглядывая сие убранство богатое, да и на то несмотря, что извечно бранил он люд человечий за страсть шибкую к богатствам надуманным, — красивость всякую ценил, всё одно, то ли оттого, что оная — искусство да мысли созидательной плод, то ли оттого, что статусности да солидности некоей добавляла сия красивость, то ли по иным разумениям собственным, и самому-то не особливо ясным. — Сюда, друзья мои, — заслышал он глас Бельфегора тотчас, опустил голову, рассматривающий прежде своды зала сего великого, завидел, что влево архидемон зовёт, рукою поведя любезно, на лифт указует сим жестом; да и лифт-то размеров оказался немалых, роскошный под стать убранству прочему, отверзлись двери его плавно под взором Теофила растерянного, в недра свои приглашали гостей. — Чего за терем-то у тебя этакий, милейший? — вопросил козлоногий, нахмурившись да к лифту подойдя вместе с Сашею; иные товарищи, прошедшие во двери следом, за ними устремились медленно, осматриваясь с разнообразными помыслами да молча покамест; лишь Паймон восхищённо ахал, обращаясь вкруг себя да таращась на убранство роскошное, да зависти на пару с восхищением этим исполнены были сии воздыхания, невесть по какой и причине-то, ибо не в ходу была валюта денежная в среде миров незримых, а посему роскошь такую же мог всякий воцарить в чертоге собственном, — ежели б прижилась, конечно: в общаках известных множество раз пробовала нечисть всякая облагородить комнаты местные, в коих доски половые давно прогнили, обои отслоились неопрятно, шкафы да двери скрипели дико да грязь тысячелетий повсеместно присутствовала; но сколь бы ни бились рогатые, всё впустую, ибо только лишь прилепят они злато на стены, только лишь обои отыщут новые, только лишь роскошь наведут в коридорах под стать той, что в особняках богатеев людских наблюдали, — глядь! Ни злата нет, ни обоев, ни роскоши домов богатейских, — по-старому всё опять, как и было прежде, неопрятное да грязи исполненное. Отчего? Кто ж разберёт! Не прижилось… А причина-то всему предшествует. — Поведай хоть, а то невесть куда нас влечёшь, — добавил Теофил, на Бельфегора недоверчиво глядя, покамест размещались они толпою в лифте. — С радостью, — ответил ему архидемон с улыбкою, прежде всех встав да опираясь о трость руками обеими; закрылись двери лифта внушительного с шумом да скрежетом мощным, дрогнула кабина кратко, устремилась куда-то ввысь, и начал засим Бельфегор рассказ свой любезно, рукою поводя плавно да разъясняя Теофилу с товарищами, что есть из себя заведение данное да каковые цели преследует; но не упомянул архидемон хитрый, что невольников полны комнаты множественные, да таковым свой рассказ подал гостям рогатым, будто место сие — наипервое по святости в мире: — Чертог мой — то пристанище для душ уставших, что усладу найдут здесь да отдых всяческий, и платы за то я не взимаю никоей! Утехи любовные, сердечные да плотские, покой да сон во комнатах удобных, тихих! Коль яств желает гость мой, вин, дурмана прочего, — всё дарую любезно! Да затем лишь, чтобы истину принесть в сей мир, в сердце каждое, незрячее прежде, но пришедшее с конкретным помыслом — дозволяю я сердцу каждому прозреть воистину, увидеть, что жаждет оно в самом деле, смущённое доселе навязанными нормами да законами общества, и всякий после благодарит меня искренно, ибо воплотить удалось ему то, о чём мечтал он тайно да лет множество… К примеру! — отверзлись двери лифта, и шагнул Бельфегор вперёд, на химер неких тростью указал сходу, что подле стены коридорной сгрудились, будто ждали уж нарочно сию компанию: полунагие, стройные, гибкие, улыбались они хитро, ко стене льнули да изгибались аки змеи гладкие, поглядывая коварно на каждого, и остановились товарищи молча, взирая на них растерянно, на Бельфегора поглядели засим. — Чудесные, не так ли? — продолжил тот, ухмыляясь да обернувшись к гостям чинно. — О, вот она, красота! И в помысле их — любовь