Тлеющий Ад 6: Выгорающий Рай. Девочка с красными бантиками.

Господь дает нам большую свободу, но в то же время предупреждает об опасностях на жизненном пути. Как говорит апостол Павел: Все мне позволительно, но не все полезно (1 Кор 10, 23). Если человек игнорирует духовные законы, живет как хочет, не считаясь ни с нравственными нормами, ни с окружающими его людьми, он теряет свою свободу, повреждает свою душу и наносит большой вред себе и окружающим. Грех — нарушение очень тонких и строгих законов духовной природы, он наносит вред в первую очередь самому согрешившему. ©

Весь вечер напролёт да и всю ночь засим плана установленного придерживалась компания Папы Римского: сам верховный иерарх католической церкви в компании блудниц заседал во купальнях, алкоголь распивал, распутниц лапал, — но лишь для виду, впрочем; беззаботно болтая с ними, разузнать он исподтишка пытался, что да как тут устроено, нет ли складов каких (куда оружие отнесть могли) да не видали ли девчонки тварей этаких, крылатых да о двух пастях зверских. Но уклонялись от ответов блудницы, не интересовали их темы подобные, иной интерес преобладал заместо, и всё забраться на Папу стремилась каждая, известно, с каковым помыслом; да только противился тот, останавливал руки женские, ибо вмиг пред глазами иной лик девичий возникал из памяти, строгий, прелестный глазами зелёными, взирающий в ответ с укором. Монашек Ваня сказал рогатым, что не жаждет утех он плотских, но, дабы подозрений не вызывать особливо, добавил, что в игры азартные сыграть он не прочь; засим, в казино отвели его местное, на одном из этажей оно было, за стол игорный усадили отшельника настойчиво, в толпу рогатых да безрогих кутёжников, и оробел поначалу монашек, сжался как-то, котомку ко груди прижимая да наблюдая, как вращается рулетка пёстрая под возгласы нетрезвых гуляк, — но вскоре осмелел, заинтересовался всерьёз, да и втянулся в игру азартную, не участвуя самолично, но активно подсказывая ближним, на какую цифру ставить надобно; по итогу сего занятия, бились за внимание его все, кому не лень, ибо оказалось, что чутьём обладает Ваня престранным, угадывает цифры метко, будто предвидеть умеет, какая выпадет; монашек же воспользоваться сим не преминул, и активно взамен требовал, дабы рассказывали ему гуляки всё, что известно им о заведении данном. Отец Энрико тем временем не испытывал желания шибкого ни кутить, ни играть, ни иное да прочее, да посему водил по этажам да комнатам сопровождающих его бесов, вид делая, будто всё его интересует, да только выбрать никак он не может, что желает пуще. Отец Закария во плане общем не принимал участия, на полную катушку отжигал он повсюду, то танец срамной танцевать вкруг шеста затеет, то на девок со страстью кинется, то к рогатым льнёт аки блудница истовая, пьёт алкоголь, дурман-травы смолит, в компании чертей да бесов над пленниками во комнатах измывается злобно, будто уже часть он, серафим падший, чертей да бесов местных, будто один он из них отныне, столь же злобный, отринувший Бога, безжалостный… Да только вот удивился по итогу, всё одно, когда, в туалет местный ввалившись устало под утро да лик омыв водой из-под крана, о раковину опираясь рукою, воздел взгляд на зеркало над краном сим мутно да и узрел… рога настоящие самые. Обмер Закария, глаза вытаращил, ибо будто земля из-под ног ушла в одночасье да разом, уставился дико на покамест ещё невеликие, едва проклюнувшиеся изо лба рожки, и с минуту стоял так в тишине туалетной комнаты, не в силах уверовать в увиденное да сжав в пальцах ослабших края кафельной раковины, и тогда лишь опомнился, когда капля кровавая от левого рожка вниз съехала, по щеке стройной до подбородка самого, сорвавшись немедля вниз. Захрипел Закария в ужасе, за голову схватился бешено, ощупал рога проклюнувшиеся, елозя пальцами по ним судорожно да назад, внутрь, вдавить пытаясь, будто всерьёз таковое считая возможным; но не поддались рожки крепкие, обратно не канули, лишь болью острою оглушило Закарию тотчас; согнулся он, вне себя от испуга да ужаса, рот руками зажал, заскулив да на крик едва не срываясь, взглянул в зеркало снова, головой замотал отрицательно, а из памяти зазвучали вдруг слова, гласом насмешливым сказанные: «Что может быть хуже…падшего ангела…оставшегося… безрогим?…» О, да неужто слова эти сыграли столь страшную роль? Неужто после них оскорблённый Закария пожалел о том всерьёз, что, пусть и пал, но Господу остался верен? Пусть порочный, пусть лишь горе да злобу деянием каждым сеющий, — всё одно, не желал серафим падший во ряды демонов отправляться всерьёз, Сатане нести службу, супротив Бога свой путь направить!.. А ныне… О, опосля разговора с Гавриилом надменным растерялся Закария лишь пуще, ибо что бы ни делал, кому бы службу ни нёс, нигде не находил себе места, везде чужой был, одинокий, озлобленный… И едва стоило архистратигу, одному-единственному, унизить серафима словесно, — наперекор ему возжелалось Закарии выйти? Дабы не быть смешным да жалким во глазах его, во глазах Великого, ныне — пленного, бессильного да слабого, но всё одно, всё одно, Великого, ибо как он смотрел в ответ!.. Где испуг был во глазах тёмных? Где был страх пред сильнейшим? Не было!.. Лишь насмешка, лишь презрение лютое, к низшему, ко смешному, к жалкому!.. — Я не жалкий! Не жалкий!.. — прохрипел Закария истерично, истошно, хватаясь за рожки во лбу. — Я не хочу рога!.. Я не хочу! Я ничего…ничего не хочу!.. Зарыдав и вовсе, кинулся прочь он из туалета, в коридор, опрометью куда-то бросился, спотыкаясь да руками закрывая лоб, и сквозь слёзы, на глаза нахлынувшие, едва ли разбирал дорогу, налетая на встречную нечисть да в подоле сутаны путаясь. Но добрался Закария вскоре до двери чёрной, куда столь отчаянно стремился, распахнул сходу, ворвался во спальню полумрачную, рухнул пред кроватью обширною на колена, стиснув в пальцах одеяло измятое. А на кровати той Гавриил сидел понурый, в одёже ныне, к изголовью он плечом привалился, ноги поджав да руки на груди скрестив зябко, пред собою смотрел взглядом мутным, опустив голову. Заслышав шум, отвлёкся он от дум тяжких, на серафима поглядел растерянно, мрачно. — О, Великий!.. — зарыдал Закария горестно, зарываясь в одеяло лицом. — О, Пречистый!.. Прости меня, прости, молю!.. — Хе, — выдал Гавриил сдержанно, наблюдая за стенаниями священника, коего и узнал-то не сразу, ибо неясно в голове как-то было, туманно. — Ты? Чё те надо? — Я червь пред тобою!.. — продолжил Закария, в муке сердечной корчась. — Как посмел я тебя оскорбить!.. Не только тебя, но и Господа восхулил я деянием собственным!.. — Никак, совесть взыграла? — скептично вопросил архистратиг, ближе сел, ноги спустив с кровати, за власы кудрявые голову Закарии поднял да и усмехнулся мрачно, узрев зачатки рогов козлиных. — Ага, совесть… Х*й там… Рогатым стать не хошь, вот и всё. — Не хочу!.. — взвыл Закария, замотав головою да зажмурившись; отпустил его Гавриил будто брезгливо, глядя на серафима презрительно, отвернулся, пред собой устремив взгляд тяжёлый да скривив уста надменно, о колена облокотился устало. — Я ничего не хочу!.. — продолжал стенать Закария, лишь ближе к архистратигу подобрался, в штанину спортивок его вцепился рукою отчаянно, так на коленах пред ним и стоя. — Помоги мне, Великий!.. Житья мне никоего нет!.. Я потерялся!.. Не разумею пути!.. Укажи мне его, я послушаюсь! — А с х*я ли я твой путь вдруг ведаю? — подал голос Гавриил, отпихнув серафима от себя во плечо тощее. — Твой путь, ты и думай. — Не получается!.. — согнулся пред ним Закария лишь пуще, руками себя обхватил, растрёпанный да обезумевший от горя. — Лишь жгучесть клятая!.. Извечно она в груди моей, ни черта я за нею не чувствую!.. — Дела совершай благие, — заслышал он равнодушное, грубое. — Да от грязи держись подальше. Может, и втянутся рога обратно, раз только зачали вылезать. — Благие?.. — поднял Закария голову, на Гавриила воззрился растерянно, заплаканный да носом шмыгающий. — Так я зла ведь и не делал, Великий!.. — А-а, — хмыкнул вдруг архистратиг, поглядел на экзорциста с насмешкою. — Ты тот дефективный? Навернулись слёзы на глаза Закарии опосля рокового слова, зажмурился серафим падший, голову опустил, сжался, но кивнул в ответ, прошептал: — Ты меня помнишь!.. Мне… лестно сие знать… То честь для меня, Великий… — Я не ведаю, как помочь тебе, — отвернулся Гавриил вновь. — Свернул ты от Бога к Дьяволу. Уразумей, где поворот сей соделал, вернись да верною дорогой пойди. Взмолись в тишине. Вдруг поможет. — «Вдруг»?.. — прошептал Закария отчаянно. — Коль рога заимел, значит, с рогатыми собщался плотно. Для себя реши, кто ты есть. За тебя этого никто не сделает. Твой собственный выбор определяет судьбу твою, из множества путей сотканную. Куда порешишь свернуть — там и пойдёшь, тем и станешь, кем на пути выбранном быть тебе надо. — С-спасибо… — шмыгнул носом Закария, поднял голову, поглядел на архистратига вновь. — А это… — добавил он несмело. — Почто не бежишь ты из плена? Дверь твою… не сторожат ведь даже. Помолчал Гавриил время некое, пред собою глядя мрачно, устало, отвернулся засим, глаза закрыв, да ответил с угрозою тяжкой: — Вали нах*й отсюда. Не то сам тебя нахрен вышвырну. Повиновался отец Закария, поднялся с колен поспешно, попятился, ибо невежливым считалось спиною обращаться к чину, открыл дверь неглядя да и вышел вон. …Во спальню, компании его отведённую, вернулся Закария вскоре, закрыл за собою дверь, по шкафам шариться затеял невесть с каким и помыслом; в ящиках не нашёл он искомого, огляделся, ко шторам на окне скользнул, схватился за край да и отодрал бессовестно длинный лоскут ткани бордовой; да тотчас на лоб себе повязал сию тряпицу Закария, затянул плотно, в зеркало глянул, удостовериться дабы, что не видать из-под лоскута рогов, — да и вовремя он это сделал, ибо ввалился в комнату Папа Римский уставший, со сбившимся набекрень пилеолусом да с бутылью вина во руке, ко стене привалился бессильно. — Ты чё? — осведомился он неучтиво, хмуро, завидев тряпку на лбу у Закарии. — Башка болит, — соврал тот, для убедительности пущей со вздохом горестным на кровать улёгшись. — Бухать меньше надо, — бросил Папа небрежно, в кресло поблизости плюхнувшись. — Себе скажи! — возмутился Закария тотчас. — Да я-то для конспирации! — покачал головою иерарх верховный. — Для какой ещё конспирации? — А, ты ж, дурнина, свалил прежде… Но не договорил Папа Римский, ибо Ваня на пороге возник улыбающийся, прикрыл за собою дверь аккуратно, от радости едва не сияя. — А ты чё? — поглядел на него Папа. — Выяснил! — зарделся монашек тотчас. — Да ладно! — оживился верховный иерарх, поправил пилеолус сбившийся, к себе подозвал отшельника. — Ну? — Такие славные люди здесь, отче! — поведал Ваня, подойдя к понтифику да глядя на него с улыбкою, икнул затем как-то странно, нахмурился. — Или не́люди… — призадумался он всерьёз, махнул рукою. — Соком меня напоили душистым!.. — Видать, с сюрпризом был сок, — подал голос Закария ехидно, узрев, что заплетается язык у отшельника явственно. — Да пёс с ним, с этим соком! — нетерпеливо бросил Папа, кивнул монаху: — Чё выяснил-то? — Поведали мне, — поднял брови Ваня деловито, котомку ко груди прижимая, — Что есть у господина архидемона кладовая некая, обширная, коллекцией он своей это кличет!.. Там, видать, поклажа ваша!.. Но где сия кладовая — не сказали… За дверью дубовой да кованой, на этом — всё… — А нефилимы? — А про них ни слова не молвили, не знают, то бишь. — Ну, хоть что-то… Молодец, парень, — похвалил Папа монаха серьёзно, на дверь поглядел засим. — Где там Энрико носит… — произнёс он задумчиво, хмуро. …А отец Энрико всё так и бродил по коридорам бесчисленным, замучив уже сим сопровождающих его чертей да бесов, поглядывал исподтишка он на двери всяческие, уразуметь силясь систему комнат местных да этажей количество точное, но спустя время некое окликнул его чёрт иной, из-за угла он выскочил, остановился пред процессией этой да возвестил, что Бельфегор к себе его, отца Энрико, требует. Хмыкнул седой священник с интересом сдержанным да и повиновался беспечно, за чёртом отправился следом, вздохи облегчённые заслышав позади из уст сердитой нечисти. Довёл чёрт его до кабинета нужного, подле дежурить остался, рукою поведя в сторону двери да взглянув на Энрико спокойно. Взялся преподобный за ручку дверную, дверь отверз, прошёл в кабинет неспешно, с любопытством взглянув на присутствующих; увидел он Бельфегора во кресле за столом письменным, разбирал архидемон бумаги некие, очки-половинки нацепив на нос, у окна же Асмодей стоял стройный, руку левую в карман брючный засунув, в правой сигарету держа дымящуюся, в окно глядел задумчиво. — А, друг мой! — отвлёкся Бельфегор от бумаг, взгляд воздев на вошедшего, документы с очками отложил во сторону, поднялся с ухмылкою мирной, из-за стола вышел, на углу остановившись да опираясь рукой о столешницу; Асмодей от окна отвратился, к отцу Энрико повернулся молча, взглядом пристальным смерил. — Чем обязан? — осведомился преподобный с улыбкою, остановившись сходу да дверь за собою прикрыв, на Бельфегора поглядел поначалу, да засим на змия взгляд перевёл, с интересом на него воззрился, разглядывая без смущения всякого. — Да вот, сказывают, уж всё показали, а ничто не по нраву пришлось тебе, — ответил Бельфегор беззаботно, засунув руку левую во карман брюк чёрных да глядя на священника внимательно. — Отчего же, друг мой? Не милы тебе разве удовольствия местные? — Да что-то всё определиться у меня не выходит, — улыбнулся отец Энрико. — Как! И блудницы тебе не по нраву? — Не в моём они вкусе. — И юноши наши? — И юноши. — И купальни не влекут усладою? — Не особливо люблю таковое. — А пленники во комнатах множественных? — изогнул бровь Бельфегор с интересом. — Ведь на любой вкус подыщем, скажи лишь! — Ну, покамест ничего не устроило, — ответил отец Энрико уклончиво. — Ну и ну! — покачал головой архидемон, документов стопку оправил небрежно, добавил: — Но не ты ли искушён был извечно в насилии над душой живою? О, наслышан я, друг мой! Изобретательность твоя во пытках восхищает искренно! Да отвага в охоте за жертвами! Посему… — склонил Бельфегор голову на бок лукаво, изучая отца Энрико чрез прищур хитрый. — Предложение у меня к тебе имеется. Слыхал и то я, что договор вы заключили с нечистью, и боле не терзать вам безвинных. Но позволь же, ты охотник, друг мой! Хищник! За версту я зверя всякого вижу, да то похвала лишь из уст моих, не обессудь! Одной мы породы, пусть и племени разного! Оставайся со мною союзником. Работу я тебе предлагаю. Взамен получишь свободу ты в том, дабы пленников терзать сколь угодно! — Работу? — усмехнулся отец Энрико мирно, окончательно отвлёкшись от Асмодея. — Господу служба моя, демон, — взглянул он на Бельфегора солидного, нисколь не страшась очей его багряных да жутких. — Я Папы Римского викарий при дворце Апостольском, неужто предлагаешь ты мне бросить должность да Господа отринуть всерьёз? — Именно, — просто ответил Бельфегор, подняв брови. — Разумею, предложенье внезапное. Но поразмысли над сим на досуге. А коли не шибко влекут тебя жертвы обещанные… с Гавриилом развлекись прежде прочего. Моргнул отец Энрико кратко, на архидемона глядя, да более удивления никак не выказал. — Он же по нраву тебе пришёлся, — осклабился Бельфегор довольно. — Я видел. Поди, возьми его да покуражься вдоволь. А там уж и реши насчёт моего предложения. Взамен, помимо пленников прочих, архистратига разрешу тебе пользовать время от времени. Вряд ли дарует тебе таковое Господь. А я — дело иное. Подумай. …Вышел отец Энрико из кабинета рокового задумчиво, по коридору отправился прочь, размышляя всерьёз над услышанным, и ныне никто из рогатых его не преследовал, будто по приказу какому-то незримому, в одиночестве шёл преподобный вперёд, под ноги глядя да хмурясь едва заметно. Да очнулся от мыслей он тяжких тогда лишь, когда пред дверью чёрной остановился вскоре. Опомнился отец Энрико, голову поднял, поглядев на дверь растерянно, постоял так время некое, то отводя взгляд, то вновь на дверь его устремляя с волнением странным во глазах светлых, — а после взялся за ручку, раскрыл дверь да и шагнул внутрь. И тотчас с Гавриилом он взглядом встретился, остановился архистратиг подле двери зачем-то, прежде, видать, с помыслом неким к ней подошедший, а ныне замерший на месте испуганно, едва завидел отца Энрико высоченного, статного; обмер Гавриил тотчас, голову подняв да воззрившись на священника молча, на шаг отошёл, замерев, преподобный же дверь за собою прикрыл, на архангела сверху вниз глядя молча да пристально, и с минуту-иную стояли они без движения всякого, обоюдно друг на друга уставившись. Да словно бы по команде неявной, сорвались с места единовременно, Гавриил прочь было бросился, взмахнув белоснежными крылами, развернулся да с места кинулся в ужасе лютом, но настиг его отец Энрико быстрый, не дал убежать далече, руками обхватил его стан, к себе прижал резко, под футболку чёрную запустив руку левую жадно, а правою за горло стиснув. Выдохнул Гавриил судорожно, голову запрокинув да упёршись затылком во грудь священника, замер испуганно, ощутив тепло рук мужеских, сильных, огладивших его живот да шею; отец Энрико же нагнулся чуть, носом во власы его белые зарылся чувственно, глаза прикрыв, да гладил тесно податливость полноватого тела его, приятную, мягкую да с ума сводящую люто. Но тотчас совести укол странный пронзил мышцу сердечную, разлился там неприятным ядом, ибо полнота сия иную собой напомнила, родную да любимую искренно. Замер отец Энрико, глаза открыв, покамест дрожал кратко Гавриил бедный, пред собою таращась взглядом настороженным, горестным, да дыша часто, судорожно в объятиях священника сильного; постоял так отец Энрико с минуту, собираясь с мыслями пуще да слушая шелест слабый оперенных белоснежных крыл, а после вынул руку из-под футболки архангела, отстранился, взглянул на него невесть с какою эмоцией, когда отпрянул тот, обернувшись, к кровати ближе, — да засим и вышел отец Энрико прочь быстро, хлопнув чёрной деревянною дверью.

***

Проснулась Маша чуткая, в одёже всякий раз спящая, оттого, что ощутила, как промялась кровать слева шибко, будто тяжёлый кто-то сел там с краю молча; открыла девчонка глаза резко, обернулась, на боку калачиком спавшая да в одеяло до подбородка закутавшаяся, да и узрела Бельфегора лукавого, глядел на неё архидемон с улыбкою мирной, о колена облокотившись да трость держа во руке, и вновь горели глаза его багряные в полумраке утренней комнаты, огнями багровели круглыми, пристальными. — Доброе утро, золотце, — молвил Бельфегор дружелюбно, завидев, что проснулась Маша да на него смотрит. — Как спалось тебе? — Отстань! — бросила девочка недовольно, грубо, отвернулась, одеялом с головой накрылась. — Зачем ты пришёл? — донеслось из-под одеяла глухо. — Я не хочу с тобой дружить! Хмыкнул Бельфегор беззаботно, обернулся спокойно, на гору платьев девчоночьих взглянул, что во кресле высились, принесённые покорною нечистью, цветастые, с бантами да рюшами; да подле кресла сего и остальные подарки лежали нетронутыми, куклы, дома целые для кукол сих, игрушки мягкие, иное да прочее, грудой внушительной всё это возле стены покоилось, ни разу так и не пользованное. — Тебе не нравятся мои подарки? — вопросил Бельфегор, повернувшись обратно к Маше. — Сказала же уже, не нравятся! — Отчего же? — Они не нужны мне! — Но разве мамочка твоя купит тебе когда-либо столько? — Какая разница, купит или не купит! Ты дурак, раз не понимаешь! — Объясни же, коль не разумею и впрямь. — Ты только притворяешься хорошим! — не выдержала Маша, одеяло откинула, на архидемона поглядела сердито, сев. — Зачем мне твои подарки? Ты меня тут насильно держишь! Это просто смешно! — Что же смешного? — глядел на неё Бельфегор дружелюбно, с ухмылкою мирной. — Что хочу я с тобой подружиться? — Знаешь поговорку такую? — нахмурилась Маша сурово. — Её мама говорила, когда папа с букетом приходил после пьянки! — Что же говорила она? — осведомился архидемон, склонив голову рогатую на бок. — «Насильно мил не будешь», вот что! — бросила девчонка уверенно, глядя на него со враждебностью в очах искренних. — Никому! И никогда! Понятно? Хмыкнул Бельфегор с неопределённой эмоцией, отвернулся, пред собою устремил взгляд задумчивый, улыбки не убирая с уст; с минуту посидев так под взором Маши сердитой, вопросил архидемон засим: — Платьица мерила? — Нет, и не буду! — качнула девчонка головой отрицательно, дрогнув красными обширными бантиками. — Будешь, — ответил на это Бельфегор ровно. — Не буду! — настойчиво повторила Маша, глядя на него исподлобья. — Будешь. — Угроза неявная, тяжкая, зазвучала во гласе архидемона сдержанного. — Отстань! — насторожилась девочка тотчас, уловив сию ноту опасную, посторонилась чуть, одеяло натянув повыше. — Иди и мерь, — повернулся Бельфегор к ней без улыбки прежней. — При мне. Раздевайся. Каждое хочу я на тебе узреть. — Не буду! — всплеснула ручками Маша. — Отвали от меня! — Я сказал… иди и мерь! — и со словами этими бросился Бельфегор на Машу яростно, резко, руку вскинув, дабы схватить непослушную пленницу да подчиниться заставить наверняка; но сиганула Маша резво из-под одеяла плотного, завизжав, прочь бросилась, опередив руку мужскую, ощерившуюся когтями чёрными; пал Бельфегор на подушку мятую, воздух полоснув когтями, чертыхнулся, за Машею тотчас кинулся, трость в сторону бросив да перебравшись чрез кровать стремительно, да и затеял погоню за девчонкой визжащей по комнате, по кругу они носиться принялись с лютым грохотом, покамест под кровать не забилась Маша, тоненькая да махонькая наружностью, без усилий она туда пролезла, до средины самой, на животе заползла поспешно да затаилась там, таращась наружу испуганно. Затормозил Бельфегор подле кровати, запыхавшийся малость, разгорячённый, рассмеялся устало, мирно, нагнулся засим, на колена пав, заглянул под кровать с улыбкою. — Ну полно, милая! — завидел он лик Маши встревоженный, покачал головою да руку запустил под кровать немедля. — Вылезай! — о край кровати опираясь, шарить по полу усердно он принялся, дотянуться стремясь до девчонки да ухмыляясь весело. — Чего ты такое придумала?.. Разве зла тебе я какого желаю? Иди сюда, золотце!.. Тебе к лицу будут эти платьица!.. — Да отстань ты со своими платьями!.. — пискнула Маша горестно, за рукою его наблюдая да сторонясь всякий раз, когда ближе она оказывалась; но засим осмелела, нахмурилась, размахнулась кое-как да и двинула с силою Бельфегору кулаком по пальцам, перстнями златыми унизанным. Зашипел Бельфегор тотчас от боли резкой, вытаращившись, да в момент тот же дверь входная отверзлась со скрипом протяжным, рогатых троица на пороге возникла. — Босс! — окликнул один архидемона робко, постучав во дверь для приличия. Выдернул Бельфегор разом руку из-под кровати сердито, вскочил, взглянув на подопечных с раздражением сдержанным, голову вскинул, одёрнув пиджак резко, бросил неучтиво: — Что! — Там… — ответил второй нерешительно. — Хакасский пробудился!.. Хакасский! — А-а, — бросил Бельфегор уже спокойней стократ, откашлялся ровно, на кровать взглянул, засим трость взял небрежно да и направился ко двери шагом быстрым, не оборачиваясь, оттолкнул рогатых собой беспардонно, ни секунды не медля, по коридору устремился прочь. Отдышалась тем временем Маша испуганная, слушая шаги удаляющиеся да скрип закрывающейся двери, полежала так ещё время некое, особливо не шевелясь да пред собой настороженно глядя, а затем прошептала встревоженно: — Нужно что-то делать!..