первозданная! Что фифы гордые? — взор очей багряных на Паймоне остановился вдруг, что из-за Азазеля задумчивого настороженно выглядывал, а едва узрел химер — обмер, глаза округлив на прелесть женскую, да отныне взгляда, жаждой тайной исполненного, с них не спускал. — Да ну их! — усмехнулся Бельфегор, глядя на мэра внимательно, будто знал наперёд, что и кому говорить надобно. — Возомнились, не правда ли? Особенно те, что чином своим озабочены! Да будто других нет им в замену? И замена сия не хуже, нет! Ведь всякая жена, да и муж, — все красивы да прелестны немыслимо, и зачем же одна, коли можно взять…многих? А они сами жаждут! Ведь знают цену любви! И после слов сих, будто по приказу незримому некоему, скользнули химеры прелестные прямиком к Паймону растерянному, руки изящные к нему протянули, прильнули, обласкали, увлекли за собою разом; опешил мэр знатно, смутился, оробел ещё пуще, но соблазнили его мигом очи женские да касания нежных рук, будто дурман какой объял рогатую голову, вскружил, в жар бросил удушливый, — и, бормочущий прежде возражения сбивчивые, покорился Паймон одурманенный рукам пытливым, за химерами прочь последовал, сам не ведая, куда и идёт, ибо пред глазами его телеса гибкие вились в близи немыслимой, завлекающие соблазном порочным. — Э! Куда!.. — обеспокоился было Теофил, рукою махнув вслед Паймону мрачно под рёв обеспокоенного Бони, но прервал его Бельфегор непринуждённо, руку его осадив жестом плавным: — О, не тревожься, мой друг! Пусть развлечётся! Ведь страшно для иных одиночество, коль нелюбовь ближних его породило. Оставим его, он в надёжных руках! Пожалуйте далее!.. Засим, водил Бельфегор компанию сию по коридорам всяческим, демонстрировал увеселения местные: купальни показывал, казино, стриптиз-бары, о том поведал, что по миру целому места он держит подобные, но сие здание — центральное, главное, а иные — стократно меньшие, то клубы человечьи али незримые, то бары с танцами откровенными да с услугами пуще, — да и более, конечно, Теофилу архидемон сие рассказывал, наблюдая за ним внимательно, козлоногий же слушал молча, особливо ничего и не спрашивал, да брови его сурово хмурились, ибо настороже был Теофил, уразуметь всё старался, что за игры такие у сего товарища излюбленными значатся, о коих оповестил прежде Белиал столь серьёзно. А после хождений да демонстраций этаких возвестил Бельфегор, в коридор иной приведя гостей: — А время уж к ночи близится. В ночную пору гуляет народ наш лишь пуще, но вам, друзья мои, отдых нужен, дабы после мы знакомство продолжили. Господа вас проводят до комнат. Отдыхайте, а утром мы с вами свидимся. Да тотчас из теней углов коридорных черти да бесы повылезали рогатые, не шибко множественные, к компании скользнули с ухмылками на ликах звериных, увлекли за собою товарищей, да во стороны разные, но быстро на это Теофил среагировал, к себе прижал Сашу пуще, взглянул на Бельфегора сурово: — Одну не пущу. Хмыкнул архидемон мирно, плечами пожав беззаботно, да Черносмольный тем временем за Теофила схватился со стороны иной, прочно в рукав плаща его вцепился когтистыми пальцами, бросил тихо: — Мне одному тоже боязно, козлиная борода!.. Да так и рассредоточились опосля: Белиала увели в коридор следующий, Азазеля — в предыдущий, Бафу с Боней и вовсе невесть куда отправили, парою, а Теофилу с Черносмольным да с Сашей указал Бельфегор на дверь напротив, попрощался любезно, когда прошла сия троица в опочивальню их нынешнюю, да и закрыл спокойно за ними дверь. — Мне это не нравится, — подала голос Саша тихо. Отвлёкся Теофил от размышлений усердных, прежде подле двери так и оставшийся, глядел он время некое пред собою, ко двери повернувшись да засунув руки в карманы шорт, да опомнился, заслышав глас девушки мрачной; повернулся он влево растерянно, узрел, что сидят товарищи вдвоём на кровати обширной, что посередь комнаты прямиком покоилась, у окна изголовьем, да на него смотрят оба, напряжённые да во смятении сдержанном. — Чего? — вопросил Теофил, не уразумев сходу. — Всё. — Саша окинула комнату взглядом тревожным, руки засунув в карманы толстовки чёрной, на козлоногого посмотрела снова. — Страшное место. Это здание. Всё, что есть тут… Всё гадкое. Мы пока что ничего особо и не видели… Но я чувствую… э-э… ауру? — Ауру? — нахмурился Теофил растерянно. — Ауру. — подтвердила Саша мрачно. — И чего с ней, с этой…аурой? — козлоногий подошёл поближе, подле кровати встал, глядя на девушку пристально. — Как будто всё… в грязи, — ответила та, а засим сжалась едва заметно, опустила голову да добавила тихо, сбивчиво, будто стесняясь говорить таковое: — Я… боюсь. Вздохнул Теофил сочувственно, сел на кровать тяжко, подле Саши поникшей, за плечо её обнял да к себе прижал крепко, тесно. — Не дрейфь, Сашок, — сказал он мирно, рассматривая обстановку окрест да потрепав Сашу за плечо утешительно. — У припадошного, вишь, задумка. Знать, разумеет, чего делаем. А коли что… пистолет у тебя? — Угу, — кивнула Саша кратко, покрасневшая чуть по неизвестной причине. — Ну и добро, прорвёмся, — улыбнулся ей Теофил бодро. — Неча терзаться попусту! Мы же вместе. — Да… — Саша подумала малость, а после уткнулась головою в плечо козлоногого неловко, сдержанно. — Вместе. — Ох, не к добру, — вынес вердикт Черносмольный, покачав головою рогатой да держа пред собою, на коленях, драгоценную сферу. — И чего вот не имётся вам вечно?.. — На боковую давайте, горемычные, — усмехнулся Теофил, взглянув на товарища. — Утро вечера мудренее, как в народе оно говорится! — Кровать-то одна… — смутился Черносмольный тотчас, отвернулся странно. — Да нешто все мы на ней будем?.. — Да будто не родные, ей-богу! Некогда ты, помнится, спокойно подле меня улёгся! Чего нынче-то стряслось с тобою? — Да когда б я знал… — Ну вот и кончай дурить! Впрочем… — Теофил окинул кровать взглядом быстрым. — Тесновато вам будет, ежели рядом завалюсь. Я вон, сюда лучше… — он поднялся с кровати уверенно да и плюхнулся засим во креслице резное, что напротив, у стены, оказалось. — Вот так! — возвестил Теофил с улыбкою доброй, возложив руки на подлокотники да взглянув на товарищей весело. — Не смущу вас близостью телесной отсель! — Да полно тебе… — пробурчал Черносмольный, укладываясь на кровать, спиною к другу; Саша рядом примостилась, справа, на спине легла, руки из карманов так и не вынув да взгляд задумчивый устремив в потолок. — Спокойной ночи, страдальцы, — усмехнулся Теофил беззлобно. — Спокойной ночи, — ответили товарищи единовременно да тихо, взглянули друг на друга растерянно, да засим поудобней устроились, не удосужившись и одеялом накрыться, да ко сну приготовились, смежив веки. Поглядел Теофил на них ещё с минуту с улыбкою ласковой, а после поёрзал во креслице, съехав пониже, дабы поудобней было, голову откинул ко спинке задумчиво да пред собою глядеть принялся с тягостью дум непростых на лике, спать будто и не собираясь вовсе. …Белиала во спальню отдельную привели вскорости, ни слова ему не сказали, лишь дверь закрыли за ним с хихиканьем хриплым. Прошёл шаман во комнату спокойно, невозмутимый, статный, высокий, окинул убранство взором суровым, вздохнул засим глубоко, опустил рогатую голову да и молвил тихо: — Наконец-то я один… Постояв так ещё малость, отложил он посох свой тяжёлый на кровать бережно, но сам не лёг, на пол опустился пред изножьем, сел, скрестив ноги, на колена руки возложил ладонями вверх да глаза закрыл, окромя тех, что во дланях пошибче раскрылись, да во лбу око единственное зрачок закатило немедля; и многое узрел Белиал спокойный во медитации собственной, в тиши да покое опочивальни отдельной сей: как пред дверью снаружи толпа рогатая да великая сторожит его бдительно по наказу Бельфегора лукавого; как заснули Черносмольный да Саша на кровати обширной, и лишь Теофил не спит, во креслице сидит задумчиво, подперев