***

Я видел богопротивные перверсии, людей-быков, прикованных в бездне гниения, режущих друг друга языками, в страданиях. В них я видел Тебя ©.

…Когда открыл Теофил глаза, то обнаружил вдруг, что во лесочке летнем стоит он средь кустов зелёных, да в одёжу облачён простую, в ту, в коей в лета далёкие щеголял по просторам природным. — Эвона как… — брякнул козлоногий удивлённо, огляделся. — Заснул, видать… — поднял он голову, воздел взгляд на небосвод облачный над кронами лесными древесными да и узрел внезапно, что тёмен небосвод сей странно, будто тучи какие сбираются. — От беда… — нахмурился Теофил, чрез кусты засим продрался уверенно, из лесочка устремился поспешно. — Как молвил бы невидимая рожа, «не к добру»… Спустя минуту-иную добрался он до хижинки аккуратной, невеликой, раскрыл дверь разом, на кухоньку заявился, серьёзный, во проёме дверном встал. Узрел он Фэсску прелестную, за столом деревянным она сидела на табурете, сложив на коленах ручки да голову опустив задумчиво. — Фэсска! — подал голос Теофил немедля, встревоженно. Очнулась нимфа от раздумий тягостных, обернулась, улыбнулась нежно, с печалью во взгляде тайною. — Любимый… — молвила девушка тихо. — Пришёл! Я… — она поджала губы робко, поднялась засим с табурета, ручки изящные приложив ко груди, опустила взгляд, да сказать нечто ещё хотела, но не успела, ибо заключил её Теофил сходу в объятия крепкие, к себе прижал, огладив копну волос рыжих, прошептал, глаза закрыв горько: — Прости дурака… Прости, что в ночь минувшую к тебе не явился… — Но где ты был?.. — вопросила Фэсска тихо, вжавшись в козлоногого мужчину нежно. — Я… — Теофил вздохнул, помолчал малость, да сказал в итоге: — …боялся. — Боялся? Чего? — отстранилась от возлюбленного нимфа, поглядела на него удивлённо, огладив ручками плечи его крепкие. — Что и вовсе испугать тебя способно на свете этом, такого сильного да смелого, аки лес великий? — Печаль во глазах твоих, мною вызванная, — ответил Теофил безрадостно, ощущая руками стройную талию девичью да любуясь прелестным ликом. — Дурак! — покачала головою Фэсска, вновь прижалась к мужчине, обнимая его за плечи. — Я сама виновата! Вопросила сдуру… Не нужно было. Чего уж только я тут не помыслила… Под утро и вовсе уж чудилось, что покинул ты меня навеки. — Да как можно! — бросил в сердцах Теофил, нахмурившись, а Фэсска сжалась лишь пуще под возгласом грубым, громким, прошептала: — Прости… Ведь страшусь я тебя потерять, вот сердечко и мучилось… — Да дабы боле не смела во любви моей сомневаться ты… — отстранил козлоногий от себя нимфу, за плечи хрупкие стиснул, в очи женские глядя серьёзно, молвил: — Помнишь, деток хотели мы прежде? Дабы оравою вкруг нас носились, рогатые, смешные, аки ты красивые, аки я крепкие! Пять, десяток, да хоть сотня! Зачнём давай жизнь новую, краса лесная! Семьи обширной от тебя я жажду! А ну! — и со словами этими подхватил Теофил Фэсску на руки, под спину стройную да под бёдра нагие, гладкие, без труда всякого во спаленку устремился разом, что за стеною кухоньки зачиналась сходу; засмущалась Фэсска, зарделась, засмеявшись тихо, да погрустнела засим странно, коснулась ручкою плеча его во спешке: — Обожди!.. Стой, милый!.. Да будто и вовсе не услышал сего Теофил, шагом быстрым прошёл он во спаленку, уложил возлюбленную на кровать расстеленную, влажную чуть от сырости дома древесного, свежую, навалился сверху, целуя красавицу в шею да заключая в объятия жаркие. — Ох, Тео!.. — выдохнула Фэсска смущённо, упираясь во плечи его руками ослабшими, да головой покачала печально: — Нет. Послушай!.. — Чего?.. — откликнулся, наконец, Теофил, остановил напор, поглядел на нимфу, приподнявшись чуть; поджала та губы робко, взгляд опустила, с ответом помедлила, да затем и сказала тихо: — Не получится… Нахмурился козлоногий мужчина, растерялся, да во груди защемило тотчас тревожно, болезненно. — Как это?.. — не уразумел он, глядя на возлюбленную во смятении. — Зачать можно в Яви лишь… — прошептала Фэсска печально. — В телесном мире… А здесь души живые не ро́дятся… Будто громом каким оглушило Теофила тотчас; зашумело в ушах странно, как ежели б тяжёлым чем по голове ударили, горло горечью перехватило тесной, да во груди будто ядом разлили; посторонился козлоногий назад, не в силах отвести с нимфы взора растерянного, да ничего так и не вымолвил, с кровати слез, постоял малость, пред собою потерянно глядя, а после и вышел вон. …Сел Теофил на лавку подле стены деревянной, снаружи, голову кулаками подпёр, о колена облокотившись тяжко, да продолжил глядеть в никуда задумчиво, грустно. Вскоре Фэсска из хижинки вышла, огляделась, печальная, подсела к возлюбленному, за плечо его робко тронула. — Милый… — молвила она тихонько. Ничего на это Теофил не ответил, и время некое во молчании они сидели, слушая шелест листвы древесной, доносящийся из леса окрест. — И ты наверняка это ведаешь? — вопросил козлоногий мужчина мрачно в итоге. — Да, — ответила Фэсска несмело. — А выбраться отсель не можешь? — Да как же, милый?.. Нет ходу отсюда назад. — Отовсюду есть ход, коль самому его протаранить, — возразил Теофил хмуро. — Так это ежели таран у тебя имеется, — вздохнула нимфа. — Али сам ты его ничуть не хуже. Помолчали ещё с минуту-иную, наблюдая, как птички махонькие перелетают стайками с куста на куст. — Мне жаль, — произнесла Фэсска печально, тихо, не подымая взгляда. — Ты меня… — она закрыла глаза горько, — …ненавидишь теперь? Взглянул на неё Теофил, головой покачал снисходительно, за плечи обнял, к себе прижав бережно, крепко, в макушку поцеловал ласково, щекою к голове лохматой прижался, по плечику стройному нимфу оглаживая, ответил мирно: — Дурёха… Не выдумывай попусту. Расскажи мне лучше… Чем занята ты, покамест нет меня рядом с тобой? Призадумалась отчего-то Фэсска, наслаждаясь объятием крепким, да засим и сказала спокойно: — Покуда день у тебя в Яви, у меня здесь — ночь… А коли ночь у тебя, у меня — день. Я одна здесь, боле нет никого. Хижина наша есть у меня, лес свободный, и нет конца ему словно бы, будто мир он отныне целый. Тишь да покой тут, и лето вечное. Покамест день у тебя в Яви — я сплю. Но когда б не твои визиты… Это место предстало бы адом. Ибо нет муки тягостней, чем безделье да одиночество тихое. — Так… — растерялся Теофил, ибо не по себе ему от рассказа такого стало. — Это рай? Сие место. Али что? — Видать… — воздела Фэсска взор на чащобу лесную впереди, — …Оттого зависит это, как поглядеть. Здесь нет опасностей, врагов нет, зла да страха. Но вместе с тем нет и благого тоже, ведь зло да благо в мире парою ходят, не быть отдельно им ни в одном из миров. Что есть тут, так покой навечный. А с сим покоем — неимоверная скука. Я так с тобой хочу в Явь обратно… — закрыла глаза нимфа, прижалась к Теофилу пуще с тоскою горькой в очах прекрасных. — Чтоб окружали нас живые души. Чтоб судеб да событий пестрел хоровод бесконечный… Нет сил боле слушать день изо дня одинаковый шелест листвы… в гробовой тишине сего рая. Слышишь? Он не меняется. И повторяется вновь и вновь. Прислушался Теофил напряжённо, в шорох листьев древесных вслушался, и сидел так время некое, — да и впрямь начало казаться вскоре, будто шуршат кроны лесные в порядке заданном, словно пластинку в граммофоне заело да по кругу она мотив один да тот же раз за разом выводит. — Пойдём в дом, любимый, — поглядела на козлоногого Фэсска. — Скор времени ход. Отваром душистым тебя попотчую… Да расскажешь мне о своих заботах. Кивнул Теофил машинально, всё ещё слушая шелест листвы треклятой, поднялся за нимфой со скамьи деревянной неспешно да и в хижинку поплёлся задумчиво. …А проснулся утром ранним, в полумраке опочивальни тихой. Открыл Теофил глаза, уразумел, что во кресле сидит до сих пор, голову поднял сонно, вздохнув глубоко, на товарищей поглядел спокойно; те спали всё ещё, на кровати притулившись зябко, и не стал их будить козлоногий, вместо этого о заботах насущных вспомнил, о Бельфегоре, о задумках общих, сим порешил озаботится, обернувшись на закрытую дверь. Подумав с минуту невесть о чём да совладать силясь с печалью тягостной, что терзала мышцу сердечную до сих пор опосля известия недавнего да безрадостного, поднялся Теофил с кресла, плащ снял с себя, отправив во всполох огненный, оправил рубашку небрежно, обратно во кресло уселся, о колена облокотился устало, пред собою понуро глядя. Да ведь и впрямь же мыслилось не столь давно, что наладилось житие более-менее, пусть отягощённое заботами конкретными нынешними, но наладилось, ибо жива да здорова Фэсска прелестная, пусть и не здесь, не в мире зримом, но в ином, жива, ждёт и любит искренно, всякий раз улыбаясь чудесно… Всерьёз чудилось, что заживут они как прежде, как до зимы той роковой да страшной, и чередом своим пойдёт житие их, ровно с того же момента, на коем тогда оборвалось… И планы останутся теми же, воплощаться потихоньку начнут… Но по-иному всё ныне. Не так, как было доселе. Лишь Фэсска — прежняя, а лес тот…да лес ли и вовсе, аки запись на повторе звучащий?.. И все мечты, все планы уверенные на житие их совместное разом в ту зиму канули, и только лишь помыслил Теофил всерьёз воплотить в жизнь то, о чём мечтал непомерно… как тотчас будто ударом под дых новость страшная: «Не получится»… О, да как же это возможно и вовсе? Да будто та самая хижина, будто тот самый лес, — но не та, не та хижина, и лес не тот, всё не то, что прежде, будто нет ничего из этого, хоть оно пред глазами уверенно… Да и Фэсска… есть ли?.. Вздохнул Теофил тягостно, глубоко, нахмуренный да мрачный ныне, поднялся с кресла засим, ко двери неспешно прошёл, руку левую в карман шорт засунув, взялся за ручку дверную, отверз дверь прочь, — да и узрел Бельфегора лукавого, прямиком напротив да вблизи стоял он, опирающийся о трость вальяжно, да едва Теофила завидел — улыбнулся лучезарно, клыки обнажая вострые, молвил: — Утро доброе, друг мой! Как спалось? Всё ли по нраву? — Да тихо ты! — буркнул Теофил, вперёд шагнул, потеснив его малость назад да дверь прикрыв за собою. — Не разбуди почивающих. — Отчего же столь хмур ты ныне? — осведомился Бельфегор, голову склонив на бок да глядя на козлоногого внимательно. — Что за тягость сидит в твоём сердце? Поведай, родной! Да может, помогу чем? — Вряд ли. — Ответил Теофил кратко, смерив архидемона взглядом скептичным, вопросил затем: — Чего под дверью стоял? Али скажешь, что совпало удачно да мимо проходил ты попросту? — Ну как же! — протянул Бельфегор, улыбаясь. — Знать, кто да чем занят во чертоге моём — то работа моя непосредственная. Почивают, молвишь? Да пусть! А мы с тобою вдвоём поболтаем пока что. Испить со мной по бокалу-иному тебя приглашаю! — По бокалу чего? — решил уточнить Теофил мрачный. — Да чего пожелаешь! — осклабился Бельфегор, хлопнув его по плечу сердечно. И тотчас поверх рубашки Теофила белой пиджак его клетчатый возник будто сам собою; завидел сие козлоногий, голову опустил, воззрившись на явление этакое, на архидемона засим посмотрел недовольно, ибо не по нраву пришёлся ему сей жест хозяйский. — Ну! — ухмыльнулся Бельфегор снисходительно сему недовольству, прямиком во глаза Теофилу глядя. — Что ж ты всё так смотришь на меня недоверчиво? Разве зла я тебе какого желаю? Напротив! — взял он Теофила сурового под руку чинно да и повёл неспешно по коридору прочь, постукивая в такт шагам тростью чёрною. — Дружбы с тобою я жажду! Ты да я — лорды адовы оба! Неужто нет у нас тем общих? Слыхал я, ты в нашем деле недавно… Как успехи? Впечатления? Чем промышляет Инкуб Верховный в век нынешний? — Да чем… — буркнул Теофил сдержанно, косясь на архидемона задумчиво, покамест влёк его тот уверенно невесть куда. — Терем у меня вот имеется… Девчонки да юноши вкруг шестов там вьются да во комнатах привечают жаждущих, крышую я их надёжно… — А, ну всё верно, — кивнул Бельфегор утвердительно. — Сутенёр, так зовут это люди. Мы оба промышляем сим, друг мой. — Поганое слово-то, — взглянул Теофил на него ровно. — О, нет, слово ладное! Дурен смысл, что преследует его в помыслах люда. — Один хрен, словцо не из лучших. — Да как же ты себя величаешь тогда? Призадумался Теофил, под ноги устремив взгляд, засим плечами пожал: — Я это я… Чего тут выдумывать? Инкуб — не инкуб, демон — не демон… Деяниям лишь наименование это, да и ничего боле. — В том и смысл, деяниям! Так что же ты делаешь, в конце концов? — Любовь несу в мир, — ответил Теофил уверенно, без раздумий и вовсе. — О, сколь много у нас с тобою общего!.. Да вскоре в комнату некую пригласил Бельфегор гостя любезно, гостиную напоминающую видом, ибо не было кровати здесь напрочь, диван да кресла подле стены правой стояли, близ столика круглого, таковые же наблюдались напротив, камин жаркий во стене слева огнём плясал жгучим, освещал собою ковёр на полу пёстрый да шкуры чудищ странных, наброшенные красоты ради поверх. — Располагайся, друг мой, — повёл рукою во сторону дивана Бельфегор любезно, и сели они вдвоём, ко спинке оба откинулись, да тотчас бесы подоспели к архидемонам некие, бокалы на столике расставили, вино багряное по ним разлили, рассредоточились по углам да во мраке. — Сказывают, ты тоже ценитель, — ухмыльнулся Бельфегор, взяв бокал стеклянный со столика да Теофилу протянув засим. — Шато Ля Флёр де Ге, — пояснил он, кивнув на вино во бокале. — Довольно редкое. Я застал времена, когда купаж из двух сортов состоял, Каберне Фран и Мерло. Сия бутыль — прямиком оттуда. По нраву ли тебе таковой букет? Принял Теофил бокал сдержанно, нахмурился растерянно, вопрос непростой заслышав, ибо особливо не искушён был в таковых познаниях, да и ценителем тонким, признаться, не был, хоть и любил употребить тот или иной дурман несомненно; замялся козлоногий малость, да затем ответил ровно: — Испробовать для началу надобно. Не пивал такового покамест. — Изволь! — улыбнулся Бельфегор снисходительно, бокал свой забирая со столика, рукою махнул свободной рогатым во мраке углов, и опомниться Теофил не успел, как вышли наперёд камина химеры нагие, стройные, закружились в изящном танце, вразнобой телеса извивая да поглядывая на мужчин коварно; да с танцем сим единовременно и музыка зазвучала классическая, приглушённая, плавная, — то рогатые во углах заиграли на скрипках да инструментах иных по мановению руки Бельфегора. Блудницы томные, другие, прильнули к дивану из тьмы, огладили Теофила по плечам ласково, подле ног козлиных извиваться принялись; взглянул Теофил на них мельком, смятённый малость, растерянный, так бокал во руке и держащий, на Бельфегора поглядел засим. — За Господа! — ухмыльнулся ему архидемон, приподняв бокал стеклянный гордо, покамест льнули к нему распутницы рогатые, томные. — Не чокаясь, — склонил он голову на бок лукаво да и засмеялся самодовольно, бархатно, обнажая клыки вострые, пригубил вино с надменной улыбкою, не сводя с гостя взгляда внимательного. Нахмурился чуть Теофил, отвёл взор в сторону на миг краткий, ибо прозвучала в голове усмешка гласа знакомого, эхом в мыслях всякий раз отдающегося; взглянул козлоногий на Бельфегора вновь, поразмыслил малость, хотел было отпить вина следом, да передумал потом отчего-то, лишь опустил руку пуще. Изогнул бровь чёрную Бельфегор с интересом, но ничего не сказал, бокал отвратил от губ, на столик обратно поставил. — Что-то не смотришь ты ныне на наготу блудниц моих, — молвил он, возложив ногу на ногу чинно да на гостя глядя. — Не по нраву? Некрасивы и вовсе? — Красивы девчонки, нет спору, — покачал головой Теофил, наблюдая отсветы огненные в переливах вина багряного да отстраняя от себя всякий раз особливо настырные руки женские. — Да токмо избранница есть у меня, и ей я обещан. — И что же? — пожал Бельфегор плечами беспечно. — Коли жаждешь чего-то всерьёз, неужто стоит наперекор себе идти да отказываться кому-то в угоду? — Экий ты интересный, — взглянул на него Теофил с осуждением. — Да разве ты со мной не согласен? — Согласен. Но будто не ведаешь ты про верность искренную? — Верность!.. — усмехнулся Бельфегор с презрением сдержанным, отвернувшись да вперёд устремив взор надменный. — Да ценит ли её кто-либо в мире этом? — Так не в том ведь дело, ценят али нет… Ты тогда верен, когда важен да дорог тебе кто-то, ну али что-то. Ежели избрал для себя дорогое да ценное, так и изменить ему не захочешь, даже коли велик соблазн. — Ну, а если весь мир я избрал для себя таковым? — вновь поглядел Бельфегор на Теофила. — Весь мир, в коем всякий для меня — избранник. Знать, каждому верен я, но для каждого одномоментно изменник. Ведь у всякого своё разумение. — Да-а, сложно бытие души живой… — протянул козлоногий на это. — Но для себя я порешил однозначно. Не совращай меня, сердешный, не огорчай прелестниц. Не до них мне нынче. — А до чего тогда? — поинтересовался архидемон настойчиво. — Ведь кручину на лике твоём я наблюдаю явственно. — Вот же настырный! То мои тягости, личные, неча лезть в них без спросу. — Ну, как знаешь! Об ином тогда речь заведём. Поразмыслил Бельфегор малость, покачивая тростью чёрною на коленах да прикидывая получше, откель зайти в разговоре удачнее выйдет, сказал засим: — Множество народу разного побывать у меня изволило. Политики, банкиры, медийные личности некоторые, президенты, министры да те, о ком в народе никто и не ведает… Да одним словом можно всех их определить по итогу — люди. Да, — кивнул архидемон, взглянув на Теофила да узрев во глазах его удивление сдержанное. — Люди! Люд человечий ко мне исправно хаживает. Да такой человек придумщик, знаешь ли! Столь искушён он в утехах плотских! За жизнь мою повидал я всякого. — Я тоже, — сказал на это Теофил ровно, глядя на Бельфегора внимательно. — О, несомненно! Разумею, и тебе выпало много пережить, друг мой, пусть и не ведаю я судьбы твоей до дня нынешнего от и до. Но с человеком каждый из нас, из рогатых, сталкивался. С деяниями его страшными, с грязью помыслов, с жестокостью его, воистину…бесчеловечной. Удивительное существо — человек! Как он и вовсе, человек, бесчеловечным быть может? Парадокс, казалось бы! Да только что есть она, человечность? Не оскал ли звериный воистину? — Ну коль в канаве жить грязной безвылазно, так и будешь мыслить, будто весь мир — ком грязи единый, а не только канава эта, — ответил Теофил задумчиво, чуть хмурясь. — Остря-а-ак, — проятнул Бельфегор с усмешкою, взглянув на него лукаво, мирно. — Но всё же! Разве не видишь ты, что в пропасть катится мир человечий? — Смотря, как поглядеть… — Но не будешь же ты спорить, друг мой, что всё далее человек от Бога? От природы, от истин духовных? — Не всякий. — И к слову о Господе… Наслышан я, что прежде и ты стремился до него добраться. — Да, было дело… — Да что убить ты его хотел всерьёз. — Ну хотел. — Видать, за что-то? Не беспричинно же, правда? — Да всему резон в этом мире имеется… — О, знать, досадил тебе Боже немыслимо. А он со всеми сыграл злую шутку. Кого ни спроси ты из наших, — со всеми он обошёлся дурно. Со всяким из лордов точно. Да с Господином наипервым, с Дьяволом, то бишь, тоже. Но только что-то не спешит Дьявол воздавать ему по грехам, ты не заметил? Сколь веков уж минуло? Не счесть! Каждый на свете этом ведает, что жаждет Сатана расправиться с Господом искренно да вместо него воцариться над миром. Но взгляни! Один за другим летят века, а Дьявол да приблизился ли хоть на шаг к своей цели? Чем он занят? — Он сказывал, будто свои у него в том методы… — Вздор! — взмахнул рукою Бельфегор надменно. — Бессилен наш Господин, коль не может достичь задуманного! — Да и чёрт бы с ним, с этим Богом-то. — Поглядел на него Теофил растерянно, бокал винный отставил на столик. — Быть может, осточертела Сатане сия заварушка извечная, да и плюнул он по итогу на это. Али уразумел…что пустое оно и вовсе. — Пустое? — изогнул бровь Бельфегор, поглядев на козлоногого мрачно. — Так ты мыслишь? Что ж, послушай да внемли, друг мой. Политика Господа — безжалостный гнёт, и коли кто неугоден Божией воле — тот страдать обязуется вечно. Господина наипервого низверг Бог прежде прочих руками своих прислужек, в насмешку одарив его ликом козлиным да крыла из спины его вырвав. За ним и нас всех с Небес он скинул, и твердь земную залили мы кровью из разодранных бескрылых спин. А нас были сотни… И всякого он лишил покою да благости. У кого ни спроси из лордов — тягость собственная сидит в сердце каждого. Каждый Господом лишён дорогого иль на муки обречён был по-своему. Задумайся, друг мой, ведь, коли Господа ты жаждал убить, — знать, и у тебя он дорогое отнял, на муки обрёк и тебя, не своими руками, а тех, кто удачным пришёлся. Призадумался Теофил над словами сими, взгляд отведя да нахмурившись, да сказал после: — Твоя правда, житие и у меня не из лёгких… Но разве у Бога оно легко? Ведь ни черта мы о нём не ведаем. А он ведь тоже душа живая. — Он убил моих жену и детей. — Заслышал вдруг Теофил неожиданное, ровное; обмер он, услыхав таковое, да во груди тотчас ёкнуло странно, защемило болезненно, жгуче. Повернулся козлоногий, взглянул на Бельфегора растерянно; тот спокойно сидел, как прежде, на спинку дивана вальяжно откинувшись да трость держа пред собой на коленах, на Теофила смотрел в ответ, не улыбался ныне, бесстрастный на первый взгляд, но хладом страшным сквозил взор тяжёлый очей багряных, посверкивающих от каминных всполохов. — Скажешь, этого мало для мести? — хмыкнул Бельфегор презрительно, прямиком во глаза козлоногому глядя, покамест вились вокруг химеры нагие да стройные, равнодушные к стороннему горю. — По мне так… — добавил архидемон, голову склонив чуть набок, — … в самый раз. Поглядел на него Теофил с минуту-иную напряжённо, в смятении некоем, в очи багряные да в ответ, отвернулся в итоге, опустил взгляд растерянно, молвил тихо: — Разумею твоё горе. Бог… Неужто и впрямь? — У меня на глазах, — ответил Бельфегор спокойно, наблюдая за козлоногим внимательно. — Без жалости да без сочувствия к жизни сторонней. «Это правда?» — вопросил Теофил мысленно, глядя пред собой сосредоточенно, мрачно. «Правда», — тотчас раздалось эхом в ответ, без какой-либо эмоции и вовсе. «И ты мыслишь, будто вправе ты вершить таковую жестокость? Души живые, безвинные, и чёртова туча таких пострадавших, не счесть! Пусть не руками собственными, но руками иных, и это, мыслишь ты, справедливость да благо? Не убий, таков твой зарок, но что за Бог ты, ежели сам сему наперекор поступаешь?» «Тео, — произнёс глас Божий мирно. — Ты зришь на смерть очами земного, телесного. Я не могу так, ибо ведаю, что за нею следует» «Да не в смерти же дело! — нахмурился Теофил сердито. — Убил — то одно, но разрушил семейное счастье!..» «Всякий поступок резон имеет на свете этом, ты сам это прекрасно ведаешь» «Я-то ведаю. Токмо бывают на свете случаи, когда идёт резон к чёртовой матери…» Нагнулся чуть Бельфегор, поближе к Теофилу подался, в лик его с интересом да удивлением вглядываясь, ибо молчал козлоногий по времени уже порядочно, пред собою глядя с видом суровым, хмурым. «Разумею твой гнев, родной, — звучало тем временем в голове рогатой. — И осуждению твоему не возражаю. Но ты на иное обрати внимание прежде» «На что ещё?» «С каким резоном разговор сей ведёт с тобою собеседник твой нынешний» «А чего собеседник? Ты мне зубы не заговаривай, али сказать хошь, будто солгал он?» «Нет, правду он смолвил» «И чего тогда?» «Да будто уже о Лилит позабыл?» Ёкнуло во груди в который раз уж, и озаботился Теофил лишь пуще, обернулся да взглядом тотчас с Бельфегором любопытным встретился. — О чём задумался столь крепко, друг мой? — осведомился тот с улыбкою мирной, вновь откинувшись ко спинке дивана спокойно. — Да есть, о чём поразмыслить нынче, — ответил Теофил сдержанно, да ведь так и подмывало вопросить сходу: «Как посмел ты на Лилит покуситься? Какое право возомнил соделать столь страшный поступок?», но не спросил, гнева своего никак не выказал, ведь обещал Белиалу суровому обождать с возмездием, — да тут ещё и кольцо это с камнем гранатовым… На кой понадобилось оно шаману? На кой и вовсе собирает он от лордов адовых безделухи эти во своём странствии? Ну, надобно оно, значит… Но коли надобно — как же умыкнуть у Бельфегора перстень? Коли потребовать — не отдаст, а хитростью какой выманить — да набраться б ещё этой хитрости, такой, чтоб наверняка сработала… — Верно, — кивнул Бельфегор на ответ козлоногого, отвёл взгляд, наблюдая, как вьются в танце развратном химеры нагие подле камина жаркого. — Озабочу же тебя вдобавок, — продолжил он с ухмылкою на устах лукавых, покачивая во руках да на коленах тростью чёрною под взглядом Теофила хмурого, что глядел внимательно на профиль архидемона гордый, надменный, на отсветы каминного пламени, пляшущие в очах багряных столь же неистово, сколь блудницы рогатые под взором сим жутким. — Никогда прежде не помышлял ты… — произнёс Бельфегор тем временем, — …о том, что без Господа было бы лучше? — Кому? — вопросил Теофил рассеянно. — Да всем, — поглядел на него архидемон спокойно. — Не, сердешный, — покачал головой козлоногий мрачно. — Вон, люд человечий без Бога живёт который уж век, и лучше ли ему от этого? — Народ мыслит, лучше. — Народ много чего мыслит, токмо думалка скудна да хила. Разумеет то для себя благом, что его аки червь помалёху точит. Так и доточит всего, ни черта опосля не останется. — Хочешь сказать, будто лучше человеку во страхе жить? Во боязни вечной пред кем-то вышним? — А пущай не боится. Чего трястись-то? Ну есть вышний, и чего? — Коль вышний, так карою может обрушиться. — Кару выстоять достойным надобно. — О, но будто человек достоин? — Ты меня не дури давай. Достоин али нет — вопрос иной. А во страхе Бог держит нас, дабы… «Не грешили, родной» — …не грешили, — немедля изрёк Теофил, да тотчас и сам призадумался. — А что во грехе дурного? — ухмыльнулся Бельфегор снисходительно. — Коли душу он исправно радует. — Поганая душа-то, коли грех её радует… — покосился на него Теофил с сомнением. — Все мы не святы, — развёл руками архидемон с улыбкою. — И заклинаю, клянусь! Всякий святоша истовый нет-нет да и задумается не в ту сторону тайно. Так может, и нормально оное? Покачал Теофил головой отрицательно, хмурясь да раздумывая над словами сими. — Не мне рассуждать о подобном, — сказал он ровно. — Намудрено в этом мире нехило, поди разбери, как должно быть. — Мне любопытно твоё разумение выслушать, — глядел на него Бельфегор внимательно, не сводя взора коварного, пристального. — Ну… — замялся Теофил, плечами пожал растерянно. — Тут таковая наука, что ежели душу твою растлевает нечто да грязью марает, да ежели в мир ты добавляешь грязи деянием да помыслом… Знать, не должно оно быть так, ибо к дурному лишь влечёт, к погибели. — А коли жив ты грехом одним лишь да упиваешься им непомерно? Коли счастлив ты во грехе этом — то тоже дурно? — Счастлив… — призадумался Теофил пуще прежнего, обескураженный таковым вопросом. — Может, настоль мы все разные… — добавил Бельфегор ровно, — …что и пути наши разнятся немыслимо? И когда один свят да добр… Другому быть грешным да злым предписано. У нас у всех ведь во крови свободная воля. А душа чёрно-белым окрашена. Так если жажду я искренно чёрный взрастить в ней пуще, ибо белый не мил мне да чужд…отчего же нельзя мне оного? Зачем запрет сей, когда всякий из нас собою быть хочет? Не в том ли смысл, делать то, под что заточен да что тебе не претит? Подождал Бельфегор малость с ухмылкою мирной, наблюдая растерянность Теофила бедного, то, как силится козлоногий собраться с мыслями, хмурясь да пред собою сосредоточенно глядя, а засим смилостивился, улыбнувшись пуще, произнёс снисходительно, рукою махнув: — Ну, ладно. То и впрямь не уразуметь так сходу. Лишь то сказать я хотел, что извечно ратую я за свободу собою быть, за свободу пути да выбора. Но у Бога свои на нас планы. По задумке его мы жить обязаны. Мне ненавистна таковая неволя. «Я лишь благого желаю детям своим, — раздалось в голове козлоногого эхом. — И ко благу привесть их стремлюсь» — Диктатором над миром он высится, и нет жития нам, покуда над нами закон его. «О, напротив. Болит моё сердце за вас, за каждого… Я хочу вам лишь лучшего! Не избаловать, но во строгости воспитать дух сильный, разум ясный да суть благую, чистую» — Ведь всякого Зверя он гонит под суд, но сам же его и создал. «Без дурного не бывает благо, как ни стремился создать я иного» — Лицемерие! «Лишь попытка указать вам, что — плохо, а что — хорошо» — Он мыслит, будто вправе за нас решать, что нам надобно. «Ведь я́ создал вас, каждого! Вы творение моё возлюбленное, и пусть живёте вы сободными да вольными, вы — плод моей созидательной мысли!..» — И клянёт нас за нашу свободную волю. «Но я́ же вам её подарил!..» — Хватит! — рявкнул вдруг Теофил в сердцах, зажмурившись да зажав ладонями уши. Притих глас Божий в голове тотчас, осёкся и Бельфегор, взглянул на козлоногого удивлённо, брови подняв в растерянности. Опомнился Теофил спустя миг, глаза открыл, руки опустил засим, обернувшись к архидемону с неловкостью во взгляде взволнованном. — Ты… — протянул он досадливо, — …хотел-то чего? Скажи напрямик, не мудрствуй! Помолчал Бельфегор малость, уразуметь силясь, отчего приключилась таковая реакция, да затем и сказал: — Мы, силы Клипот, да всё Адово племя, Господа свергнуть жаждем издревле. Но Дьявол… недостоин занять его трон. Сдулся давно он, перегорел, ничего ему боле не надобно. Каковы его планы? Да и есть ли? То-то… А у меня вот — имеются. Ты по нраву мне пришёлся, друг мой. Пламень во глазах твоих способен на великие свершения. Посему предлагаю тебе я, встань подле меня супротив Господина нашего, Дьявола, когда поднимемся на Небеса мы да Господа свергнем с трона. Опешил Теофил от заявления такого внезапного, глаза вытаращил, уставившись на Бельфегора в смятении, да затем и сжалась мышца сердечная во груди болезненно, от обиды за друга лучшего, от гнева жгучего, объявшего сердце пламенем. — Да ты в уме ли?! — встал разом Теофил с дивана тёмного, глядя на архидемона взором тяжёлым, гневным, распугал собою развратниц, что во стороны от него тотчас кинулись, за диван да за кресла попрятавшись. — Это Сатана-то сдулся?! — продолжил козлоногий мрачно, с тяжестью во гласе грубом, покамест танцовщицы встревоженные во мрак стены растерянно пятились. — Да как и вовсе повернулся язык у тебя, гнида, таковое выплюнуть! — Остынь, друг мой, — улыбнулся Бельфегор бесстрашно, нисколь не страшась гнева гостя опасного да глядя на него свысока, надменно, запрокинув пошибче голову. — К чему эмоции эти? Сядь, обсудим спокойно, культурно. — Вот те культура! — и со словами этими руку Теофил вскинул резко, кукиш натуральный показал архидемону грубо. — Супротив друга сердешного меня вербуешь? А коли расскажу ему, чего ты втихаря тут мутишь? — Рассказывай, — ответил Бельфегор невозмутимо, с ухмылкою. — Он знает. — Ч…Чего? — растерялся Теофил, ответ нежданный заслышав, руку опустил невольно, во смятении на архидемона глядя. — Да коли б и не знал-то, не страшно мне это, — добавил тот спокойно. — Сядь, друг мой. Я не желал дурного. — Это ты кличешь «не желал дурного»? — покачал козлоногий головой возмущённо, шагнул угрозою к Бельфегору надменному, в упор на него глядя опасно. — Так. — Молвил архидемон, вскинув трость резко да набалдашником златым во грудь Теофилу упёршись чинно. — Мы, видно, друг друга не поняли, — осклабились уста лукавые, клыки обнажая вострые; и узрел козлоногий тотчас, как отовсель из сумрака подле стен комнатных черти да бесы угрожающе выступили, многочисленные, всякого растерзать готовые за хозяина любимого сходу. — Не гневись, Инкуб, — продолжил Бельфегор, глядя пристально на Теофила сурового, во глаза ему прямиком. — Разумею, устал ты с дороги. Поразмысли пойди над разговором нашим. Мы с тобою позже свидимся вновь. Хмыкнул Теофил, отбил трость чёрную от себя небрежно, на шаг отошёл, взором тяжким прожигая лик архидемона солидного, бесстрашного, так и не вставшего с дивана ни разу супротив гнева опасного, всякий раз шибко быстро обращающегося в действие; взглянул засим Теофил на толпы нечисти страшной близ стен, развернулся да прочь из комнаты устремился шагом скорым, отверз дверь грубо да захлопнул за собою громко. — Проводите его до покоев, — повелел Бельфегор, глядя ему вслед. — Дабы бед не натворил по дороге, — добавил архидемон с ухмылкою, покамест спешили рогатые до двери послушно, тотчас приказ исполнять ринувшиеся толпою покорной, безликой.

***

Я видел мерзавцев, скандальных агрессоров, эгоистов; они были как люди, о Господи, они были так похожи на людей. В них я видел Тебя ©.

Одеялом накрывшись по пояс, лежал Азазель нагой во кровати обширной тихо, на боку левом, пред собою сложив руки да глядя в полумрак стены напротив невесть что и выражающим взглядом: то ли печаль некая сидела в очах его тёмных, то ли растерянность странная, то ли задумчивость безмолвная, тяжкая, печаль с растерянностью в себе затаившая разом. На шее да плечах тощих синяки алели кровавые, оставленные архидемонами грубыми во страсти жаркой, неистовой, власы чёрные да длинные растрёпаны были заметно, ибо хватали руки безжалостные за них не единожды, да и в целом, уставшим да одиноким выглядел бедный Калифа, пред собою устремивший взор, наедине с тягостью дум да сердечных чувствований. «Да ч-щё ты не с-стонеш-шь?» — раздавался приглушённо из памяти глас Асмодея жестокого, за власы Азазеля держащего, упирающегося руками в кровать; запрокинул змий ему голову грубо, на коленах на кровати стоя да таращась жадно на лик пленника скорбного, покамест сношал Калифу Бельфегор позади, стиснув руками за чресла. «Давай!» — встряхнул Азазеля Асмодей раздражённо, и прикрыл тот глаза на миг, содрогаясь от толчков ритмичных, но ни звука не издал по-прежнему, лишь дышал сбивчиво да скорбно сквозь приоткрытый рот. «Ничего-о… — протянул Бельфегор разгорячённый, нагнулся, обвил руками стан архидемона стройного да к себе прижал тесно, на колена подняться сим вынудив, огладил горло его напряжённое да грудь нагую, движения в нём не прекращая вовсе. — Это пока-а… — добавил он, наблюдая, как выгибается в объятиях его Азазель печальный, за запястья его хватающийся руками ослабшими да то глаза закрывающий горько, то во сторону устремляющий взгляд. — Ты не сможешь стерпеть всего, Калифа… — прошипел Бельфегор ему на ухо жарко, в лик его сбоку жадно вглядываясь очами багряными, от вожделения мутными. — Или что же… терпеть столь нравится?.» Закрыл Азазель глаза скорбно, вспоминающий соитие минувшее, руками себя обвил печально, сжавшись пуще да уткнувшись во подушку ликом; несмотря на заверения Бельфегора уверенные, от и до не проронил Калифа ни единого стона, всё вынес с достоинством истинным, что бы ни делали с ним архидемоны; а ведь оба старались яростно, и парою мучили, и поотдельности, и во зверствах их пределу не было, будто и впрямь звери дикие терзали добычу загнанную; но лишь скрип кровати размеренный громким был во комнате этой хладной, и слушал его Азазель невольно, едва ли живой и вовсе, лишь он звучал для Калифы отчётливым, покамест смешки да разговоры мучителей будто издалека доносились неразборчиво, мутно. «Терпи, терпи… — всё звучало из памяти гадко. — Молчи да терпи, чудила… В этом тоже есть своя прелесть… Так и Боже тебя не услышит… Впрочем, что ему до нас, до рогатых?.. И на кой только ему ты, демон, молишься?..» Сел Азазель медленно, ноги тощие спустив с кровати, в одеяло закутался зябко, с плеч худых приспустив его малость, обнажая спину стройную, на коей, окромя тетрады шрамов продольных от крыл, рисунок странный присутствовал, будто краской коричневатой соделанный, — узор такой же, точно у кобры на её капюшоне, очками именуемый в народе; опустил Азазель рогатую голову, качнув власами длинными, чёрными, да засим к потолку воздел плавно, во твердь его полумрачную устремил взор печальный, чистый, без злобы да будто с надеждою какой растерянной, с вопросом будто, коего и сам, пожалуй, не сумел бы высказать. — О, Аллах… — проговорил Калифа в полголоса в тишине гробовой да тягостной, в потолок глядя очами искренними. — Давно меня Небеса отринули… Да и я туда не желаю вернуться… — помолчал он малость, взгляд опустив, да затем продолжил: — Ты ведаешь всё, от начала до исходов мыслимых… И всякую жизнь, жизнь каждого, ты заведомо да нарочно выстроил… Неисчислимое количество лет блуждаем мы по тверди земной, низвергнутые да Небесами изгнанные… И я блуждаю, будто ветер пустынный, то в саксаула ветвях затеряюсь, и лишь шелест листвы его выдаёт моё присутствие, то перекати-поле за собой увлеку, и семена оно из себя извергнет, по землям рассеет аки заботу о днях грядущих… Где бы я ни был, отовсюду стремиться мне далее, и нигде я не найду себе места. Видно, стезя моя такова да суть, влечь за собой изменения по свету да миру, по Востоку великому, иссушённому благостным Солнцем. Но коль задумал ты так изначально…отчего же не сказал напрямую? Отчего ведёшь ты игры эти? Из судеб наших вьёшь перекати-поле великое, что несётся к горизонту по ветру, перепутанное да клубком закрученное, да достичь горизонта сего всё не может, ибо нет у пути сего, аки у тверди наземной, края. Но что хочешь ты от нас, Всевышний?.. — вновь воздел взгляд Азазель к потолку. — Куда же несётся перекати-поле это, коль нет конца у его пути?.. А может, в пути том и смысл, а не в конечном его исходе?.. Ты молчишь, когда говорю я с тобою… Но мне, я мыслю, не нужно ответа… Я с саксаулами во пустыне беседую… С барханами да песчаными дюнами… С колючкой, верблюду назначенной в пищу… С ястреба полётом в высоте небесной… Они безмолвны аки ты в ответ… Но во всяком я вижу душу. Я любуюсь её красотой… но порой так хочется слово в ответ услышать. Такое, чтобы ясным предстало сразу: мою душу узрели тоже. Прости меня за мою многословность… Мне просто… — опустил Калифа голову с улыбкою печальной, мирной, закутался в одеяло пошибче, — …одиноко немыслимо. — Договорил он да вздохнул тоскливо в тишине полумрачной комнаты, и исполнен был вздох сей тягостный неимоверной да страшной печали, коей мало кому на свете этом довелось от Азазеля услышать за века минувшие; сжался пуще Калифа, в одеяло плотное кутаясь, да так и сидел всё, опустив рогатую голову, одинокий во спальне хладной, безмолвный отныне да скорбный.

***

Кого Бог хочет погубить, того он прежде всего лишает разума. © Альберт Эйнштейн.

Вернувшись в опочивальню собственную, уселся Теофил во кресло сердито, скрестил руки на груди да смотреть пред собою принялся, хмурясь мрачно да размышляя о разговоре минувшем. А там уж и Саша с Черносмольным проснулись вскоре, взглянули на козлоногого сонно да заинтересовались тотчас видом его понурым да гневным; да покамест рассказывал им Теофил серьёзно об узнанном, вернулся Бельфегор в кабинет свой рабочий, за стол сел во кресло роскошное, задумался, облокотившись о подлокотник вальяжно, чинно; да Асмодей к нему наведался вскорости, прошёл, станом гибкий, закрыв за собою дверь, подле стола тёмного встал, руки засунув во карманы брюк белых, взглянул на стол с неприязнью странною, — да то потому лишь, что на столе этом прежде сношал Бельфегор Гавриила уже не раз, и злило сие змия тайно; а затем на архидемона задумчивого поглядел он очами жёлтыми, вопросил ровно: — Ну щ-што? — Занятный товарищ попался, — хмыкнул Бельфегор в ответ, не подымая взгляда. — Да пока что неудачной беседа вышла. Видать, предан он Дьяволу прочно. — Может, боитс-ся попрос-сту? — Не-ет, — покачал головой Бельфегор уверенно. — Таковой ничего не боится. Дружба у них, по всему судя. А любовь подчас сильнее всякого страха. Вон, иные поначалу боялись тоже, говорили, будто накажет их Дьявол за предательство страшное. Но затем соглашались, узрев гарантии безопасности собственной. — Гарантии… — протянул Асмодей задумчиво, опустив взгляд; Бельфегор взглянул на него с любопытством, ничего не сказал покамест. — Вс-сегда поражалс-ся тому, как умееш-шь ты запудрить мозги, — вновь поглядел на него змий. — Они поверили, щ-што ты с-сильнее Дьявола? — Поверили, — кивнул Бельфегор спокойно. — И не с-смутило их, щ-што когда б с-сильнее ты был и впрямь, не набирал бы тогда с-сторонников… — Ну, им невдомёк причины задумок чужих, а спросить — не спрашивали. — Как же с-силён, получ-щаетс-ся, Дьявол, коль даже ты подс-страховку вербуеш-шь? — В себе я уверен, — ответил на это архидемон ровно. — И даже коли слабее по силе, в обратном убеждён извечно, и ты это ведаешь. Сие шутку злую сыграть со мной может, ибо желаемое я получать привык любой ценою. А против Дьявола выйду — и обратной дороги не будет. Как говорится… Либо пан, либо пропал. Не будет второй попытки. — Но щ-што же с-станетс-ся с-с нами, ес-сли вдруг проиграем? — Уничтожить меня даже Дьявол не в силах. Быть может, заточит в Пекле. И навеки бороться там будем каждодневно за жизнь свою. Помолчал Асмодей малость, раздумывая над словами этими, засим спросил тихо, сдержанно: — С-слуш-шай… Ведь нам и ныне неплохо ж-живётс-ся. Прежде взгляд опустивший задумчиво, вновь поглядел на него Бельфегор, и во взгляде этом угроза таилась недовольная, скрытая. — Во влас-сти твоей с-страны целые, — продолжил Асмодей тем временем. — И работа твоя тебе люба. Ты с-свободен да волен. Может… — он посмотрел на товарища серьёзно, — …ну правда, чёрт с-с ним, с-с этим Богом? Да и с-с Дьяволом тоже. Помолчал Бельфегор с минуту, вглядываясь мрачно в очи змеиные, жёлтые, да затем ответил: — Все миры я своими желаю сделать. Забрать себе всё, что есть в этом свете. Всех господ навеки свергнуть да над всем воцариться единым. Мне мало. Всего. Я хочу себе большего. Всё себе заберу, ничего опосля не останется. И либо со мною ты, друг мой… Либо наши дороги расходятся. Ничего не отвил Асмодей поначалу, всё стоял да смотрел в ответ, в очи багряные, жуткие, да молвил затем с печалью сдержанной: — Да друг ли для тебя кто-либо всерьёз, в таком случае? Хмыкнул Бельфегор, голову поднял надменно, с ухмылкою на товарища глядя, а тот добавил мрачно: — Ведь всякого ты так называешь. И тех, с кем знаком едва… и меня. Так есть ли для тебя хоть какое-то меж ними да мной различие? — Будь уверен, — ответил ему Бельфегор с усмешкою. — Есть. Сжалось сердце во груди змия тотчас, дыхание перехватило болезненно, зрачки узкие на миг расширились, выдав невольно чувства глубинные, тайные, и вопросил Асмодей ровно, сдержанно, будто со скепсисом каким и вовсе: — О, правда? Или опять лукавишь? — Не сомневайся, — усмехнулся архидемон в ответ. — С тобою я прежде прочих правдив бываю. Нахмурился чуть Асмодей, усердно вглядываясь в лик Бельфегора лукавого, да так уразуметь и не смог, всерьёз говорит это архидемон коварный али опять то его нарочные хитрости; опустил змий взгляд растерянно, помолчал с минуту, да вопросил затем: — Ну, ладно. Ты… щ-што с-с с-сатиром-то делать надумал? — Ты разослал гонцов? — спросил в ответ Бельфегор. — Да. — Вот ныне ему покажу власть собственную. Взову к потаённым алканьям. — А ес-сли опять не получ-щитс-ся? — Живым он отсюда не выйдет. Кивнул Асмодей разумеюще, но добавил затем: — Не с-страш-шиш-шьс-ся, щ-што гнев Дьявола на с-себя навлечёш-шь с-сим прежде времени? Я с-слыхал, в любимч-щиках с-сатир этот у Гос-сподина наипервого значитс-ся. Отпус-стить бы лучш-ше. — Не отпущу. — Ответил Бельфегор ровно, хладно, пред собою задумчиво глядя. — Поглядеть любопытно… так ли хорош этот новый Инкуб Верховный, что меня им заменили в итоге.