кулаком подбородок, в темноту смотрит нахмуренно, невесть о чём размышляющий столь усердно; как стенают да корчатся пленники несметные во комнатах блудилища страшного, рогатыми да не рогатыми мучимые, а Паймон беззаботный средь химер обнажённых во купальнях местных резвится, вином багряным обливает себя да девок, яства вкушает бесчисленные; как Гавриил измученный во подушки уткнулся ликом да рыдает, свернувшись калачиком; как иные да прочие незнакомые шаману товарищи снуют по чертогу да предаются грехам всевозможным, да как до спальни Азазеля Бельфегор с Асмодеем шагают с ухмылками, разговор ведя некий попутно. …Сел Азазель во кресло резное робко как-то, задумчиво, на вид — беззаботный как прежде, с улыбкою на устах едва заметной, привычной, да только во взгляде глаз тёмных беспокойство сквозило отчётливо, покамест разглядывал Калифа опочивальню полумрачную, хладную, руки на коленах сложив да неприкаянно во креслице сидя. Да заслышал он вдруг, что открывается дверь входная, справа; поднялся Азазель немедля, отошёл чуть подалее от креслица, повернувшись ко двери напряжённо, у стены встал, вплотную, заложив руки за спину неловко да касаясь пальцами стены. А из проёма дверного Бельфегор прошёл неспешно во комнату, тростью золочёной в такт шагам постукивая, без берета уже да без пальто длинного, на Калифу поглядел с ухмылкой недоброй, хитрой; а следом за ним и Асмодей показался, гибкий станом, надменный да недовольный ликом привычно, и очи жёлтые его горели в полумраке отчётливо, не шибко ярко, блики зрачками змеиным ловящие. Ничего покамест не сказал Бельфегор, к тумбочке подле изножья кровати вальяжно прошествовал, бутыль кагора взял, разлил напиток кровавый по бокалам стеклянным, да покуда лил, вопросил спокойно, не глядя на гостя: — Отчего не удрал куда подальше? Мог и вовсе не идти с прочими. Асмодей мимо прошёлся, руки в карманы брюк белых засунув да косясь на Азазеля коварно, жутко, слева от него встал, плечом о стену опёршись. — Я у них… — подал голос Калифа, поначалу за Бельфегором наблюдал он, за тем, как струится во бокалы кагор, в полумраке и вовсе чёрный, да после опустил взгляд несмело, закончил тихо: — …пленный. Усмехнулся Бельфегор, заслышав таковое объяснение, отставил бутыль на тумбочку да к Азазелю подошёл неспешно, разглядывая его внимательно; в близи шибкой остановился архидемон в итоге, в таковой, что лишь пуще вжался пленник во стену спиною, так и не подняв взгляда. — Чокнутый Калифа, — ухмыльнулся Бельфегор с насмешкою, наблюдая настороженность Азазеля печального, что стоял пред ним с улыбкою едва отчётливой да во сторону смотрел куда-то, мимо. — Средь барханов пустынных в ином виде тебя наблюдал я. Юркий, зараза! А ныне ты на моей территории. Не ускользнёшь, песчаная кобра. Кончай маскарад сей, — и со словами этими хлопнул архидемон по плечу Калифу с силою, так, что содрогнулся тот под хлопком сим, да и разом исчез кафтан его нынешний, вид его специальный, и предстал Азазель пред архидемонами ухмыляющимися во прежнем своём облачении, в тоге коричневой, то бишь, с косым воротом, обнажающим ключицы тощие, да со власами длинными, боле во хвост не убранными, ниспадающими на плечи вздрогнувшие. — Так-то лучше, — одобрил Бельфегор, руку поднял, огладил волосы пленника ласково по длине всей. — Тебе к лицу это боле. В города ты наряжаешься иначе зачем-то… На балы Господина нашего в сюртуке том ходишь. А мне простота твоя по нраву больше. Свободный ветер, власы по ветру вьющий. У меня прежде тоже они были длинными. Столь веков уж минуло… Ныне я бизнесмен. А некогда — ветер свободный… Как ты. Смолчал Калифа на речь сию, всё во сторону глядя да ощущая, как оглаживают власы его пальцы грубые, перстнями златыми унизанные; а затем сказал тихо, ровно, с печалью тайной во гласе: — Я не чокнутый. Усмехнулся Бельфегор надменно, лишь пуще к нему наклонился, нос сморщил, оскалившись, да прошептал