***

Мир опасен не потому, что некоторые люди творят зло, а потому, что некоторые видят это и ничего не делают. © Альберт Эйнштейн.

— Но доколе же мы торчать тут будем, рыжий бес? — вопросил Черносмольный взволнованно, на краю кровати сидя в обнимку со сферою да глядя на то, как расхаживает Теофил по комнате, руки заложив за спину да под ноги глядя хмуро. Саша рядом с Хозяином болот сидела, вместе глядели они на думы товарища тяжкие, да оба озадачены были не менее. — Мы что, заперты? — вопросила Саша растерянно. — Отчего никуда не выходим? — Сторожат, — бросил Теофил кратко, не прекращая хождений по спальне. — Да будто для тебя это препона серьёзная? — удивился Черносмольный. Взглянул на него Теофил, остановившись, подумал малость, засим ко двери подошёл неспешно, отверз её, на толпу рогатую взглянул мрачно, что вкруг стояла да на дверь в единстве глядела, а ныне на козлоногого воздела взгляд. — Чего зенки таращилась? — вопросил Теофил ровно. — Мы вас не пропустим, — подал голос некто из толпы этой. — А коли в глаз? — изогнул бровь козлоногий, кулак показав рогатым. Отступили те на шаг невольно, вразнобой да опасливо, но остановились тотчас, и иной уже сказал понуро: — Босс велел, чтоб ни ногой вы из комнаты. Хмыкнул Теофил, смерив толпу взглядом насмешливым, да махнул рукою, вернулся в комнату, закрыв за собою дверь. — Да толку-то, ежели прессану бедолаг? — возобновил козлоногий шествие по опочивальне роскошной, стуча глухо копытами о ворстистый ковёр на полу. — Куда дале-то двинем? Тут поди разберись, лабиринт, не иначе! Да ещё этот перстень… — Нафига он вообще нужен? — молвила Саша мрачно. — Мне не по себе тут. Ясно же, что в тюрьме мы у урода этого. — А где шаман? — вопросил Черносмольный, не сводя с товарища взгляда незримого. — Это ведь ему надобно! — Небось, точно так же сидит под надзором, — ответил Теофил задумчиво. — Чего он там молвил? Выждать надо. Токмо чего — не разумею всё ещё. — Опять какие-то игры, — буркнула Саша, отвернувшись да окинув комнату взглядом. — Быть может… — согласился козлоногий рассеянно, в мысли собственные погружённый шибко. — Ну, — порешил он в итоге, в кресло присев тяжко. — Обождём, чего уж! Красноглазый сказал, будто вскоре мы с ним увидимся. Вот и поглядим, чего засим станется. Не по нраву он мне, ох не по нраву… Так, минул день целый вскоре, вечер настал, а троица сия всё места себе не находила, от скуки да безделья маясь, да размышляя о том, что же грядущее им уготовило. Да едва начало светило великое к горизонту клониться уверенно, постучал вдруг некто во дверь. Обернулись товарищи на стук взволнованно, да Теофил поднялся из кресла засим, ко двери прошёл, отверз настороженно; да взору его не всё та же толпа сторожей предстала, только трое из неё наперёд ныне вышли, да произнёс один из них серьёзно: — Теофил Хакасский, а также дочерь Инкуба Верховного да неизвестный с чернотой вместо лика, именем Бельфегора Тагериона, лорда адова да управителя чертога любви за вратами Бар-Шахат, приглашены вы любезно на торжество великое, сопроводить мы вас обязаны до места вашего, дабы добрались вы на приём беспрепятственно. — Чего? — не уразумел ни черта Теофил, нахмурившись, а Саша да Черносмольный к нему подошли встревоженно, позади встали молча, глядя на бесов жутких. — Празднество босс устраивает, — пояснил второй из гонцов. — Да вас на нём видеть желает. Пойдёмте, не то сам он за вами явится. — Празднество?.. — буркнула Саша мрачно, на козлоногого перевела взгляд. — Не нравится мне это… — Опять какая-то хитрость, рыжий бес! — встрял Черносмольный, головою покачав рогатой. — А нам идти обязательно?.. — Поторопитесь, — молвил третий гонец сурово. — Иначе силою вынудим. — Только попробуй, поганец! — погрозил ему кулаком Хозяин болот из-за спины Теофила серьёзного, Саша же за козлоногого на шаг отошла, настороженно глядя на бесов. — Ну полно, — пресёк Теофил перепалку, вышел в коридор неспешно, оттеснив сим рогатых во сторону, ибо попятились они как один тотчас. — Ведите, коль надо, — кивнул им козлоногий, засунув руки во карманы шорт. — Поглядим, чего там красноглазый удумал. Засим, по коридорам множественным повели товарищей гонцы рогатые, да вскоре в зал обширный неизвестный вывели, да не прямиком, а на балконы над залом некие, ложами оказавшиеся и вовсе, будто в каком театре; обширен был зал сей, но не шибко, цвета в нём наблюдались точно в холле при входе, колонны рельефные да вычурные высились во всяком из четырёх углов; а слева, справа да по центру меж сторонами сими балконы наблюдались внушительные, то бишь, ложи, с перилами резными, фигурными, да с креслицами красными, обшитыми златом. В центральную ложу и определили Теофила с товарищами, прямиком посередь, на кресла указали любезно да и удалились невесть куда. Да народу рогатого постепенно прибывало всё пуще, заполнялись ложи уверенно; уселся Теофил во креслице, оглядываясь вокруг внимательно, Черносмольный да Саша по бокам от него расположились, поближе пододвинули кресла; да и уразумел козлоногий, наблюдая за гостями несметными, что вряд ли то была обыкновенная да низшая нечисть: демоны да архидемоны истинные занимали места вокруг, незнакомые Теофилу да ни разу им не виданные, но воистину имеющие чин. Да одно лишь лицо знакомое заприметил козлоногий вскоре: в ложе левой узрел он с удивлением Вельзевула внезапного, во кресло он опустился чинно, зонт поломанный возложив на колена, да оглядывал высокомерно зал зрительский, будто со скепсисом неким на лике. — Чу! Гляньте! — пихнул Теофил товарищей во бока разом, на архидемона указал засим. — Чего там? — взволновался Черносмольный, взглянул в направлении указанном, да Саша сообразила раньше, хмыкнула с интересом сдержанным: — О, знакомая рожа. — Да где? — Вельможа наш желтоглазый изволили-с на приём явиться, — усмехнулся Теофил задумчиво. — Неужто приятели они с краснооким? Али просто пришёл, из вежливости? Впрочем, нет, приятелями Бельфегор да Вельзевул напрочь не были, не были и попросту знакомыми тесными, за жизнь минувшую встречались всего раза три али где-то около; вторый после Дьявола по чину, недолюбливал Вельзевул Бельфегора надменного, пусть и в высокомерии аристократов названных посостязаться могли они смело; да и Бельфегор отзывался о нём нелестно, не по нраву ему было шибко, что мнит себя доктор умнейшим на целом свете да вещает ещё таковым притом образом, что тотчас хочется заткнуть ему рот. Но всегда друг с другом вежливо они разговаривали, коль встречались где по долгу работы общей, с улыбками дежурными клонились друг другу чинно, но едва что-либо пытались сообща соделать по велению Сатаны, — не выносили друг друга долго, да всякий раз расходились в не шибко радужных чувствах. Отчего же тогда пришёл Вельзевул на сие празднество? Простая формальность? Любопытство? Из вежливости? Увы, тайною осталось это для троицы друзей, наблюдающих за доктором с расстояния сего великого, и с минуту ещё поглядели они на него, да на прочих переключились засим. — Чины, — молвил Теофил ровно Черносмольному да Саше, кивнув на гостей да руки скрестив на груди. — Не мелкая нечисть. Зуб даю, сборище это — илита наша, власть имущие средь рогатого племени. — Ну и ну!.. — удивился Хозяин болот, головой во все стороны вертящий, покамест рассаживалась знать демоническая и подле них, и далее по всякому из лож роскошных. — А ты знаешь кого-нибудь окромя желтоглазого? — Не-а. — Он что, хочет… произвести впечатление? — нахмурилась Саша, косясь недовольно на соседей по ложу. — Ась? — поглядел на неё Теофил растерянно. — Я про Бельфегора. Ну, а зачем это всё, — взглянула на него девушка в ответ. — Явно же не ублажить чины развлечением. Это ещё интересно…что покажет он. Нехорошее у меня предчувствие. — Ну… — протянул Теофил задумчиво. — Посидим покамест. А там видно будет. — Ненавижу такие сборища… — пробурчала Саша в ответ. — Дурость. — Отчего же? — вопросил Черносмольный участливо. — Ну смотри. Это либо театр, тогда мы увидим спектакль, пьесу; либо концертный зал, тогда нас оркестром душить будут, или оперой. Может, серию номеров каких-то покажут, но я не думаю, что это цирк. Хотя, как поглядеть… В общем, что бы тут ни было, будет шумно. Мне не нравится шум, и суета не нравится. А на праздниках всегда безумие. — Ну, коли так, то тогда и мне не по нраву праздники, — решил Хозяин болот, кивнув. — Да прям! — усмехнулся Теофил, взглянув на товарища с насмешкою доброй. — А кто со мной куролесит исправно да в вёдрах с самогонкою топится? — Да это… — Черносмольный смутился, опустил голову, отвернулся и вовсе. — Просто… — протянул он туманно, тихо. Засим, поговорили о всяком ещё минут пару, покамест не расселись гости окончательно по местам отведённым, да голосов гул неразборчивый тогда только стих, когда вышел неспешно Бельфегор в зал открытый, ко стене ближе, дабы с каждой из лож видать его было свободно; да одет был он ныне не так, как прежде, — во фрак чёрный, то бишь, во пиджак иной, короткий спереди, да с длинными фалдами сзади, на рубашку бордовую одёжа сия была накинута, а галстук чёрный заменяла такого же цвету бабочка. Встал так Бельфегор солидный, о трость опираясь вальяжно, окинул три ложи взглядом лукавым очей багряных да жутких, а засим стукнул три раза тростью об пол глянцевый, негромко на первый взгляд, но стук сей разом до всякого гостя донёсся, и услыхали сей зов рогатые, затихли разом, на архидемона обратив свои взоры; нахмурился Теофил невольно, так и сидящий руки скрестив на груди, да со всеми вместе воззрился на хозяина сего заведения с места своего посередь центральной ложи. — Дамы… — начал Бельфегор громко, торжественно, раскинул руки элегантно, на шаг вперёд выйдя, — …и господа! — осклабился он лучезарно, клыки оказав звериные, вострые, да склонившись чуть во поклоне пред молчаливыми зрителями, под светом люстры обширной в потолке высоченном. — Добрый вечер! Рад лицезреть вас во своём чертоге! Вы все меня прекрасно знаете! И все так любите поглазеть на шоу! И пусть жизнь наша — маскарад да цирк, позвольте же себе смыть грим да наблюдателями побыть хоть малость ныне, ради отдыху да услады сердца! Не сомневайтесь… — улыбались уста лукавые, — Вам понравится! Да до конца уж извольте высидеть! Ибо в итоге вас ждёт… — Бельфегор призадумался деланно, да засим раскинул руками небрежно, — …сюрприз! И уверяю!.. — воздел он палец к потолку назидательно, хитро. — Такого вы ещё не видали! Зашептались демоны с интересом искренним друг меж другом, а Теофил лишь пуще нахмурился, изучая Бельфегора взглядом пристальным; а тот тем временем туш скомандовал, рукою взмахнув театрально, и заиграл орекстр слаженный близ двух колонн у стены, во тени неприметно стоящий, начал марш торжественный, бодрый. — О, великий муж, великий! — заслышал козлоногий вдруг; повернулся он влево да узрел удивлённо, что сидит во кресле поблизости Паймон персоной собственной, давненько уже не виданный, да химеры две полунагие на подлокотниках восседают изящно, терпят умело руки мэра на бёдрах своих оголённых. — Эвона как, и ты здесь? — окликнул его Теофил; отвлёкся Паймон от созерцания зрелища, на козлоногого посмотрел с улыбкой. — Конечно! Господин Бельфегор пригласил меня сюда любезно! О, что за личность! — покачал головой мэр, стиснув блудниц с усладой да оглядев их одурманенным взором. — Честь да хвала ему, великому, щедрому!.. Поглядел Теофил на него как на дурного, ничего не сказал, отвернулся обратно, хмурясь. — Околдовали!.. — шепнул ему Черносмольный, покосившись на Паймона счастливого. — Мозги промыли, — уточнил козлоногий мрачно. — Ничего, двинуть по башке разочек — чай, мысля и прояснится. Но покамест оставим как есть. А празднество тем временем зачиналось активно да громко; то танцовщицы рогатые да безрогие выйдут кан-кан заводной отплясывать, ввысь вздымая волны юбок да обнажая нагие бёдра; то черти какие-то выпрыгнут, да мастей разных, свиномордые, красные, синие, завьются во танцах не хуже, демонстрируя свои способности; то чудища зверские выйдут на поводах прочных, и всякий раз глас Бельфегора слышится, стоящего в стороне у колонны да объявляющего торжественно, дерзко: — Вот гримы гончие, одноглазое лихо! Осторожны будьте, ибо погони они не окончат, покамест вас не загрызут до смерти!.. Вот гончие адские, волколаки сильные! Да столь умела их чуйка, что за километры многие возьмут они след, и по следу пойду до конца, покамест вас не найдут да глотки вам не перекусят разом!.. Вот Аси-магари, прямиком из Японии! Шерсть её — что хлопок сырой! Безобидна, но кусается больно!.. А это — Баку! Химера китайская, на вид — чёрт-те что! Хобот — слоновий, стан — медвежий, а лапы — точно тигриные! Питается снами, и хрен поймёшь, дурное то или же нет!.. А это кто? О! Да это же…люди! Нахмурился Теофил, узрев, что во параде сих духов да демонов людей двоих ведут на цепях, женщину да мужа нагих, избитых, и загудели зрители одобрительно, заулюлюкали бодро, покамест прислужники бельфегоровы вели несчастных по кругу. — Взгляните, ну что за зверь! — продолжал Бельфегор аки конферансье заправский, улыбаясь лучезарно, бодро, да размахивая золочёною тростью, посверкивающей рубинами во глазах стервятника во свете незримых ламп, что меняли попеременно свой цвет, то глуше становясь, то насыщенней, светили прожекторами яркими, придавая атмосферности зрелищу. — Ни шерсти нет, ни клыков, ни когтей! Но кто помыслить мог и вовсе, что самым зверским из всех чудовищ сможет стать человек, не имеющий наружности зверя!.. Да многих ещё демонстрировал Бельфегор своим зрителям, от чудищ на разумных переключился засим, то наложниц представлял неких, то ведьм рыжевласых, чертей, бесов, духов, детей, иных да прочих, — и все клонились пред ним покорно, восхваляя да гремя оковами вкруг запястий глухо. — Чего это за дикость?.. — проговорил Теофил в полголоса, не разумея, что и происходит такое. — Это… пленные… — ответила Саша растерянно, мрачно. — Все… И звери, и эти… Зачем? — Видать… — молвил Черносмольный задумчиво, — …он силами хвалится! Ведь изловить всякого из нам показанных сложно немыслимо. Вон, поди поймай лихо! А гончие? Да и иные… Столкнёшься с ними единожды, так боле никогда не захочешь встречи… Экзотика, к тому же. Народу поглядеть любопытно. — А вот шеддим пустынный! — объявил Бельфегор тем временем, да к изумлению товарищей дромадера Боню вывели вдруг, тягая за ошейник кованый, нацепленный на мохнатую шею; упирался Боня немыслимо, ревел встревоженно, очами красными таращась на зрителей, и опешил Теофил, сие завидев, подался вперёд чуть, ругнулся: — Чёрт! — да на Паймона обернулся влево; а тот как прежде сидел счастливый да забавлялся с химерами томными, а друга пленного будто и вовсе не видел, хихикая да прелестниц лапая. Нахмурился Теофил сердито, с угрозою во глазах выразительных, но ничего не соделал покамест, отвернулся обратно на зрелище. Опосля парада нечисти пленной иные начались забавы, вновь пляски воцарились пёстрые, но вскоре подутихли, рассеялись, и возвестил Бельфегор, вперёд выступив чуть да приглушив оркестр руки мановением: — Но есть и поважнее персона! Слыхали ли вы, друзья мои, о ветре пустынном, свободном, поющем песком барханов? О, он тоже шеддим, и царит над пустынями мира! И никто, никогда, изловить его ни разу не смог! Ну, а я… — он улыбнулся лукаво, победно. — Смотрите сами! И под шушуканье толп заинтригованных зрителей вывели бесы-прислужники на средину да ко стене ближе Азазеля внезапного, руки ему скрутив за спиною; полунагой был Калифа бедный, тряпица некая на поясе его покоилась, нисходя до колена волною, воззрился он, скорбный, на толпы во зрительских ложах очами печальными, искренними, упираясь да противясь бесам, а гости рогатые заулюлюкали да закивали удивлённо, восторженно, в ладоши захлопали даже; и ёкнула во груди Теофила мышца сердечная тотчас, обмер козлоногий лишь пуще, узрев товарища пленного, во перила руками вцепился до хруста в древесине крепкой, а Черносмольный да Саша опешили следом, переглянулись, не разумея, что и делать им надобно в ситуации данной. — Азазель! — объявил Бельфегор, рукою взмахнув неистово. — Калифа, так его кличут чаще! Херувим падший! Даровал люду знания многие, и заточил его во тюрьму Господь на века несметные, низвергнув с Небес безжалостно! Но выбрался герой наш из неволи этой, ибо ловок был да хитёр! Да только, увы… — склонил архидемон голову с сочувствием притворным, насмешливым, взглянув на Азазеля растерянного, что таращился на зрителей горестно да всё вырваться пытался из рук когтистых. — …так долго он там просидел, что спятил! Чокнулся! И прежде прочих наук, знаете, чему он египтян научил? А? — обвёл рукою Бельфегор окрест, вопросительно глядя на наблюдающих действо гостей. — Глаза малевать! — сам на вопрос свой ответил он тут же, указав на очи собственные да засмеявшись надменно, деланно; загоготали и зрители яростно, разразились смехом громким высокие театральные ложи, лишь Теофил, Черносмольный да Саша не смеялись со всеми, да Вельзевул, к слову, тоже ни смешка не издал, не улыбнулся даже, взирая на пленника сдержанно. Опустил взгляд Калифа печально, перестав вырываться да повесив рогатую голову. — Я не чокнутый… — прошептал он тихо, зажмурился горько засим, но стоял так недолго; поднял голову рогатую медленно, расправил тощие плечи, с достоинством взглянул на зрителей под гогот немыслимый, дикий, и спокоен был лик его гордый, пусть и ранил хохот злой чуткое, печальное сердце. — Они смеются над тобой, Калифа, — сказал тем временем Бельфегор ухмыляющийся, с любопытством глядя на пленника да опираясь о золочёную трость. — Плачь. Одари меня таковою сладостью. Смех сторонний отчего-то ранит иных пуще ножа да пули. Али ты не ранимый клинком сим? — Пусть смеются, — ответил Азазель спокойно. — Те, кто дорог мне, сидят без улыбки. Тепло от этого сильнее, чем жала насмешек враждебных. Хмыкнул Бельфегор с интересом, ничего не сказал. — Вы, верно, забыли… — повысил Калифа голос уверенно, шагнул чуть вперёд, глядя на зрителей твёрдо, — …что я тоже не свят? И глотку вспороть могу всякому, кто мне не по нраву придётся! Да, я слаб и неволен ныне, да оттого лишь зубоскалите смело! Но помню многих из вас я, ведь встречал уже прежде! И покуда я волен был да силён, ни единого смешка не слышал! Так давайте же на воле встретимся, дабы выяснить смелость истинную! Тот, чей дом из стекла соделан, не бросает во прохожих камни! А у вас у всех здесь дома из стёкол… Отчего же тогда ваш смех? Попритих гогот злобный, подугас постепенно, ибо призадумались над речью сей рогатые, уразумев, что верно говорит Калифа; лишь Бельфегора ничто не смутило, в ладоши он захлопал размеренно, протянул с насмешкой надменною: — Браво, браво! О, что за речь! По речам ты всегда был мастер! Впрочем, только ли в речах мастерство твоё? Слыхал, ты танцуешь отменно! Так танцуй же, Калифа, — обнажились в улыбке клыки звериные. — Будто кобра, под дудку мою. Поглядел на него Азазель, обернувшись направо, помолчал сперва, но засим и ответил гордо: — А и станцую. Ухмыльнулся Бельфегор довольно, отошёл к колонне ближе, а Калифа стряхнул с себя руки бесов жутких небрежно, отпрянув от них недовольно, остановился засим, на гостей вновь поглядев задумчиво, выпрямился пуще, дыша глубоко да ровно, дабы сердце усмирить взволнованное, будто актёр молодой во театре, ко зрителю впервые вышедший; да затем власы длинные оправил с лика, собрался с духом, ногу вперёд выставил левую, полубоком обернувшись с грацией, да вскинул вверх руки резко, застыл в экспрессивной позе; и грянул оркестр тотчас, но иначе зазвучал отныне, в манере иной: ударные застучали первыми, — думбеки, цимбалы да бубны; удды засим добавились струнные, то бишь, лютни арабские, кеманчи, скрипки восточные, иные инструменты всяческие; воцарилась мелодия красоты немыслимой, протяжная, тоскливая из-за скрипок названных, но порывистая, страстная, и под взорами несметных зрителей начал Азазель танец одинокий свой, извивая стан стройный да руками выводя пируэты, грациозный, красивый, чувственный, вьющийся лозой непокорною; да миг спустя танцовщицы к нему вышли рогатые, химеры прелестные с обнажёнными грудями, слева да справа по три они скользнули плавно, закружились за компанию в пляске. Да и прожекторов прежних отныне не было, свет оранжевый царил как прежде, ибо цветом сим пески напоминал пустынные, вторив музыке мотива восточного, красотою тоскливой да жаркой терзающей сердце немыслимо. А вскоре сбавила темп музыка малость, чуть стихла, не столь неистово звуча отныне, и повёл Азазель руками грациозно да плавно, в тон мелодии танец смирив, закрыл глаза чувственно да и запел мелодично, красиво, печально да с тоской нестерпимою, не прекращая полёта рук: — О, несметные боги времён! К вам взывает отринутый Небом!.. С высоты вам не видно земли, И не слышно слезливых молитв. Я лишь ветра полёт над песком! В мире нет места, где бы я не был: Этот мир — средоточие войн И извечных инь-яновских битв. О Аллах, Абсолют и Творец! Я смеялся с Тобой невпопад! И в иконы смотрел до утра, Сомневаясь, что это Твой лик… Ты скажи, Ты всего лишь юнец, Для забавы создавший нам ад? Или это отнюдь не игра, И Ты просто уставший старик?.. Да грянули ударные пуще, взвились скрипки восточные, раздирающие душу красотою своей да величием, да пуще в танце вскружился Калифа страстный, извивая стан стройный чувственно да руки вздымая к потолку в пируэтах неистовых, жарких: — Снова ястреб парит в небесах! Снова щиплет колючку верблюд! Пой с пустынными дюнами, друг! Если слышишь их душу и глас! Наши судьбы на чашах в весах, Но мы все лишь растерянный люд, И надеемся, будто бы вдруг Все невзгоды пройдут мимо нас… О, Аллах, посмотри же с Небес! Где планеты становятся в ряд! Эти войны цветов и знамён Зыбче, чем во пустыне песок… Человек, ангел, демон и бес На одном языке говорят! У Тебя слишком много имён, — опустил Азазель взгляд печально, руками плечи обвил плавно, зябко, да голову склонил рогатую, вздрогнув чёрными длинными власами. — Ты, наверное, так одинок… Будто тисками какими стиснуло мышцу сердечную во груди Теофила опосля слов сих; дыхание перехватило болезненно, тоскою ядовитой, тягостной, и отпустил козлоногий перила, доселе руками их стиснувший, ко спинке кресла отодвинулся обратно, наблюдая выступление пленника очами выразительными, исполненными неописуемых чувств. А Калифа продолжал танец свой вьющийся под музыку восточную, глаза закрывая чувственно да воздевая к небу руки изящно, и вились вкруг него химеры полунагие, стройные, покамест не запел Азазель снова под музыку, притихшую малость: — Мы стоим пред Тобой на земле… И меж нами различий не счесть… Да и сходства не менее в нас!.. Но об этом не помнишь и Ты… Ястреб день нам несёт на крыле: Я пытаюсь по звёздам прочесть О грядущем, но свет их угас Ради новой, иной, красоты. Снова ястреб парит в небесах! — вновь воспел Калифа надрывно, лишь пуще закружившись в танце. — Снова щиплет колючку верблюд! Пой с пустынными дюнами, друг! Если слышишь их душу и глас! Наши судьбы на чашах в весах, Но мы все лишь растерянный люд, И надеемся, будто бы вдруг Все невзгоды пройдут мимо нас… О, Аллах, посмотри же с Небес! Где планеты становятся в ряд! Эти войны цветов и знамён Зыбче, чем во пустыне песок… Человек, ангел, демон и бес На одном языке говорят! У Тебя слишком много имён, Ты, наверное, так одинок… И, пируэт последний совершив руками стройными да голову опустив рогатую, замер Калифа на месте в позе грациозной, красивой, вместе с химерами полунагими гладкими под затихшую окончательно музыку. И тотчас разразились ложи овациями оглушительными, бурными, будто напрочь позабыли гости о смехе своём изначальном, восхищённые танцем да песнею; захлопали и Теофил с Черносмольным да Сашей, затаившие дыхание прежде, а ныне растерянно взирающие на товарища пленного да размышляющие над всем услышанным, да у всех троих во груди тоска разлилась немыслимая опосля песни Азазеля пленного, растревожили сердца мелодичные проникновенные строки вместе с танцем восточным, чувства невысказанные собой оказавшим без слов. Поднял Калифа голову тем временем, руки опустил, окинув зрителей взором спокойным, но таящим печаль тайную, да повернулся после, с Бельфегором взглядом встретился тут же. А тот со всеми в ладоши захлопал, ухмыляясь лукаво да на архидемона глядя довольно, а засим рукою повёл во сторону, за колонну, приглашая Азазеля удалиться обратно, откель его сюда привели. Постоял Азазель малость, задумчиво наблюдая за Бельфегором, да и повиновался в итоге с достоинством, прошёл мимо него неспешно под гул оваций да и скрылся в черноте под балконом, средь очей чертей да бесов множественных, горящих из тьмы сей жутко. — О, поэт, что за диво! — вышел Бельфегор ко средине ближе, рукою взмахнул, дабы смирить аплодисменты шумные. — Во танце том — красота природы свободной! Но идём же далее, друзья мои! Отдохните сердцами покамест!.. Засим, иных товарищей демонстрировал архидемон гостям, концерт воцарился некий, хоры звучали слаженные, саламандры некие огнём полыхали из глоток, и призадумался о своём о чём-то Теофил, особливо и не глядя на зрелище новое, голову кулаком подпёр, руки скрестив на груди, да так и сидел время некое, покамест из дум основательных не вывела его тишина внезапная, будто разом воцарившаяся в зале. Поднял козлоногий голову, взглянув растерянно окрест, вперёд воззрился затем, на зал пустующий да безмолвный, и узрел, что и прочие зрители с любопытством ожидают чего-то, шушукаются меж собою тихо. Да вышел спустя минуту Бельфегор из-за колонны внушительной, неспешно ко средине направился, от стены подалее нынче, постукивая в такт шагам тростью чёрною, и стук сей эхом гулким отдавался от стен в тишине гробовой, напряжённой, покамест смотрели все на архидемона молча. Остановился Бельфегор ухмыляющийся, опираясь о трость вальяжно, окинул гостей в ложах взглядом лукавым, надменным, подождал чего-то малость, — паузу театрально выдерживал для эффекту пущего, — а после и молвил: — Что ж! По ликам вашим наблюдаю я интерес да любопытство искреннее! И рад безмерно, что ни один из вас, друзья мои, не ушёл раньше времени! Знать, по нраву вам ныне моё общество! Посему… — архидемон повёл рукой повелительно, и дробь барабанная, нагнетающая, воцарилась тревожным ритмом. — Приготовьтесь! — улыбались уста лукавые. — Ибо все мы мечтали урвать хоть кусочек Неба!.. Нахмурилась Саша, коснулась груди невольно, ибо под толстовкою да за воротом футболки чёрной кулончик у неё покоился, пузырёк прозрачный с клочком ваты пушистой да белой. — Но мечты — это блажь, коль лишь мыслью они остаются! — продолжал Бельфегор торжественно под барабанную дробь волнующую. — И кто из нас не хвалился ни разу, будто точно изловит пернатого? О, сколь почётен, сколь уважаем сей подвиг! Но где герои? Их нет! Не смогли! А я… — осклабился Бельфегор довольно, затих на миг, наблюдая за интересом зрителей, да вскинул руку засим резко, гордо, вздёрнул нос горделиво да рявкнул: — Смог! Грянули барабаны разом, прекратив нагнетать настроение, да вспыхнул вдруг дым багряный позади, за Бельфегором, обширно, взвился всполохом да тут же иссяк, и ахнули толпы несметные, опешили, сражённые напрочь: колесо вертикальное размеров внушительных стояло позади Бельфегора, на подставке некоей, деревянное, побитое, старое; черти да бесы многие его со сторон обступили, да Асмодей из толпы сей выступил, встал подле, гибкий станом, сдержанный; на колесе том сигил Тагерион* изображён был краскою, аки герб чертога сего, да потускневший, однако, от времени, кровью багряною залитый; да к колесу сему великому, жуткому, Гавриил был привязан бесчувственный, над головой ему руки закинули, связали парою ко тверди древесной, ноги привязали у низа, да крыла обширные гвоздями к колесу прибили, сложив вполовину да оставив истекать кровью алою. Раздет был архистратиг пленный до трусов прямиком, без сознания пребывал он ныне, бессильно на груди лежала голова его белая да веки смежены были покойно. — Да… ты… шутишь… — заслышал Теофил встревоженный слева; обернулся он совместно с товарищами, на Паймона воззрился растерянно; тот таращился на пленника крылатого глазами выпученными, позабыв о химерах напрочь, на козлоногого перевёл взгляд затем. — Чего стряслось? — вопросил Теофил напряжённо. — Кто таков горемычный? Поднял мэр руку рассеянно, к потолку воздев указательный палец, открыл было рот, но ничего не сказал, ибо Бельфегор объявил громогласно, раскинув руки в торжестве горделивом: — Архангел вторый! Архистратиг над Небесным воинством! Сефирот да управитель Махона! «Бог есть сила моя»… Гавриил! Зароптали гости несметные в ложах, не в силах поверить в увиденное, зашушукались, заахали, кто пуще с балконов высунулся, кто растерялся, кто к устам, в удивленьи раскрытым, приложил невольно ладонь; да в гомоне этом обширном зазвучали вдруг хлопки размеренные, твёрдые, медленные: то Вельзевул, оставшийся ликом бесстрастный да во кресле сидящий по-прежнему, во ладоши захлопал чинно, обращая на себя взоры многих да глядя свысока на зрелище. Да вслед за ним и иные хлопки уж послышались, а там и все ложи три разразились аплодисментами бурными, восхищёнными да благоговением лютым исполненными, ибо каждый узнал архистратига великого, да тотчас всякий уважением невольно проникся к Бельфегору сильному, сумевшему одолеть такового противника значимого. А тем временем в сознание Гавриил пришёл постепенно, измученный, обессилевший, слабый, глаза приоткрыл он мутно, заслышав гром оваций неясный, будто издалека доносящийся глухо; приподнял архистратиг голову с усилием тяжким, запрокинул ко тверди колеса деревянного со вздохом тихим, вновь прикрыв глаза на миг, да открыл засим снова, в себя приходя лишь пуще, взглянул вперёд, — да и обмер люто, вытаращившись, ибо узрел, что смотрят на него сотни демонов жутких с высоты театральных лож. Дёрнулся Гавриил немедля, уразумел, что привязан прочно, да задышал часто, сбивчиво, так, будто и вовсе зачнётся у него истерика; взглядом бешеным скользя окрест, Бельфегора узрел он слева, подошёл архидемон ближе неспешно, с ухмылкою мирной, коварной, и заскулил архистатиг тихо сквозь дыхание дикое, судорожное, опустил голову, сжавшись да дрожа перепуганно. — Ну!.. — похлопал его Бельфегор по бедру снисходительно. — Ну полно, мальчик мой… Натура тонкая! — осклабился архидемон насмешливо, обернувшись обратно ко зрителям. — Гавриил… Это ж тот… — подала голос Саша задумчиво под хохот немедленный, коим разразились гости в ответ архидемону; Теофил да Черносмольный поглядели на неё разом, обеспокоенные отчего-то люто. — Один из самых крутых архангелов в религиях, — взглянула на них девушка мрачная. — Охренеть… Так это всё — правда?.. Только не похож на себя нифига… — На себя-то похож, — встрял Паймон, подавшись ближе к Саше чрез одну из химер на подлокотнике, покамест вещал Бельфегор надменный нечто далее об архистратиге пойманном. — Эт иконы на него не похожи! Врут везде да люд дурят, где могут, да будто для тебя это — новость? Обернулась на него Саша хмуро, — и смутился вдруг мэр отчего-то под взглядом сим, отвернулся, за химеру спрятался. — Он убить его хочет? — вопросил Черносмольный робко. — Не, — буркнул Паймон из-за химеры, не сдержавшись всё-таки. — Зачем? Коль убьёт — на Небеса отправит, обратно, то бишь. Бессмысленно и глупо получится. Да чё вы кипишуете так? — высунулся он вновь, поглядев на товарищей. — Пернатый же! Не наш! Напротив… Что за личность! — взглянул мэр на Бельфегора внизу с восхищением, да будто досада завистливая, жгучая, прозвучала во гласе ныне. — Вот бы мне быть таким!.. Зажмурился Гавриил тем временем, дыша судорожно, слушая хохот дикий, враждебный, да попытки не прекращая слабые освободиться из прочных пут, а по щекам его слёзы потекли в одночасье горькие, от унижения лютого, от страха, от бессилия собственного; задрожали плечи архистратига бедного от всхлипов горестных, и обернулся к нему Бельфегор, заслышав это, улыбнулся снисходительно, ласково. — Какая прелесть! — протянул он, ближе подойдя к колесу, руку с тростью воздел, набалдашник пихнул под подбородок архангелу грубо, сим голову подняв ему выше. — Великий архистратиг! Какой же ты ещё мальчишка! Зажмурился Гавриил отчаянно, всхлипывая да ощущая твердь набалдашника хладного, но никак совладать не мог со слезами постыдными, что катились ручьями из глаз; и нахмурился Теофил под гогот толпы лишь пуще, не могущий равнодушным остаться ко стороннему горю, ко душе живой, хоть рогатой, хоть пернатой, хоть человечьей, к сердцу чувствующему, хоть добряку принадлежному, хоть негодяю, наипервому в мире по злобе. — А теперь!.. — опустил Бельфегор руку обратно, отошёл от колеса подалее, ко зрителям оборотившись с улыбкою. — Я расскажу вам… — воздел он палец к потолку назидательно, — … одну поучительную историю! Слушайте внимательно, друзья мои! Эта история… про маленького мальчика, который очень не любил слушаться взрослых! И грянула тотчас музыка задорная, бодрая, поначалу вступлением зазвучала уверенно, во стиле народном, европейском, уличном, да по настрою собственному шапито напоминала чем-то, видать, запалом да подбором инструментов оркестра; а Бельфегор ухмыльнулся лукаво да мановением руки из всполоха дымового шляпу неожиданно выудил чёрную, порк-пай, как в народе она зовётся, на голову себе определил театрально, но на затылок боле, ибо мешали рога изрядно; и под музыку сию начал Бельфегор мелодично, тростью во руке покачивая да пританцовывая шутливо, с улыбкою, под взорами любопытных гостей да на фоне Гавриила рыдающего: — На Небесах, во чистоте да во Свету, Прелестный мальчик жил сто тысяч лет назад. И пара белых крыл хранили чистоту, Да только портили всё тёмные глаза. Он рос сердитым, всех вокруг он не любил, Ведь с малолетства уж хлебнул немало бед. Его родная била мать, отец не бил, Ему до сына и побоев дела нет. А тут ещё и одногодки от чинов У ног валяться заставляют каждый день, И Боже Святый разбираться не готов, Хоть и трясётся, лишь одну увидит тень. Но спесь и гордость не позволили терпеть, О лучшем крае стал мальчишка наш мечтать: «О, вот бы мне с Небес на твердь земли слететь! И средь людей своим отныне жить и стать!» Задумал — сделал, и покинул отчий дом, Дорогой долгой его встретила земля. Ну, а пришёл, куда б вы думали? В Содом! Ну, а в Содоме том его встречаю я-а-а-а!.. О крыльев шёлк! — взмахнул руками Бельфегор резко, с чувством, покамест танцевали подле колеса рокового черти да бесы весёлые, пропел гласом красиво, низко, будто в какой опере. — О, бледность плеч! J’ai tellement faim**! Иди ко мне! О, нет случайных!.. В мире встреч! Гори со мной В моём Огне-е-е!.. Вышли черти да бесы вперёд пошибче, Асмодей с Бельфегором встал рядом, толпою слаженной взглянули они на зрителей, да поднял Бельфегор засим руку правую, на Гавриила рыдающего тростью указал, вскинув голову, и хором под музыку отрывистую, резкую, воспели они тотчас в такт: — О, Гавриил! О, Гавриил! За что ты всех! Так невзлюбил! Когда внизу! В тени Небес! И человек! Что сущий бес! О, Гавриил! Терпи и плачь! Вся жизнь твоя! Из неудач! За ночью день! И следом ночь! Не может Бог Тебе помочь! И вновь зазвучала музыка задорная, дерзкая, бодрая, рассредоточились черти да бесы вкруг Гавриила несчастного под смех Бельфегора жестокого, заскакали да руками замахали с усмешками, покамест пытался архистратиг освободить руки из пут отчаянно, лишь пуще роняющий слёзы опосля издёвок песенных. Да когда завершился сей проигрыш, продолжил Бельфегор лукавый куплеты, взад да вперёд вальяжно расхаживая да покачивая тростью в руке: — Мальчишка малый возвратился в Небеса, Уразумел, что нужно действовать не так, Чтобы закончилась невзгод сих полоса, Чтобы повержен был в итоге всякий враг. Он дослужился, повзрослел и возмужал, Архистратигом Сефирота стал царить, Чин заимел, от славы громкой не сбежал, Ведь покорил всё, что хотелось покорить. Но счастья это всё ему не принесло, И сотни лет он просыпался по ночам, Да видом сам напоминал себе то зло, Чей кровью в ярости поил клинок меча. Века минули, отошёл от ратных дел, Ведь стало не с кем почему-то воевать. В двадцатом веке во квартирке он засел И начал крепко, черезмерно выпивать. А в двадцать первом осторожность подвела, И наш мальчишка поломал одно крыло, Не смог взлететь от неисправности крыла, И это вскоре к новым бедам привело. Куда ж на сломанном крыле-то улетишь? В который раз к нему не ласкова земля! Но в град какой же он упал? Да в град Париж! Ну, а в Париже том его встречаю я-а-а-а!.. J’ai tellement faim! — и вновь руками раскинул Бельфегор страстный, воспел с чувством да жадно, глаза закрыв. — Иди ко мне! Я ждал тебя!.. Сто тысяч лет! Гори со мной!.. В моём огне! В нём без тебя Покоя Не-е-ет! Обернулись черти да бесы к зрителям с Асмодеем да с Бельфегором вместе, и повторили они припев отрывистый, движений не меняя никоих: — О, Гавриил! О, Гавриил! За что ты всех! Так невзлюбил! Когда внизу! В тени Небес! И человек! Что сущий бес! О, Гавриил! Терпи и плачь! Вся жизнь твоя! Из неудач! За ночью день! И следом ночь! Не может Бог Тебе помочь! Крутанул вдруг Асмодей с силою колесо роковое, великое, и с ужасом узрел Гавриил бедный, как поехало всё по кругу стремительно, ибо вращаться колесо тяжкое принялось, закрутилось безжалостно, быстро, вкруг оси собственной, не чересчур, но до мгновенных позывов рвотных; а Бельфегор захохотал победно, руки раскинув да запрокинув рогатую голову, и под музыку неистовую, бешеную, безумием зрелище это во глазах Теофила с товарищами выглядело. — J’ai tellement faim! — пропел Бельфегор, взор очей багряных да жутких устремив в потолок высокий. — Любимый грех! Страдай со мной! Страдай за всех! За ночью день! И следом ночь! Бог не в силах, Мне Помо-о-очь!.. — закружился на месте он неспешно, ибо прыти особливой не дозволяла комплекция, по прежнему в потолок таращась, руками раскинул обширно да и рявкнул весело, вновь на гостей взглянув с улыбкой торжественной: — Да! Ах-ха-ха-ха!.. И какое-то время звучала ещё музыка безумная, неистовая во своём веселии, покамест крутилось колесо пёстрое с Гавриилом, едва ли живым и вовсе, и танцевали черти да бесы бешено, воздевая к потолку хвосты да руки; а засим, на аккордах последних, схватился Асмодей ухмыляющийся за колесо с силою, остановил резко, так, что очутился Гавриил замученный головою вверх, как и был изначально, — а Бельфегор подскочил к колесу замершему, слева, крутанул набалдашник трости умело, да острие оттуда выхватил длинное, вскинул руку да и едва ли не отсёк главу архистратигу сходу, лишь в момент последний самый остановил руку у горла его с ухмылкою на устах лукавых, в такт стихшей окончательно музыке. Да одномоментно с этим встал разом Теофил из кресла резного, решительный, взволнованный, мрачный, будто на помощь с расстояния такого внушительного собирался пленнику кинуться, с гневом сдержанным во глазах выразительных воззрился на Бельфегора коварного. А зрители овациями разразились бурными, поглядывал кое-кто на Теофила вставшего, но особливо не обратили внимания, ибо представленью минувшему воздавали почести яро. А Бельфегор же на Теофила смотрел лишь, стоял с ухмылкой победной, лезвие вострое ребром в горло Гавриилу вдавливая, покамест дышал тот тяжко, хрипло, измученный да опосля вращения на колесе треклятом не шибко ладно себя ощущающий; да столь вострым было лезвие сие серебрёное, что струйки кровавые потекли из-под него ручейками тонкими вскорости, ибо шибко тесно вжал архидемон клинок сей во бледную кожу архангела. — Я его не убью, — произнёс Бельфегор с улыбкою, да и не зрителям восторженным сие было сказано, а лишь Теофилу суровому. — А ведь так страстно хочется всерьёз отсечь ему голову. Но не-ет… На Небеса возвращать я птенчика своего не желаю. Он останется у меня навеки. Придут за ним — я отстою его в битве, и других в свою коллекцию заберу. Помысли о перспективах, друг мой, — последнее было сказано столь тихо, что не услышал бы никто из гостей, но будто на ухо прямиком сказал Бельфегор это козлоногому, столь отчётливо, что аж вздрогнул тот от неожиданности этакой. — Добрая половина гостей в зале этом уже у меня в кармане. Мы себе заберём весь мир. Отвратил засим Бельфегор лезвие от горла Гавриила несчастного, обратно убрал во трость, не спуская с Теофила взгляда, — а тот нахмурился пуще под нескончаемые овации публики, развернулся да и прочь устремился без слов, обогнув кресло резное да скрывшись за толпою рогатой; да за ним и Черносмольный с Сашей поспешили тут же, не желая оставаться здесь далее. Хмыкнул Бельфегор сдержанно, о трость опершись да глядя ушедшим во след, и во взгляде очей багряных недовольство промелькнуло отчётливо сквозь надменный, недобрый прищур.

***

При помощи совпадений Бог сохраняет анонимность. © Альберт Эйнштейн.