горячо, насмешливо: — А кто тебе поверит?.. Отвернулся Азазель пуще прежнего, с достоинством, улыбки не убирая с уст, лишь поморщился чуть, ответ сей выслушав да глаза прикрыв на миг, да молвил в итоге, не подымая на архидемона взгляда: — Ты пуще меня не в уме, друг мой. Я с барханами пою во пустыне, когда губишь ты жизни сторонние. — Видишь ли, — осклабился Бельфегор, отвратившись обратно да свысока на Калифу глядя. — Насилие народу понятнее, чем разговоры о красотах вселенских. — Это не так. — Оглянись, Калифа! Насильников средь люда больше, чем мудрецов! И то… — улыбались уста надменные самодовольно, гордо. — …моя работа. Поджал Азазель губы задумчиво как-то, робко, да засим поднял рогатую голову, воздел взор печальный на Бельфегора, настороженный ныне, но достойно против него стоящий, да и молвил, покачав головой с сожалением: — Пешка, когда же ты стала Ферзём?.. И тотчас схватил его Бельфегор за горло грубо, во стену вжал резко, с силою. Вдохнул Калифа судорожно чрез рот приоткрытый, но не испугался, не оробел, да руку архидемона с горла собственного не устремился убрать, прямиком во глаза страшные глядя. — Пока что… — улыбнулся Бельфегор спокойно, — …пешка. — Шайтан Ферзём тебе стать не позволит, — ответил Азазель сдавленно, хрипло. — Ты силён… Но он сильнее. — Меня сие не страшит нисколь. Я возьму то, что жажду. — Ветры дуют не так, как хотят корабли… А глаз выше брови подняться не может. — И ты сам в это веришь? — осведомился Бельфегор лукаво. Помедлил Азазель с ответом, с трудом дыша под рукой архидемона сильного, да засим и ответил тихо: — Нет. Ибо нет того, что невозможным всерьёз было бы. — Вот теперь узнаю тебя, сбежавший из тюрьмы вековой. Хмыкнул Калифа невесело, опустил взгляд печально да произнёс с усмешкою грустной: — Да сбежал ли?.. — Да не ты ли царил фараоном над народом древним да с Богами танцевал с египетскими? Не ты ли житие постигал во странствиях многих? Не ты ли знания привнёс несметные человечьему люду? Не ты ли покровитель Йерушалайма великого? — Я… — Извечно ты то лишь делал, что тебе желалось искренно, и навязать тебе разуменье стороннее никому не под силу было. Так почто же коришь меня ныне, коли сам Ферзём выходил извечно? — Ты разрушишь сей мир, — поглядел на Бельфегора Азазель спокойно, — Коли над ним воцаришься главою. А мне мир дорог да люб немыслимо, красо́ты его я храню да лелею издревле. Ты, напротив, красоту лишь уродуешь. — Знать, не станешь ты за мною супротив? — склонил голову Бельфегор с ухмылкою. — Не стану, — ответил Калифа уверенно, прямиком во глаза ему глядя. — И не упрашивай. Я разумею твоё горе… Но ты сжигаешь квартал, чтоб прикурить сигарету. Храни же тебя Аллах. Хмыкнул Бельфегор с интересом, выпустил горло его из захвата грубого, ничего не сказал покамест, на пленника глядя. Отдышался Азазель тем временем, голову опустив чуть, да затем произнёс ровно: — Не трогай их, — да о товарищах прочих была то речь. — Не учиняй им вреда. — Глянь-ка, — осклабился Бельфегор тотчас. — Какой сердобольный! Не трогать? — Лучше меня… — кивнул Калифа несмело, печально, — …тронь взамен. Хмыкнул Бельфегор самодовольно, с Асмодеем переглянулся кратко, и схватил змий тотчас Азазеля за плечо неучтиво, за собою ко кровати повёл, что посередь стояла, толкнул грубо; пал Калифа на кровать, не устояв на ногах, да сел засим, посторонившись чуть да ни на кого особливо и не глядя. — Раздевайся, — бросил Асмодей ему высокомерно, небрежно, ногу на кровать поставив да облокотившись о колено тощее. Помедлил Азазель малость, сжавшись робко, а после пояса коснулся тонкого, развязывать нескладно принялся; и покуда стягивал с себя он тогу коричневую, обнажая плечи стройные да худощавый стан под взором Асмодея коварного, прошёл Бельфегор ко двери входной, ибо не до конца она была прикрыта, бросил в коридор взгляд лукавый, да затем и закрыл дверь неспешно, плотно, запер изнутри на ключ.