Поплутав по коридорам множественным, вернулись товарищи в опочивальню прежнюю вскоре, Теофил прошёл первым сердито, раскрыв дверь небрежно да грубо, за ним и Саша с Черносмольным вошли задумчиво, прикрыли дверь за собою молча. — Ты чего так разозлился-то, рыжий бес? — вопросил Черносмольный несмело, у двери он с Сашей вместе остановился, наблюдая, как расхаживает по комнате козлоногий яростно от стены до стены. — Да, — вторила товарищу Саша мрачная. — Он же ангел. И ты же сам убивал крылатых… — Убивал! — обернулся к друзьям Теофил в сердцах, да ткнул во грудь себе пальцем, покачав головой. — Но не мучил!.. Столь зверски. И коли брань да битва — то одно! Но тут!.. Да разумею, что и я не свят! Но гнилую душу за версту чую! — Да убираться отсель надобно! — кивнул Хозяин болот, прижимая ко груди сферу свою драгоценную. — Где шаман? — Пошли искать его, пока нас опять тут сторожить не принялись, — предложила Саша, мотнув головою на дверь. — Нужно этих же ещё отсель вытащить… — нахмурился Теофил, товарищей прочих в виду имея. — Архангел вторый… — протянул он задумчиво. — Душа живая ведь… — Ты что, и его хочешь вызволить? — удивился Черносмольный растерянно. Воздел на него козлоногий взгляд смятённый, да ничего не сказал, лишь задумался пуще; но засим спохватился, посуровел вновь да махнул рукою друзьям, дабы от двери отошли, сам приблизился, за ручку взялся уверенно, но лишь только отверз дверь прочь, — как тотчас назад отшагнуть был вынужден, ибо из коридора навстречу Бельфегор нагрянул внезапный, лукавый, вошёл, оттеснив Теофила обратно появлением этим, дверь закрыл за собой, вопросил: — Куда собрались, друзья мои? Отошёл Теофил подалее в комнату, в упор на него глядя с угрозою, а Черносмольный да Саша за товарища немедля попятились, поглядывая на архидемона жуткого настороженно, робко. А Бельфегор, оказалось, уж переодеться успел в одёжу прежнюю, без шляпы был ныне, да в пальто поверх пиджака, гостей проводивший сперва, да после Асмодею сие дело доверивший; смотрел он на козлоногого с ухмылкою да очами внимательными, и ясным было предельно, что не собирается он выпускать эту троицу ни из комнаты сей, ни вовсе из сего здания страшного. — Отойди, — сказал ему Теофил твёрдо, мрачно. — О, мы же только с тобой познакомились! — склонил Бельфегор голову с жалостью, опираясь о золочёную трость. — Полюбопытствовать вот пришёл о впечатленьях твоих опосля празднества! — Ты живодёр и душегуб, — последовал ответ простой. — Вот и все впечатления. — Грубо, — усмехнулся архидемон с обидой притворною, покачав головой. — Зато правда, — прожигал его взглядом Теофил, закрывая собою товарищей. — Да ты не такой ли тоже? — осведомился Бельфегор да на шаг подошёл лишь ближе; Теофил, Черносмольный да Саша при этом отступили на шаг назад. — С чего ты взял? — хмыкнул козлоногий ровно. — Ну как же! — развёл архидемон рукою, всё ближе подходя неспешно, медленно. — Своих я вижу сходу! Таких же, как и я, хищников! Зверей, коли угодно, за своё клыками рвущих всякого! — Я не ты, — не сводил с него Теофил взора сурового, оттесняя друзей всё далее. — Мы не похожи. Ты души терзаешь забавы ради. И Лилит я тебе не прощу. — Да ну? — изогнул Бельфегор бровь лукаво, улыбнувшись хитро. — А себе? Простил? Нахмурился Теофил, хотел было вопросить, о чём речь идёт, но опередил его архидемон коварный, усмехнулся да пояснил: — Анжелику. Ёкнуло во груди козлоногого тотчас болезненно, опешил он знатно, таращась на Бельфегора молча, а тот продолжил настойчиво, подойдя к нему ближе: — И это, ты молвишь, не схожесть? Да точно такое же там у тебя сидит! — он ткнул Теофила во грудь пальцем грубо, туда, где мышца колотилась сердечная. — То, что рваться тебя заставляет до самых верхов! И брать, брать всё себе, чего ты столь яростно жаждешь! — Я был… не в уме… — произнёс Теофил с сожалением сдержанным. — А я ль в уме был? — поднял брови Бельфегор в ответ, прямиком во глаза ему глядя да лицом к лицу, сходного с ним росту будучи. — Да в уме ли и вовсе? Нахмурился козлоногий, не отводя взгляда от очей багряных, жутких, ничего не сказал покамест. — О, когда б не твоя сердобольность… — добавил Бельфегор тем временем, — …Ты давно бы добрался до Бога. Взял бы трон, взял бы мир, всё бы взял. Погляди на своих приятелей! Да ты их собственостью своею мнишь! Пусть и неявно для себя самого, но ты присвоил их, взял под опеку, и никому потому не отдашь! Инкубы, друзья, иное, да и мир, я готов поклясться, — всё подопечные твои, твоё имущество! И глотки рвал ты врагам не хуже! Ты управленец, друг мой! Завоеватель да зверь о клыках! И за что ты меня коришь, раз столь схожи мы с тобою в этом? Да отпусти доброту — и волю дашь ты зверю в сердце как я! Он — наша общая с тобой природа! И жертвы есть на этом свете затем, чтоб нам, охотникам да хищникам, в клыки класть шеи! — Я не хочу ничьих шей во клыках своих, — ответил Теофил мрачно на речь сию. — Да может, гонишь от себя ты хотенье это? — Я знаю точно, чего хочу я. — Чего же? — Избавить мир от таких, как ты. Хмыкнул Бельфегор с любопытством, не сводя взгляда с очей выразительных, тёмных. — Твой мир, — сказал он с ухмылкой. — В коем ты выбираешь, кому быть надобно, а кому нужно впиться во глотку. Всё одно, на крови его выстроишь. И в этом мы с тобой похожи вновь. Что ж, — вынес вердикт он, убрав трость во всполох дыма чёрного. — Покажи, на что способен, Инкуб. Побьёмся же за мир сей, точно львы за территорию прайда. — Прости, шаман, коль слыхать меня ныне, — сказал Теофил следом, к Блиалу обратившись внезапно, что невесть где и был-то ныне. — Осточертело сдерживаться. И открыл Белиал глаза тотчас, так всё и сидящий на полу во спальне да медитирующий в тишине сей комнаты; поднялся с пола неспешно он, с кровати взял тяжёлый посох свой, ко двери подошёл, что снаружи рогатые сторожили усердно, размахнулся, раскрутив во руке посох да обращая его по кругу, да и обрушил наковальней на дверь, разом снёс с петель с грохотом адским, щепками засыпал бесов.

***

Наблюдай внимательно за природой, и ты будешь все понимать намного лучше. © Альберт Эйнштейн.

Весь день пред празднеством бельфегоровым пытались заснуть Папа Римский да товарищи его во спальне, им отведённой любезно, ибо ночью не спали все четверо: отец Закария кутил бессовестно, остальные — тоже, но с иным совсем помыслом. А ныне, все как один одёжи напрочь не снявшие, сон стремились поймать отчаянно при свете дня, что пробивался сквозь задёрнутые тюлем окна: Папа на кровати лежал обширной, на спине, в потолок глядел мрачно, руки скрестив на груди, да не мог всё уснуть никак, ибо крутилось в голове эхом настойчиво: «Пришёл… приобщиться к Божественному» «Они все-е это так называют…» «Это стон Небес…во руках моих…» «Да люди ли вы вообще?!..» Монашек Ваня поначалу стеснялся, но засим рядом лёг с иерархом верховным, слева, притулился робко, поминутно на него поглядывая, да тоже не спал, о своём размышлял, да жмурил глаза поминутно, ибо всплывала из памяти картина страшная, соитие архидемона с архистратигом Божиим против воли последнего. Отец Закария справа лежал, на боку, ото всех отвернувшись, делал вид, будто спит давно, а сам пред собою глядел потерянно, вспоминая о рогах во лбу да раз за разом слова в голове прокручивая: «А-а, ты тот… дефективный! Для себя реши, кто ты есть. За тебя этого никто не сделает…» Отец Энрико во кресле сидел полулёжа, облокотившись о подлокотники вычурные, в потолок глядел да пред собою, спать будто и не думая даже, ибо думы его иное заполонило ныне, мягкость тела податливая во руках да крыл шелест тихий; и никак не мог преподобный совладать с сими мыслями, поминутно с досадою хмурясь сдержанно, ибо усладу даровали сердцу мечты сии, да одномоментно и совесть пробуждали жгучую. Словом, неизгладимое впечатление произвёл Гавриил на каждого во комнате этой, сумел до сердца добраться всякого, сам, впрочем, того и не желая подчас; вот и мучились товарищи в размышлениях нелёгких тайком друг от друга, покамест не подал голос Папа Римский хмуро: — Чё, вам тоже не спится? — Ага, — ответили ему вразнобой Закария, Ваня да отец Энрико тотчас. — Да уснуть ли тут, отче? — добавил монашек, воздев на верховного иерарха взгляд искренний. — В логове демона… Боязно! Знавал я прежде об ангелах падших, возглавивших ад опосля падения собственного… Но страсть как жутко лицом к лицу с таковыми увидеться! А ежели Дьявола во плоти доведётся узреть — клянусь, без чувств рухну! — А мы видали, — ответил Папа спокойно. — Вы?! — опешил монашек, приподнялся аж, опираясь о локоть да таращась на понтифика во все глаза. — Все трое, — кивнул тот, взглянув на него в ответ. — Высоченный такой, а рожа — козлиная. — О, Святый Боже… — монашек перекрестился судорожно, да добавил затем восторженно: — Вот бы и мне повидать! — Ты ж сказал, что без чувств при нём рухнешь, — усмехнулся Папа мирно. — Ну… — Ваня сконфузился малость, объяснил неловко: — Да всё одно ведь, любопытно, отче. — А Бога не хошь? — обернулся на него Закария с раздражением странным. — И Бога хочу узреть! — кивнул монашек тотчас уверенно, да призадумался, молвил: — Да только его-то ещё страшнее. — О как! Отчего ж? — поинтересовался Папа Римский. — Побоюсь слово лишнее сказать при нём, отче, — склонил голову на бок Ваня, сев пошибче да о руку опёршись. — А при Дьяволе не ищут слов. Хмыкнул Папа, кивнул, в потолок устремил взгляд задумчивый. — А час который? — вопросил он в итоге. — Да уж солнце к закату клонится, — ответил отец Энрико спокойно из резного креслица. — Неужто весь день провалялись без дела? И сна ни в одном глазу… Войны не выиграешь, коль в полсилы будешь биться. — Какой войны? — не понял Ваня. — Это метафора. — Папа поразмышлял с минуту, затем решил: — В общем, валяемся до вечеру позднего, а там уж на вылазку вновь. Н-да… Престранная ситуация… Засим, и впрямь вновь пытались уснуть товарищи, три-четыре часа кряду они промучились, погружённые в думы нелёгкие, да так никто из них и не заснул всё равно. — Всё. К чёрту. Подымаемся, — возвестил Папа Римский да сел засим тяжко, отёр лицо рукою устало, вздохнув; монашек Ваня тотчас следом поднялся бодро, рядом присел, глядя на него с интересом. — Мне вновь изображать смятение во желаниях собственных? — усмехнулся отец Энрико, посмотрев на товарища, за всё время минувшее так и не переменивший позы своей во кресле. — Не поверят же теперь, — добавил он беззаботно. — А без дела не допустят слоняться. — Ну тогда тут сиди, — махнул рукою Папа. — Неча напрягать их попусту. — Я тоже никуда не пойду, — буркнул отец Закария, так на боку и лежащий ото всех отвернувшимся. — Чё, накуражился? — хмыкнул Папа, взглянув на него насмешливо. — Боле не лезет? — Нездоровится, — серафим обернулся чуть да вид независимый состроил, брови подняв да глаза прикрыв деловито. — Как хошь. А ты? — верховный иерарх перевёл взгляд на Ваню бодрого. — Я с вами! — ответил тот решительно, радостно. — Только сок тот больше не буду пить… — нахмурился монашек задумчиво. Папа Римский усмехнулся по-доброму, хлопнул его по спине дружелюбно, сказал на это, подымаясь с кровати тягостно: — Да тут лучше и вовсе ни черта не пить. Все пойла, что цвету красного, кровищей отдают как будто… А иные и вовсе безвкусны. Пойдём, парень, — обернулся верховный иерарх на Ваню. — На тебя лишь положиться могу, от этих нет проку! — шутливо добавил он, направившись ко двери; монашек зарделся тотчас да поспешил за ним радостно, гордый таковой похвалою. Однако, когда в разговор они вступили со сторожами рогатыми за дверью да в коридоре, услыхали вдруг неожиданное, — дескать, сегодня выходить запрещено напрочь, и даже упорство бескомпромиссного Папы Римского, не согласного с таковым порядком, не возымело эффекта должного, а посему ни с чем вернулись товарищи во комнату вскоре, остановились у выхода, хмурясь задумчиво. — Провалилась задумка, горе-лазутчики? — съязвил Закария с кровати тут же, приподнявшись на локте. — А чё зубоскалишь, гадюка, коль и твоя это проблема тоже? — ответствовал ему Папа сердито. — Ща сам у меня в стан врага полетишь, договариваться! — Меня не надо! Я болею! — пал обратно серафим на подушку, вид изобразив страдальческий. — То-то! — хмыкнул иерарх верховный, руки в карманы плаща засунул, опустил взгляд хмуро, раздумывая над ситуацией нынешней. — Как объяснили отказ? — вопросил отец Энрико спокойно. — Приём там какой-то торжественный, — пожал плечами Папа. — Да только нам бы ждать нежелательно. Мало ли что взбредёт красноглазому, не вечно же он держать нас тут будет. — Он убьёт нас?.. — спросил Ваня тихо, оробев малость. — Да откуда ж я ведаю? Быть может. Коль не удастся ему склонить нас на сторону собственную. Он же этого жаждет, видать. — Мы можем прикинуться! — всплеснул монашек руками отчаянно. — Чего? — Ну склонившимися! А после…уйдём. — Вряд ли это так работает, — усмехнулся Энрико мирно. — Да тихо вы! — повысил голос на них Папа. — Подумать дайте! Я… Но не договорил он, ибо внезапно грохнуло что-то неистово, жутко, аж комната содрогнулась разом, с потолка штукатурка посыпалась; подскочил отец Закраия на кровати тотчас, перепуганный знатно, Папа Римский ко стене отшатнулся, опершись рукою да взглянув на потолок напряжённо; монашек Ваня к нему прижался невольно, за рукав плаща схватившись да оглянувшись взволнованно, отец Энрико же нисколь в лице не изменился да не вздрогнул даже, лишь взгляд воздел любопытно да с улыбкою своею привычной на потолок содрогнувшийся. — Это что за… — Папа окинул взглядом растерянным комнату, за стену придерживаясь; да засим сразу звуки послышались некие, новый грохот, взрывы какие-то будто, да топот ног отовсель в воцарившейся панике. — А ну! — не стал верховный иерарх медлить дольше, ко двери подскочил, в коридор выглянул; узрел он, что разбежались сторожа рогатые прочь, и содрогается коридор вместе со зданием целым, пыль с потолка какая-то сыпется, снуют по коридору черти да бесы встревоженно, то оборачиваясь, то пихаясь меж собою невольно. — Новый план! — обернулся тотчас Папа решительный на товарищей в комнату. — Бежим! — рявкнул он, рукою взмахнув повелительно. Да дважды повторять не пришлось ему: сорвались с места отец Закария да отец Энрико, преподобный первым в коридор беспокойный выбежал, огляделся, направление выбирая верное, да затем влево куда-то кинулся, разумея будто, где кладовая с оружием точно; Папа шляпу напялил на голову, очки нацепил на нос да вслед за Закарией бросился из комнаты прочь, за запястье руки левой Ваню схватив да за собою увлекая немедля. — А нефилимы, отче!.. — пискнул монашек, едва поспевая за иерархом верховным да морщась чуть от крепости захвата его грубого. — Энрико! — окликнул Папа товарища на бегу. — Что там с компасом?! — Не удалось здесь его воцарить, — ответил седой священник, умело собою расталкивая бегущие толпы рогатых. — Ну и чёрт с ним! Кладовую надобно! — Есть мысль, где она находиться может…

***

О, чья же вера верней? Кто в какой западне? А Бог — один, в темноте… © Catarsis — Рассветный зверь.

А грохот тот жуткий объяснялся просто: пламень неистовый, великий да жаркий взвился во комнате той, где Теофил с Бельфегором повздорили, да едва и вовсе успел архидемон красноглазый прочь ретироваться, исчезнув во вспышке дыма чёрного: волною взрывною да целой огонь в коридор хлынул разом, дверь собой испепелив за долю секунды краткую, заклубился, о стену разбившись, коридор заполонил собою, да иссяк затем, когда вышел из комнаты Теофил решительно, оглянувшись да товарищам повелев позади держаться. А едва стих пламень жаркий, Бельфегор объявился вновь, невдалеке от козлоногого он возник, ухмыляясь, произнёс, едва лишь увидел его Теофил: — Полно, друг мой! Не достать меня пламенем! Ничего не ответил архидемону Теофил, развернулся лишь да устремился к нему угрозою, быстро, сжав кулаки да сорвавшись в одночасье на бег; Бельфегор не стал медлить тоже, с места ринулся зверем, и схлестнулись они во брани яростной да без оружия всякого, столь неистово, что вновь сотряслись стены чертога страшного да пламень полыхнул во стороны. — За что ты борешься, Инкуб?.. — вопросил Бельфегор лукаво, запыхавшийся малость, ибо уклоняться приходилось резво да бить в ответ с не меньшею силою. — За добро?.. Справедливость?.. — Вряд ли я добр да справедлив настоль… — ответил Теофил сердито, кидаясь на врага бесстрашно. — Чтоб за это всерьёз бороться… — За что же, коль не за это?.. Не ответил поначалу козлоногий, хмурясь да избегая атак исправно, но после молвил уверенно, дыша тяжко во брани лютой: — За правду!.. — И в чём же правда? — не отставал Бельфегор с расспросами, наседая да кулаками взмахивая, да всякий раз бликами яркими на злате колец сверкая. И вновь не сразу Теофил ответил, задеть архидемона ударом всяким силясь, замахнулся вновь да и бросил сурово: — В любви!.. — О, да брось!.. — усмехнулся Бельфегор, уворачиваясь. — А в ином правды нет?.. Ведь не лжёт и клинок, к примеру!.. Рассекающий плоть живую… — Иная то правда, не та, о коей помыслил ты… Без любви правды нет… От коего слова-то «правда»?.. От слова «прав»… Так вот, кто любит… тот и прав… И то право́, в чём любовь есть… да что любовью соделано… — А я ль не люблю?.. — Да чудится мне, что нет… — Ты не можешь наверняка это ведать!.. Ведь любовь у иных… не так выглядеть может… как твоя!.. И по-своему себя оказывает!.. — Да уж в курсе я… — Так и что же?.. — Чего ты хошь от меня, сердешный?.. — выдохнул Теофил сердито, отскочил, остановившись, дабы дух перевести малость, на архидемона поглядел серьёзно, -…что споришь так шибко?.. Остановился и Бельфегор, дыша тяжко от битвы неистовой, и глядел время некое на козлоногого в ответ, да без улыбки уже, задумчиво, — а после и ответил ровно: — Уразуметь хочу сам. — Чего? — Люблю ли. — Бельфегор опустил взгляд, да с раздражением будто бы сдержанным. — Ведь ни черта я вообще не чувствую, — произнёс он мрачно, на Теофила воздел взор тяжёлый. — Будто умер давно уже, да воскресить всё себя пытаюсь… сторонними чувствами напиваясь точно вином дурманящим. Нахмурился Теофил лишь пуще, вглядываясь в очи багряные, жуткие, исполненные ныне вопросом растерянным да злобою на свою непонятливость; вздохнул он поглубже, затем спросил: — Но есть ли моменты, когда ты чувствуешь? — Есть, — ответил Бельфегор ровно. — Только ответ мой тебе не понравится. — Говори. — Когда мучаю души живые. А более всего — одну конкретную. Вот тогда моя услада немыслима. И прочие услады от мук сторонних с нею уже не сравнятся. — Одну конкретную?.. — не уразумел Теофил, хмурясь. — Ты видал его ныне. Тот, чьи перья точно шёлк белоснежный, да чей стон точно музыка. — Я… не лучший наставник, сердешный, — вздохнул Теофил растерянно, ответ сей выслушав во смятении изрядном. — Ибо сам уже давно запутался. Кивнул Бельфегор пару раз, вновь взгляд опустив, да произнёс затем: — Ну и плевать. Всё себе заберу… Да искорёжу до стона желанного… И бросился он после слов сих на Теофила вновь, замахнувшись, а козлоногий увернулся немедля, всерьёз над разговором минувшим задумавшись, и возобновилась их битва лютая, молчаливая ныне да не менее яростная, да длилась время некое, покамест не зарядил Бельфегор кулаком Теофилу в челюсть, изловчившись неведомым образом; отшатнулся козлоногий к стене коридорной, зажмурившись да от боли оскалившись, припал ко стене спиною, ибо зазвенело в голове опосля удара сильного, а архидемон к нему подался немедля, замахнувшись для удара нового. Вот только выстрел прогремел вдруг оглушительный, и осёкся Бельфегор, зашипев чрез оскал звериный, за плечо правое схватился, морщась от боли жгучей, прочь отпрянул от Теофила, обернувшись; а то Саша, из-за угла коридорного высунувшись, из пистолета чёрного в него нацелилась, хмурясь серьёзно да внимательно глядя на архидемона. — Ладная дочь у тебя, Инкуб, — произнёс Бельфегор с ухмылкою, на Теофила взглянул засим, что в себя уж пришёл получше да глядел на него в ответ, опираясь о стену рукою. — У меня тоже была, — добавил архидемон, обнажая в улыбке клыки звериные, вострые. — Совсем крохотная, твоей стократ младше. — Хватит, — бросил Теофил мрачно, с сочувствием сдержанным, глядя во глаза его жуткие, исполненные персональным безумием. — Я дам тебе фору, — архидемон отошёл подалее, стиснув плечо окровавленное. — Посмотрим, сколь быстро ты бегаешь, — усмехнулись уста лукавые, да и пропал Бельфегор тотчас во всполохе дымовом, чёрном. — Рыжий бес! — тут же вынесся Черносмольный из-за угла коридорного, подоспел к Теофилу, глядя на него встревоженно; Саша следом подбежала немедля, пистолет во карман толстовки спрятала. — Да в норме всё, — отмахнулся козлоногий, выпрямившись да одёрнув пиджак помятый. — Куда он делся? — спросила Саша мрачно, оглядевшись невольно. — Чёрт его знает. Бежать нам надобно, горемычных отсель надо вытащить! Пока не поздно… И бросились втроём они поспешно по коридору прочь, особливо и не ведая, куда, ибо множество здесь дверей, и этажей не счесть, поди разбери тут, где товарищи во плену томятся… Носились друзья образом сим по коридорам время некое, минуя толпы бегущей нечисти, в комнаты заглядывали всяческие, в надежде, что образом сим обнаружить удастся искомых, — но покамест всё тщетно было, не венчались успехом поиски, будто сгинули все разом куда-то. — Да чёрт бы их побрал!.. — ругался Теофил в сердцах, не разумея напрочь, сколь ещё так во дверь каждую соваться надобно, прежде чем отыщется хотя бы один из пленников; в чувствах, не особливо радужных, вынесся он из-за угла коридорного первым, от себя отпихнув подвернувшихся под руку бесов, — да и затормозил вдруг резко, поражённый напрочь, ибо едва ли в отца Энрико внезапного он со всего маху не врезался, что навстречу из-за поворота очередного выбежал да осёкся тут же, остановившись разом. — Козлёнок мой! — расцвёл в улыбке преподобный тотчас, завидев возлюбленного, от счастья едва ли не засветился и вовсе, столь радости искренной на лике его отразилось; сходу кинулся он к Теофилу опешившему, сумку с оружием бросив наземь да руки воздев жадно, в объятия его заключил тесные, к себе прижав да огладив лохматую голову. Черносмольный да Саша позади остановились растерянно, настороженно воззрились на явление этакое, переглянувшись меж собою молча. — Ты... откель тут?.. — вопросил Теофил удивлённо, стиснутый руками сильными да оробевший малость. — История долгая, — улыбнулся отец Энрико, глядя на него сверху вниз ласково. — Да и не место здесь для историй. — Мочи их! — раздалось позади громогласно в тот же миг; и увидал Теофил поражённый, как вынесся из-за поворота того же Папа Римский во плаще своём, очках да шляпе, да с автоматом внушительным наперевес, из коего целился он азартно в бегущую прочь нечисть. — Так их, отче! Так их! — за ним неотступно монашек Ваня бежал вприпрыжку, решительный, серьёзный, пистолетом каким-то размахивающий; да Закария за ними следовал, с повязкою тугой на лбу, посох в виде креста во руке сжимающий да всех готовый ныне порвать на части, ибо трезв был да потому злобен лишь пуще. Пронеслась с грохотом сия ватага мимо Теофила да отца Энрико, и отвлёкся Папа Римский от забавы своей яростной, заприметив краем глаза шевелюру рыжую, затормозил, обернувшись, Ваню остановил за плечо, что всё рвался до расправы над бесами, настроем боевой не менее; опомнился монашек, обернулся, взглянув растерянно, а отец Закария хмыкнул ехидно, во стороне чуть встав, о крест молчаливо опёрся. — Ба! Какие люди! — усмехнулся Папа, автомат дулом кверху подняв да подходя ближе к Теофилу с Энрико. — То бишь, нелюди, — хмыкнул он, остановившись рядом, на Черносмольного да Сашу поглядел с интересом. Монашек Ваня издал вдох удивлённый тем временем, таращась на Хозяина болот, коему внимание это не шибко и нравилось; ко стене отошёл Черносмольный поближе, сферу держа подмышкою, да на интерес незнакомца более решил не глядеть, — на Теофила в объятиях отца Энрико перевёл он взгляд незримый, печалью исполненный жгучею. — Вы чего здесь?.. — растерянного вопросил козлоногий, лишь головою вертеть могущий ныне, ибо не выпускал его преподобный из объятий крепких. — Супротив красноглазого бьёмся, — ответил Папа с ухмылкою. — А на кой те очки? — изогнул бровь Теофил удивлённо. — Красноглазый — не солнышко, зенки от него беречь не надобно. — Я инкогнито, — поднял брови верховный иерарх деловито да взглянул на козлоногого поверх очков. — Ла-адно. — протянул тот, не уразумев ни черта, на Энрико радостного воздел взгляд засим. — Доколе тискать меня будешь, сердешный? — вопросил он сдержанно. — Не время, во стане врага-то. — Врага? — удивился Ваня, подле Папы стоящий, нарочито к нему поближе. — Но вы же демон! Вы заодно! Нет?.. — Да не дай Бог, — буркнул Теофил сурово, а преподобный разжал, наконец, объятия, отстранился с улыбкою, огладив возлюбленного по плечам нежно да глядя на него очами ласковыми. — Я соскучился, — произнёс он спокойно, в полголоса. Теофил кивнул, нахмурившись, звук издал неопределённый в ответ да опустил взгляд неловко. — Всё-о-о, начались милости! — протянул отец Закария с насмешкою гадкой, изогнувшись да опираясь о крест. — Нам вот боле заняться нечем? — Прав ныне болезный, неча лясы точить нам попусту, — поглядел на Энрико Теофил вновь. — Что? Болезный?! — взъерепенился серафим тут же, вскинув голову да вздрогнув белоснежными кудрями. — Ну вон, на башке твоей тряпка недаром, — взглянул на него козлоногий мельком; призадумался Закария, нахмурившись, коснулся повязки на лбу, да так и не уразумел, оскорбление то было али же факт попросту. — Я тоже бьюсь супротив красноглазого, — продолжил Теофил тем временем. — С товарищами, — повёл он рукой во сторону Черносмольного с Сашей. — Да токмо не все из них при мне. Отыскать их надобно, пленных. — Веди тогда, родной, — улыбнулся ему отец Энрико. — А попутно продолжим кураж, — усмехнулся Папа Римский грубо, автомат внушительный взяв руками обеими. Покосился на него Теофил, хмыкнул, взгляд опустив, да произнёс задумчиво, тихо: — Верно… Не мне рассуждать о моралях… Нахмурился Папа, не уразумев, к чему это было сказано, но особливо не успел поразмыслить, ибо кивнул Теофил отцу Энрико во сторону коридора ближнего да и устремился туда неспешно, махнув Черносмольному с Сашей, дабы рядом держались, растерянные. А те нагнали его тотчас, не шибко довольные обществом нынешним, подле него пошли в близи тесной, стремясь ни на кого не глядеть. Остальные следом подтянулись по очереди, за троицей этой направились, — но не успела компания сия разношёрстная и десятка шагов соделать, как остановился Теофил вдруг, брови подняв удивлённо, ибо вышел из-за иного угла коридорного, что впереди, Белиал статный, поглядев на козлоногого спокойно да с привычной суровостью; да мало того, Азазель из-за него, слева, вышел, пленный доселе, а ныне в виде прежнем, то бишь, в тоге, воздел взгляд, печальный чуть, да улыбнулся тотчас приветливо; козлик Бафа с блеяньем выскочил, к Саше кинулся сходу, вертеться вокруг неё бодро принялся, да дромадер Боня показался следом, справа от Белиала серьёзного: одною из рук когтистых держал шеддим Паймона за запястье крепко, а мэр вырывался отчаянно да причитал со слезами на глазах: — Пусти!.. Пусти!.. Хочу обратно!.. Обратно хочу, отвяжись!.. Издал Боня возглас трубный, обернувшись на Паймона канючащего да изогнув шею длинную, и в возгласе этом протяжном беспокойство сквозило с печалью. — Отродья Дьявола! — вскинул Папа Римский автомат свой тотчас, прицелившись злобно да вперёд шибче выйдя, но осадил его Теофил немедля, рукою прочь отбив автоматное дуло сердито. — Свои это! — бросил он грубо да вновь поглядел на товарищей. — Сердешные! Да где ж вас носило? Обыскался я вас в лабиринте этом чёртовом! — Кто это? — вопросил в ответ Белиал ровно, оглядев священников хмуро, с угрозою тайной во гласе. — Да это… — Теофил замялся, не разумея, как и объяснить сие кратко да быстро, развёл руками затем, глаза закатив с досадою: — Со мной они. С нами. — Крест носящие? — сощурился Азазель встревоженно, склонив голову на бок, на Белиала посмотрел засим. — Ты не узрел их, оракул? — Узрел. Но не видел сполна. — И со словами этими поглядел шаман суровый прямиком во глаза отцу Энрико вдруг. Тот спокойно вынес взгляд сей, нисколь не изменившись в лице, всё так же улыбался легко, подле Теофила стоя, в близи тесной. — Кто таковые-то? — спросил Папа Римский тем временем, разглядывая архидемонов пристально да опустив автомат. — Белиал, Азазель, Паймон, Боня, — представил их Теофил небрежно. — Боня? — усмехнулся иерарх верховный. — Окромя последнего, все — архидемоны! — зашипел отец Закария тихо, подавшись к нему ближе; монашек Ваня же ахнул немедля, рукою рот прикрыв да с любопытством разглядывая каждого. — Сколь много у тебя друзей, козлёнок мой, — улыбнулся отец Энрико, взглянув на Теофила ласково. — Всё более с каждым днём. — «Козлёнок»?! — единовременно воскликнули Азазель да Паймон, что аж канючить прекратил, на козлоногого удивлённо вытаращившись. Но ничего не успел Теофил раздосадованный на сие ответить, ибо сотряслись вдруг стены чертога страшного, вздрогнул коридор ненадёжно, шумно, и узрели все, всполошившись да как один устремив взгляды вперёд, что во конце коридора дальнем Бельфегор объявился вдруг; за плечо раненое придерживаясь, поднял он голову, поглядев на компанию очами багряными, жуткими, с ухмылкою на устах надменных, молвил: — Все в сборе. Что ж… Я давал вам шанс. А ныне вы отсель не уйдёте. Всех разом… — оскалились в улыбке клыки вострые. — Кого — в Пекло, кого — на тот свет… И кинулись вдруг к архидемону черти да бесы внезапные, из теней во углах они выскочили, безликие, покорные да жуткие, скопом за хозяина бросились, заклубились, завились дымом. — Один на один договаривались! — подал голос Теофил встревоженно, мрачно. — Я один, — ответил Бельфегор спокойно, покамест распадались зрачки его на множество, меж собою аки мухи клубясь. — То лишь тени мои несметные, лишь длани мои над миром. Да и взвился дым чёрный клубами неистовыми, поглотил собой Бельфегора, заклубился обширно да страшно, обретая конкретную форму; руками когтистыми, множественными, тощими аки лапы паучьи, загрёб силуэт чёрный по полу, пошатнувшись да устоять силясь, под взорами обомлевших товарищей то вправо подался, то влево, будто слепой али не шибко здравый, попятился чуть, перебирая руками жутко, остановился засим; и загорелись огнями красными глаза на чудовищном лике, заалели кровавыми пятнами, однородными на первый взгляд, — но ежели приглядеться вглубь, то мириады зрачков беспокойных узришь мгновенно, клубящихся меж собою роем, во безумии страшном, неистовом. Возопил Черносмольный от страха лютого, таращась на чудище да на месте застыв от ужаса, да сим опомниться заставил товарищей; разом прочь они по коридору кинулись, не шибко складно во тесноте сей, пихая друг друга невольно, не разумея покамест, как супротив сего чудовища биться, а зверь постоял малость, огнями красными взирая на толпу беглецов, да после и сорвался с места, загребая вразнобой руками когтистыми да едва умещаясь в коридорных чертогах узких.

***

Я видел духов лжи, прыгающих как лягушки по земле, и по воде, и по мерзостному металлу, который все разъедает и сам не сохраняется. В них я видел Тебя ©.

Собрав с утра самого рюкзачок свой, весь день думала Маша о том, как бы сбежать из комнаты сей да на поиски Гавриила отправиться. — Раз Боженька помогать не хочет… — рассудила она, застёгивая портфельчик плотно. — Значит, самой нужно себе помочь. Накинув портфель на плечики тощие, села Маша на кровати обширной да размышлять усердно принялась, как поступить да что же предпринять нынче надобно. Пару раз выглядывала она из комнатки, приоткрыв аккуратно дверь, но встречали её тотчас враждебными, внимательными взглядами, и возвращалась она тогда во спальню, хмурясь, да продолжала свои раздумья. И множество задумок родилось у неё в мыслях за время минувшее, но все сочла Маша какими-то не шибко и складными, всё отвергла, ибо нужно было, чтоб наверняка план надёжный сработал, ведь как знать, что повлечёт за собой неудача… Но прервались раздумья сии тогда лишь, когда содрогнулся чертог внезапно, впервые, взбудоражив Машу изрядно; вздрогнула девочка, оробела малость, схватившись за край кровати невольно, на коем и сидела в то время, огляделась взволнованно. Да тотчас суету некую шумную из коридора она заслышала, обернулась на дверь задумчиво, соскочила затем с кровати да ко двери подошла осторожно. Помедлив малость да прислушиваясь тщательней, приоткрыла Маша дверь слегка, самую малость, так, дабы особливо незаметным было, в щёлку узкую наружу выглянула. Узрела она тотчас панику средь сторожей рогатых, всполошились бесы знатно, с места на место снуя подле двери да не разумея, чего и делать надобно, перебрасывались фразами краткими, подчас и вовсе начиная спорить; но опосля новой дрожи коридора узкого поспешили рогатые прочь нескладно, то пихаясь, то бранясь меж собою в панике, к иным присоединились вскоре, что из дверей выбегали соседних. Поджала губы Маша задумчиво, внимательно наблюдая за коридором в щёлку, да после и нахмурилась решительно, раскрыла дверь пошибче, когда поуменьшилось количество рогатых снаружи; выскользнула девочка в проём приоткрывшийся, задев портфельчиком о дверь с шорохом, да и устремилась вдоль стены прочь, оборачиваясь поминутно да на бег сорвавшись вскорости. Да особливо и не замечали беглянку черти да бесы окрест, ибо паника в умах их царила, да мала была Маша ростом, не заприметишь её сходу в толчее местной; ловко сновала девочка меж рогатыми, не обращая внимания, ежели задевал её кто ненароком, пару раз едва ли с ног не сбив, — не ведала Маша, куда бежать конкретно нужно, да посему спешила взволнованно, во дверь всякую тайком заглядывая, да окрест смотрела внимательно из раза в раз, опасаясь Бельфегора возможного, ибо не разумела, что и вовсе творится ныне в чертоге жутком. А в коридор очередной завернув да из-за угла вдоль стены устремившись бегом, ощутила вдруг Маша испуганно рывок сильный: а то Асмодей встречный схватил её за руку крепко, затормозил, мимо прежде куда-то бегущий, к себе дёрнул грубо, зашипев: — Куда нес-сёш-шьс-ся так с-скоро? — Пусти! — пискнула Маша, обернувшись да узрев лик змеиный в ужасе, вырваться попыталась отчаянно, упираясь башмачками в пол. Хмыкнул Асмодей, без труда сопротивление сие скудное сдерживая, вопросил с ухмылкой презрительной: — Ко дружку с-своему, небос-сь? — Да! — воскликнула Маша в сердцах, не сдаваясь. — Пусти! Пусти меня! Ты… не понимаешь! Поглядел Асмодей с минуту на то, как противится ему Маша неистово, да будто задумался о чём-то всерьёз, не ухмыляясь более; а после и разжал захват свой внезапно, выпрямился, глядя на девочку невесть с какой и эмоцией. Отпрянула Маша от него по инерции, едва не упала, остановилась, дыша часто да воззрившись на змия в ответ. — Он в подземельях, — сказал Асмодей ровно. — За решёткой, в одной из камер. Бери своего дружка — и чтоб глаза мои вас никогда здесь не видели боле. Нахмурилась Маша растерянно, глядя на архидемона да отдышаться стремясь, ничего не сказала, лишь губы поджала да прочь разом бросилась, ибо уразумела, почувствовала, что не солгал ей змий, на этаж нижний устремиться надобно. А Асмодей постоял время некое, глядя вслед ей спокойно да размышляя о чём-то своём, да после опомнился будто, отвернулся да и далее по коридору бегом кинулся, скрылся за поворотом следующим.

***

Моё либидо подобно барабанному бою. Всё ещё впереди. Я — неудачник в алмазном небе, И это нормально, всё хорошо. И всё кончено, полнейшее похмелье. Чёртов одиночка, на все сто, И ты можешь взять надо мной верх, Но ты этого не сделаешь. Моё либидо подобно барабанному бою. Всё ещё впереди. ©Intelligency — August

На этаже нулевом, что под землёю был и вовсе, темницы некие простёрлись вперёд, коридором мрачным единые, и света здесь никоего не было, тьма кромешная царила, чёрная, хладно было да неуютно шибко, во крови засохшей пол был каменный то тут, то там, ибо на этаже данном Асмодей царил безраздельно, злобу собственную вымещающий на многих пленниках, коих особливо не жалко было, но подчас — и на пленниках важных, с Бельфегором жестоким совместно. В одной из камер, за решёткою кованой, по коридору не сходу, а далее, и был Гавриил бедный нынче: ко стене он был прикован за руки, воздетые над головою, да в виде пребывал всё том же, что не столь давно на минувшем празднестве; а крыла его белоснежные да великие во стороны были простёрты обширно, во длину целую, прибитые гвоздями к стене да истёкшие алою кровью. Опустив голову бессильно, устало, глядел Гавриил пред собою взором мутным, едва ли видящий во темноте кромешной, безмолвный в тишине глухой, давящей; да будто повыжжено дотла было всё во груди его нынче, будто ядом каким разъедено, одномоментно и болело немыслимо, обнажённое да истекшее кровью, и пустотой зияло чёрною, страшною, пустырём погорелым, безжизненным. Всплывали в памяти архистратига измученного отрывки минувшего некие, лик Асмодея, в улыбке оскаленного да плетью воздух рассекающего резко; приборы какие-то пыточные, крики собственные, смех грубый, довольный; очи багряные со зрачками змеиными вспыхивали пред глазами пятнами, растворялись в темноте чёрной тут же, да касания рук сильных на смену им приходили, лязг перстней златых в близи шибкой да захват пальцев грубых на горле до боли, до удушья звенящего; танцы собственные вспоминались невольно в одной из комнат множественных, пред Бельфегором во кресле роскошном: сидел архидемон вальяжно, кагор попивая из бокала стеклянного, а вокруг полумрак царил хладный, черти да бесы глядели хищно, обступившие кресло из мрака; музыка некая играла, плавная, нечёткая для одурманенного разума да то явственней выдающая ноты, то вновь будто в толщу воды погружающаяся; а пред Бельфегором довольным Гавриил танцевал под сию музыку томно, нескладно малость, ибо объял дурман поганый голову шибко, разумению не оставил места; во руке архистратига труба была его злато-бронзовая, невесть откуда и взявшаяся, и обращался Гавриил на месте, ступая по ковру ворсистому, плечами поводил, запрокидывая голову чувственно да со взглядом невменяемым, мутным, руки воздевал поминутно, изгибаясь под взором жадным да руками себя оглаживая; а крыла его белоснежные подрагивали оперением в такт, шуршали едва ли слышно перьями во танце одиноком этом, на себе ловящие взгляды нечисти мерзкой, завистливой да растерзать жаждущей. Отпил Бельфегор кагора из бокала стеклянного, услаждаясь сим зрелищем с улыбкою на устах лукавых, да засим повёл рукой повелительно, плавно, подзывая пленника ближе; повиновался Гавриил одурманенный, шагнул к архидемону томно, подался к нему вожделенно, на колена встал во кресле резном да спину выгнул над чреслами Бельфегора довольного, руками плечи его огладил чувственно, глядя в ответ мутно, скорбно да с жаждою во взгляде нечётком, выдохнул судорожно, ощутив на бёдрах руки сильные, мужеские, когда огладил Бельфегор жадно зад его, сжимая да гладя округлость бесстыдно; и припал Гавриил поцелуем трепетным к шее архидемона сильного, покорно сим рукам отдаваясь, а крыла белые возделись к потолку во красе обширной, во стороны опустились плавно, великие во своей красоте. Всего огладив да ощутив вожделенно руками, отвратил Бельфегор Гавриила от себя уверенно, нежно, на пол пред собой опуститься заставил, на колена сесть у себя в ногах; послушался архистратиг покорно, о колена его руками опёрся слабо, голову опустив устало да глядя на блики туфлей лакированных мужеских, крыла сложил за спиною под взглядом архидемона пристального, воздел на него взгляд засим; а Бельфегор, вальяжно сидящий во кресле вычурном да взирающий на пленника сверху вниз с ухмылкою на устах лукавых, рукою повёл вновь, но иначе малость, указав на ремень своих брюк. Сжалось сердце тотчас во груди у Гавриила измученного, забилось чаще, чувствами да болью истерзанное, да повиновался архистратиг неловко, руки протянул дрожащие, пряжку отверз кое-как, остановился на миг некий, голову опустив да дыша тяжко, судорожно, под взором снисходительным, хитрым, но после продолжил, расстегнул брюки чёрные, сжался тотчас робко, лбом уткнувшись во колено мучителю да припав ко креслу слабо, горестно. Да тотчас ощутил он засим, как рука сильная за власы его прочно стиснула, и запрокинул Бельфегор архистратигу голову по-хозяйски, грубо, во глаза мутные, горестные, прямиком глядя жадно, — и без слов лишних рванул на себя, собою вторгся до глотки, резко, с наслаждением слушая хрипы Гавриила бедного да наблюдая, как отвратиться он пытается судорожно, глаза зажмурив да хватаясь за ткань чёрных брюк. …Иное да прочее вспоминал Гавриил невольно, прикованный ко стене хладной, окровавленный, с синяками по телу тёмными, обессиливший напрочь да с потухшим, мёртвым взором; не поднял взгляда он и тогда даже, когда шорох послышался некий, да когда отворилась затем решётка, не запертая и вовсе, будто в насмешку какую над пленником. Шажки быстрые, краткие засим послышались, аханья сдержанные, горестные, им тотчас вторили, да и затормошил некто архистратига за колено настойчиво, голос девичий неясно послышался: — Панда!.. Панда!.. Ты живой?!. Панда!.. Не сразу уразумел Гавриил измученный, пред собою да во тьму смотрящий, что фонарика свет снуёт ныне окрест; замелькали пред глазами вспышки света яркого, запестрели картины неизвестные, но засим лик Маши озарился фонариком вдруг, ибо на себя девочка его направила, дабы разглядел её Гавриил. — Панда! Очнись! — воскликнула она горестно, снизу вверх глядя на друга любимого. Моргнул Гавриил невольно, да понемногу очухался от оцепенения прежнего, словно бы из глубины некоей на воздух подымался всё пуще, да засим прояснился взгляд его шибче, осознанность приобрёл утраченную, задвигался, — и взглянул Гавриил на Машу иначе уже, осмысленно, вдохнул невольно, узрев лик знакомый, да произнёс тихо, хрипло: — Ты?.. — Я! Я! — запрыгала на месте Маша взволнованно, затормошила его лишь пуще. — Я спасать тебя пришла! Спасать! Сейчас мы уйдём отсюда и всё будет хорошо! — Нет… — молвил Гавриил устало, устремив взгляд мимо. — Ч-что нет? — растерялась девочка. — Не уйдём. — прошептал архистратиг бессильно. — Почему? Уйдём, уйдём! — принялась уверять его Маша, на оковы посветила фонариком. — Сейчас, только ключ найду!.. — Я не хочу… — заслышала она вдруг страшное; замерла девочка на месте растерянно, воззрилась на товарища молча. — Что?.. — переспросила она неуверенно. — Я не хочу… уходить… — произнёс Гавриил тихо, глядя пред собою потерянно, мутно. Поначалу ничего не ответила Маша, всё стояла да глядела на него во смятении, но затем сказала уверенно, твёрдо: — Этот уродский демон тебя совсем замучил! Не переживай, Панда! Мы правда сможем уйти! Он нам не помешает, я знаю! — Нет… — выдавил Гавриил измученный. — Да что «нет»?! — Я не пойду… — Пойдёшь! — Нет… — Да почему?! Не сразу ответил Гавриил на вопрос сей, тишина стояла с минуту во камере пыточной, прежде чем прошептал архистратиг едва слышно роковое, хриплое, севшим от горечи гласом: — Я его… люблю… И обмерла Маша лишь пуще, заслышав тихие, сдавленные, исполненные боли всхлипы; закрыл Гавриил глаза горько, опустив голову лишь пуще, да по щекам его слёзы потекли из-под смеженных век, закапали в черноту пола каменного; сжался архистратиг бедный, сдержать стремясь всхлипы судорожные, да не смог по итогу, заплакал горестно, и рыданиями тихими, отчаянными, огласилось подземелье глухое да хладное. Запрокинул Гавриил голову, рыдая жалобно, тяжко, с мукой немыслимой на лике заплаканном, и глядела Маша с минуту на страдание это молча, на месте застывшая с фонариком во руке, — да после опустила голову, зажмурилась, ибо слёзы на глаза навернулись, подошла к товарищу ближе да обняла его печально, скорбно, щекою к нему прижавшись да шмыгая носом тихо. — Тебе же плохо с ним, — сказала она в итоге. Ничего Гавриил не ответил, глаза открыл лишь, в потолок чёрный воздев взор, исполненный боли страшной, унять постарался рыдания, стиснув уста покрепче. — Он выходить тебе никуда не разрешает, — продолжила Маша тем временем, не прекращая объятий тесных да ощущая, как содрогается архистратиг от плача, безмолвного ныне да тихого. — И только больно тебе делает. Разве тебе это нужно, Панда?.. Сидеть вечно в этом месте ужасном… Без друзей, без свободы… Так же нельзя. Ты умрёшь. Как у нас канарейка однажды. Это мама поймала, в клетку посадила и на окно поставила. Она сказала, что канарейка будет петь красиво, а мы её за это кормить будем. Но сколько я ни ждала и сколько корма ни насыпала ей, она не пела, сидела просто, в окно порой смотрела странно. А однажды я пришла из школы… А канарейка лежит на дне мёртвая. Она так и не запела ни разу. Я очень плакала, похоронила её за домом. Просто… Тут же такая же клетка. И ты тоже умрёшь. Не как умирают, например, от старости… А по-другому. У тебя уже взгляд странный. Мне страшно. Смирил Гавриил горестный кое-как рыдания, слушая речь сию да упираясь затылком во стену, и ныне лишь слёзы никак не желали иссякнуть, всё катились по щекам ручьями. — В клетке жизни нет никакой, — продолжала Маша ровно. — Даже если тебе эта клетка может нравиться чем-то. Ты делами своими не сможешь заняться, погулять сходить, ещё всякое… Ты же архангел!.. Тебя на Небесах ждут, ведь ты один из главных там… А я знаю, что ждут. Вон, тот, например, с золотыми глазами, который у фонтана с нами был… Нахмурился чуть Гавриил, заслышав о глазах золотых, дыхание затаил невольно, глядя в темноту кромешную, — да и сжалось сердце странно тотчас, сдавило его болезненно, но с иною болью, нежели прежде, да и шибко-то так, до рези. — Михаил… — прошептал архистратиг растерянно. — Так это был Михаил? — вопросила Маша, задрав голову да поглядев на товарища. — Я видела его имя тут в одной комнате! — В какой ещё комнате?.. — Гавриил опустил голову, взглянул на девчонку с тревогою сдержанной. — Пойдём, покажу! — воскликнула Маша настойчиво. — Только ключ найти бы… Помедлил Гавриил малость, с мыслями собираясь получше, да после и молвил ровно: — Не надо ключа. И опосля слов сих разжал он вдруг оковы поворотом рук нужным, на пол рухнул, на ногах устояв едва, о стену спиною опёрся, поморщившись от боли в крыльях, что покамест остались прибитыми. — Как это так?.. — удивилась Маша, отойдя на пару шагов. — Они… не заперты были, — поглядел на неё Гавриил измученный печально, мрачно. — Помоги лучше освободить крыла… Засим, в одёжу свою облачившись, что на лавке лежала в камере, за Машей резвою, за руку его схватившей, Гавриил последовал, спотыкаясь поминутно от слабости да плечом стены задевая порою; и повела его девочка быстро до комнаты названной, что невдалеке отсель и была-то, на одном из этажей нижних, за дверью дубовой да кованой хранила она свой чертог. Без происшествий особливых добрались друзья до двери сей, и уразумел Гавриил тотчас, лишь взглянув на сей вид знакомый, что кладовая это та самая, сквозь века неизменно прошедшая. — Это тут! — воскликнула Маша, ко двери подавшись да тягать принявшись обеими ручками; не стал Гавриил задумчивый дожидаться, покамест поддастся ей дверь тяжёлая, дёрнул спокойно за кольцо железное во замке, отверз на себя да внутрь прошёл настороженно, сложив за спиною крыла великие да оглядевшись внимательно. Да на удивление светло было во кладовой этой обширной, аки зал простёртой вдаль, отличалась она малость от той, что была некогда, — шкафов нескладных да прежних не наблюдалось нигде, вместо них вдоль стен трофеи несметные бельфегоровы были наставлены, то бишь, вещи всяческие, сокровища, предметы быта, главы чьи-то отрубленные, в банках преспокойно лежащие, иные кости да органы, черепа, склянки мутные невесть с чем и вовсе; да дорожка ковровая вдаль стремилась, цвету красного, меж несметным богатством этим, и шёл по дорожке этой Гавриил растерянный, то влево обращая взгляд, то вправо, наблюдая сокровища архидемона невесть с какими и чувствами; Маша следом за ним поспешила, стараясь не глядеть особливо да трофеи эти, обогнала архистратига, за руку его потянула вперёд, указав куда-то: — Там! Да и достигли они вскорости стены дальней, конечной, пред коей, посередь прямиком, четыре пьедестала средь прочих стояли отдельными, белокаменные, квадратные да высотой до пояса. — Смотри, тут вот — твоё имя! — махнула Маша рукою на пьедестал правый; и узрел Гавриил, что имя его непосредственно на камне белом прописано, умело высечено витиеватым почерком; на пьедестале самом же нож перочинный да труба злато-бронзовая лежат покойно, трофеями средь прочего множества. Нахмурился архистратиг задумчиво, взгляд перевёл влево, — да тотчас и обмер, ибо сжалось сердце болезненно, жгуче: «Уриил» — гласил пьедестал самый первый; а на нём — сосуд узкий, высокий, жидкостью неизвестной исполненный, да в жидкости сей за стеклом прозрачным два глаза знакомых зависли, зелёный да лиловый цветом. — Мелкий… — прошептал Гавриил поражённо, хрипло, уставившись на сие зрелище жуткое, да тотчас из памяти недр лик Уриила юного оказал себя, безумный, с кровавыми да поджившими ранами вкруг глаз разноцветных измученных. Пьедестал вторый же, куда поглядел архистратиг засим, под именем Рафаила значился; и на нём, на блюде обширном, перья чёрные, во крови перепачканные, грудой лежали пышной, высокою. — Док… — да всплыл из памяти тут же вид Рафаила малого, с ободранными, неопрятными крылами, сжавшегося на полу печально. — Это твоих друзей, да? — догадалась Маша прозорливая, стоя рядом с Гавриилом, по руку левую, да глядя на него встревоженно, добавила засим, указав на пьедестал третий: — А тут ничего нет! Почему? Взглянул архистратиг скорбный далее, на пьедестал указанный, да узрел, что и впрямь ничего там нет, пустует столешница белая; а на грани её, на ребре, то бишь, спереди, имя знакомое гравюрой высечено, и перехватило дыхание у Гавриила тотчас, сдавило в груди всё болезненно: «Михаил» — гласила надпись треклятая. Отошёл Гавриил на шаг невольно, едва держась на ногах ослабших, вперился взглядом диким в имя сие роковое, да всё стоял так под взором Маши растерянной, дыша тяжко да помыслить страшась, с каким резоном готова тут надпись эта да что возложат на сей пьедестал. — Панда! — окликнула друга Маша встревоженно. — Что это значит? Чего ты? Ничего поначалу Гавриил не ответил, таращась на имя значимое, на столь важное, значительное, чувств да смыслов несметных исполненное, произнёс в итоге бесшумно, беззвучно, одними устами да без гласа напрочь: — Михаил… Зажмурился архистратиг горько, сжался весь, руками голову стиснул, согнувшись скорбно да пальцы дрожащие запустив в белоснежные волосы, открыл глаза вскоре, воздел взгляд отчаянный на буквы высеченные, едва ли не рыдая снова да дыша часто, сбивчиво, с видом печальным да жалобным. — Что мне делать?!.. — прохрипел он измученно, невесть к кому и обращаясь ныне. — Что…мне делать?!.. За что ты со мною так, Боже?!.. В чём вина моя пред тобой?!.. — Панда! — воскликнула Маша в сердцах, подскочила к нему, потянула за край футболки. — Хватит! Ты что, не видишь?! Уродский демон хочет друзей твоих поймать тоже!.. Или того, одного!.. Я не знаю!.. Но они же спасать тебя придут точно!.. Давно бы пришли, но, наверное, не знают, что ты здесь! Ты хочешь, чтобы они тоже мучились? Чтобы и их мучил демон ужасный?!.. — Нет!.. Нет!.. — замотал Гавриил головою, влас из пальцев дрожащих не выпуская покамест да зажмурившись вновь. — Так пожалуйста, послушай меня! Ты хочешь сдаться?! Умереть в этом плену ужасном?! У тебя же есть своя жизнь, друзья, дела всякие! Ты хочешь всё сам испортить?! Я не знаю, как объяснить!.. Но я без тебя не уйду! И тогда уродский демон поймает меня и заставит мерить те платья! Замолчала Маша, уткнувшись лицом Гавриилу в бок да обнимая его отчаянно, а архистратиг отдышался малость, да нахмурился затем, вопросил рассеянно, сбивчиво: — К-какие ещё… платья?.. — Откуда я знаю! — донеслось в ответ глухо. — Какие-то! Он хотел, чтобы я разделась! Мне было очень страшно! Мне мама о таком рассказывала… Да вдруг грохот внезапный заслышали они позади, обернулись немедля, встревоженные; дверь входная, дубовая да кованая, распахнулась скрипуче да разом, и ввалилась в кладовую гурьбою компания разношёрстная во главе с Теофилом, ибо молвил Белиал пред этим, что в коридорах тесно шибко, не сразиться супротив Бельфегора, пространство нужно стократ обширнее; да Папа Римский возвестил затем, что в кладовую им, значит, надобно, недалеко она ныне, вширь да в длину великая. На том и сошлись, выбиваясь из сил на бегу расторопном да разумея, что до выхода из чертога сего не дотянут, нагонит зверь их раньше. Вломились товарищи в кладовую светлую, захлопнули дверь за собою, оружие обнажившие всяческое, вглубь ринулись было, но затормозили тотчас растерянно, увидав Гавриила близ стены дальней. — Ты!.. — вырвалось одномоментно у Теофила да у Папы Римского; отец Энрико заинтересовался тут же, взгляд воздев любопытный, отец Закария на шаг отошёл настороженно, Ваня ахнул, остальные чувств не подали особливых, удивлённо глядели, и лишь Белиал беспристрастным остался, суровый да строгий как прежде. — Ой! Привет! — узнала Маша Теофила растерянно, улыбнулась ему, рукой помахала радостно; козлоногий поднял брови в изумлении шибком, узрев девчушку из троллейбуса зелёного, на коем некогда ехал он по делам неотложным, — но ничего не успел сказать, ибо грохот раздался из коридора за дверью мощнее стократ, аж стены сотряслись дрожью лютою. И распахнулась с треском дверь дубовая да кованая, отверстая руками когтистыми, чёрными, да и втиснулся во проём дверной зверь красноглазый неистовый, руками загребая беспорядочно, жутко, замер, очами круглыми на беглецов таращась, да Гавриила прежде прочих заметил, застыл на месте без движения всякого, опёршись об пол да о стены. — Мальчик мой! — прогрохотал глас чудовищный, из множества голосов состоящий; а из черноты лика жуткого пасть клыкастая выросла вдруг, ощерилась в улыбке неподвижной, клыкастой, страшной; вдохнул Гавриил со всхлипом горестным, к пьедесталам попятился, смирить силясь чувства несметные, объявшие сердце измученное; Маша ахнула испуганно, рот зажав руками обеими, за архистратига спряталась тотчас. — Что ты делаешь здесь? — вопросил зверь красноокий далее, не двигаясь с места под взорами притихших товарищей. — Заплутал? Возвращайся, родной, во гнёздышко! Я приду к тебе скоро, лишь гостей провожу любезно! Ощутил Гавриил вдруг, как пихнула Маша ему в руку правую нож перочинный, с пьедестала схватив поспешно, сжала ручками слабыми кулак его, от страха дар речи утратив. — Ну? — продолжил зверь настойчиво, взором жутким в архистратига вперившись. — Что стряслось у тебя, солнышко? Не рад мне разве? Иди, иди во кроватку! Разве не хочешь со мною быть? — Хочу… — ответил Гавриил тихо, скорбно, в тишине гробовой да тягостной, в ответ в очи багряные глядя горестно. — Разве не жаждешь моих объятий? — настаивал Бельфегор чудовищный. — Жажду… — ещё тише молвил архистратиг бедный, глаза закрыв на миг некий горько да чувствуя во руке нож заветный. — Что же ты тогда там делаешь?.. — во гласе страшном угроза зазвучала неявная. — Иди сюда, мальчик мой! Иди ко мне, Гавриил! Опустил архангел голову, стоя подле пьедесталов белокаменных одиноко, никак на слова сии не ответил. — Ко мне!! — громыхнуло тогда грубо, злобно. Вздрогнул Гавриил бедный, вдохнув судорожно, сжался малость да и шагнул вперёд медленно, скорбно, под ноги глядя да робко ступая, несмело, под взорами молчаливой компании. Но шёл так недолго, ибо заслышал вдруг плач жалобный позади; остановился Гавриил, обернулся, взглянул рассеянно на Машу, что возле пьедесталов осталась, — а та плакала ныне отчаянно, руками себя обхватив да опустив голову горестно, так, что сникли бантики красные, накренились понуро да грустно. — Какой же ты дурак, Панда!.. — прорыдала девочка, зажмурившись. — Ужасный, ужасный дурак!.. Только боль причинять и можешь!.. И мне, и друзьям своим. И Михаилу!. Сжалось тотчас сердце во груди Гавриила болезненно, ибо проняли образом неведомым архангела слова эти, сквозь слёзы искренние сказанные; застыл на месте он, оборотившись чуть к Маше, да ни вперёд шагнуть не мог, ни назад, всевозможными чувствами скованный. — Дрянная девчонка! — заслышал он вдруг в тот же миг, обернулся, на Бельфегора взглянул растерянно. — Только портить и можешь! — взъерепенился зверь жуткий, заскрежетал когтями рук множественных по полу да стенам, из прохода выбраться силясь. — Значит, первой тебя убью! И со словами этими ринулось чудище вперёд неистово, из проёма дверного рванувшись, дабы настигнуть Машу рыдающую, перепуганную речами сими; но ожесточился взгляд Гавриила вдруг, развернулся архистратиг, исполненный решимости гневной, и возник во руке его меч сверкучий да вострый; размахнулся архангел яростно да и полоснул Бельфегора клинком с силою, отвратил прочь, отшатнуться заставив, в коридор за ним следом кинулся. — За ними! — рявкнул Теофил в тот же миг, не в силах во стороне остаться; бросился он в коридор немедля, взведя курок «Наггана» извечного, что доселе держал во руке, и примеру его тотчас последовали Папа Римский с автоматом наперевес да Белиал, посох тяжёлый воздевший пред собой сурово; остальные в кладовой остались, уразумев, что шибко тесно в коридоре будет, коль присоединятся они к атакующим, — Паймон же и вовсе перетрусил изрядно, за Васю постыдно спрятавшись, а Азазель к Маше подошёл тем временем, утешать девочку с улыбкою принялся, присев перед ней на корточки, за плечо тронул участливо, мирно. …Вломилось в коридор чудище страшное, пятясь быстро, по стенам да полу заскрежетало когтями, избегая усиленно взмахов меча вострого; а Гавриил наседал всё, обезумевший будто, яростный, с глазами вытаращенными, махал клинком неистово, с силою, да по щекам его слёзы катились вновь, взор застилали размытыми пятнами. — Ну что же ты, птенчик?.. — вопрошало чудовище с усмешкою во гласе грохочущем, множественном, скаля клыкастую пасть, что неподвижною оставалась, вопреки звучащей речи. — Зачем ты со мною так?.. Разве зло я тебе какое соделал?.. — Заткнись! — рявкнул Гавриил злобно сквозь слёзы горькие, невесть почему никак остановиться не желающие. — Не груби мне, родной! Смири обиду! Эмоции тобой верховодят! — Замолчи! — Ну солнышко! Ты же ранишь меня! Разве хочешь ты этого? — Не хочу! — прорыдал Гавриил, не прекращая взмахов мечом сверкучим. — Так заканчивай это! — Заткнись! — Гавриил! — Замолчи! Замолчи! Замолчи!.. Выбежали в коридор сей Теофил, Белиал да Папа Римский, остановились, наблюдая, как теснит архангел зверя всё далее, наседая безумно да бешено, меж собой переглянулись растерянно. — Заденем пернатого, коль палить начнём, — молвил Папа ровно. — Коридор слишком узок. — Да уж ведаю, — бросил Теофил с досадою, размышляя, чего делать надобно. — Обождём, — решил Белиал суровый, упёршись посохом в пол, наковальнею кверху. — Сам справится архистратиг. Его это битва Поглядели на шамана Теофил да Папа задумчиво, нахмурились, на брань перевели взгляд засим, ничего не ответили. — Разве мало дарил я любви тебе? — продолжал тем временем Бельфегор чудовищный, отстраняясь от взмахов меча да в ответ не напав ни разу, будто с помыслом тайным неким, с опаскою, что убить архангела может. — Что же злишься ты на меня так люто? Тебе разве не любо здесь? Во покое, в уюте, в неге! Мир наружный тебя не тревожит заботами, нет здесь Бога, за малейшую чушь карающего! — Во покое?! — прорычал Гавриил обезумевший, рассекая воздух клинком вострым. — В уюте?! Ты меня по рукам пускаешь, одурманив наркотой поганою! — Лишь хвастаюсь тобой пред другими!.. — Взаперти я сижу аки в клетке! — Берегу тебя от мира наружного!.. — Я обслуга без свободы и воли! — Но тебе же по нраву боль!.. — Нет! Нет! Нет! — прорыдал Гавриил отчаянно сквозь зубы сжатые, лишь пуще махая мечом, а во груди всё горело нещадно да жгло аки ядом, несогласное со всяким из «нет» этих. — Не лги, мой мальчик! — грохотал зверь уверенно, разумеющий всё да прозорливый. — Не лги! Мы же созданы друг для друга! — Замолчи!.. — архистратиг отёр рукою слёзы с глаз небрежно, быстро. — Замолчи! — Да коли даже молчать я буду, ты сам всё разумеешь прекрасно! Не так ли? Остановился Гавриил, запыхавшийся малость, глядя горестно в очи багряные, жуткие, опустил меч, вне себя от боли сердечной лютой, ответил тихо: — Так… — Ну так и что же? — замер и зверь на месте, прекратив пятиться. — Порою желания наши… — произнёс архистратиг измученно, мрачно да скорбно, дыша тяжко да не отводя взгляда от архидемона, — …к погибели влекут нас собою. Отбросил он меч вдруг во сторону да и бросился разом к чудовищу страшному, вперёд прыгнул отчаянно, руки вскинув, да и ворвался в черноту дымовую, прямиком в пропасть пасти, схватившись за челюсти да отверзнув её усилием немыслимым, канул во тьме дымной сходу. И заклубился дым чёрный лишь пуще, исказились багряные очи, поплыли по кругу пятнами, покамест мотался зверь во стороны бешено, врезаясь собою во стены; и узрели Теофил, Папа Римский да Белиал издали, как всколыхнулось чудовище разом да и распалось на тени рогатые, черти да бесы прочь во стороны кинулись, заполонили собой коридор. — Мочи их! — рявкнул Папа немедля, автомат свой вскинув; и грохотом выстрелов частых огласился коридор в тот же миг, вдвоём по рогатым верховный иерарх да Теофил палить принялись, покамест неслись те на них оскаленно; а за толпою сей тем временем Гавриил с Бельфегором пали наземь, ибо выхватил архистратиг архидемона из чудовища наружу, за лацканы пальто крепко стиснув, вытолкнул прочь собою неведомым образом, до конца так и не уразумев, как сие удалось, ежели зверь сей жуткий — то симбиоз Бельфегора с тенями, единый да слаженный, правимый волею первого. Рухнули на пол вдвоём они сходу, ударились больно, зажмурившись да друг подле друга скорчившись, но опомнились быстро, кое-как вскочили на ноги тут же, пошатываясь да друг на друга воззрившись внимательно, да и сцепились засим во схватке, толкаясь да кулаками размахивая. — Заканчивай балаган сей, мой мальчик!.. — бросил Бельфегор с усмешкою, набрасываясь на Гавриила люто. — К чему это всё?.. Пойдём во гнёздышко!.. — Я никуда не пойду!.. — рыдал архистратиг отчаянно, злобно, едва уворачивающийся во коридоре узком из-за крыл обширных да стремящийся задеть в ответ. — Не пойду!.. — Но ты же хочешь!.. Разве можно вопреки хотениям?.. Вопреки разумениям собственным?.. В это суть наша!.. Убивают порою желания?.. Но разве это причина, чтоб от них отказаться всерьёз?.. — Не причина… — согласился Гавриил горестно, уклоняясь от рук грубых истово. — Вот!.. Вот!.. Ты тоже так мыслишь!.. — Но это неверно!.. — Да кто решил так?.. — Смысл здравый!.. — Но здраво ли жить несчастным?.. — Мне ху*во и так, и так!.. — Ну всё, хватит игр!.. — порешил Бельфегор вдруг да лишь пуще на Гавриила набросился; повалил он несчастного на пол собою, и пал архистратиг ликом вниз, вскинув руки, охнул кратко, ибо сбилось дыханье ударом, отныне тяжкое под весом архидемона солидного, навалившегося сверху тесно. — Иди ко мне, прелесть!.. — усмехнулся Бельфегор запыхавшийся, стиснув Гавриила за талию руками грубыми да потянув за собою, назад. — Какой непослушный мальчишка!.. Запаниковал Гавриил немедля, хватаясь за пол судорожно да вперёд стремясь выбраться, сопротивлялся отчаянно, рывками бросаясь прочь, но всякий раз его архидемон обратно оттаскивал, за футболку тягая да за бёдра хватая с силою. — Пусти!.. Пусти!.. — рыдал Гавриил, не сдаваясь да махая белоснежными крылами. — Но ты не хочешь, чтоб отпускал я тебя, не так ли?.. — усмехался Бельфегор, дыша тяжко да любуясь сопротивлением пленника. — Признайся себе, Гавриил!.. — он прекратил тащить на себя архангела, да вперёд подался лишь пуще, вдавил его собою шибко, рукою левою в пол упёршись, за горло правою стиснул, к себе запрокинув голову его да нависая над архистратигом угрозою. — Ну?.. — вопросил он жарко, слушая всхлипы отчаянные да взглядом жадным в лик Гавриила вперившись, что взглянул на него испуганно, вжимаясь во грязный пол. — Признай себе, архистратиже!.. — продолжил Бельфегор горячо, одаряя пленника дыханием жарким на ухо. — Тебе по нраву подо мною быть!.. Чтоб давил я тебя собою… вторгаясь в твоё нутро… И всего… всего чтоб тебя я заполнил, ничего от тебя не оставив… Не сего ли ты жаждешь тайно?.. Погибнуть жертвою зверя во его клыках!.. Не ответил Гавриил поначалу, сопротивление прекратив всяческое, зажмурился горестно, роняя слёзы на пол пред собою да дыша хрипло с рукою грубой на горле. — Не сего ли?.. — повторил Бельфегор настойчиво, наблюдая за ним взором пристальным. Открыл глаза архистратиг измученный, повернулся чуть к архидемону, взглянул на него очами заплаканными, скорбными, да прошептал сквозь зубы стиснутые, отчаянно, затравленно, злобно: — До дрожи в коленах… да до боли в сердце. — А ну, отошёл от него! — раздался вдруг глас Теофила; поднял Бельфегор голову резко, взглянув во сторону возгласа, да едва ли успел отшатнуться, из захвата Гавриила выпустив, ибо нагрянули на него Теофил да Папа Римский разом, без оружия, кулаками порешив разобраться. Отпрянул Бельфегор прочь, вскочив на ноги с усилием тяжким, рукою закрылся, уразумев, что не сумеет увернуться вовремя, — и налетели на него товарищи в тот же миг, наградили ударами под дых да во грудь, оттеснили ко стене ближней, к коей припал архидемон спиною, едва устояв на ногах. Закрываясь руками усердно, дабы по лицу не попало, зажмурился он, удары ощущая последующие, ибо всерьёз порешили Теофил да Папа со врагом расправиться, схватили за руки, отвратив от лика, нос разбили до крови мгновенной. Очухался Гавриил тем временем, с пола встал кое-как, дыша тяжко да за стену рукою придерживаясь, огляделся, узрев, что сгинули прочь черти да бесы прежние, перебитые пулями сребряными, — да затем нож свой складной увидал на полу, мечом туда кинутый, но обрётший сей вид по итогу. Ударился затылком Бельфегор о стену, заливая кровью из носу рубашку бордовую с галстуком, съехал вниз малость, на ногах уже держась нетвёрдо, схватился за стену, дабы устоять суметь, удар ожидал последующий, но не дождался, поднял голову, взглянув пред собою мутно, — да и узрел, как кинулся к нему Гавриил безумный, злой, миновав расступившихся пред ним товарищей да вскинув меч сверкучий, вострый; и с криком отчаянным, злобным, вонзил архистратиг клинок с силою Бельфегору сбоку, над поясом, до стены самой вдавил во плоть. Вдохнул архидемон судорожно, хрипло, пред собою воззрившись потерянно, голову запрокинул к стене, на Гавриила посмотрел засим; тот стоял пред ним вплотную, в очи багряные глядя горестно, держал рукоять меча вострого, а из глаз его диких всё катились да катились слёзы, не согласные с соделанным напрочь. — Не пройдёт и нескольких лет… — произнёс Бельфегор спокойно, с ухмылкою, в ответ на него сверху вниз взирая да не противясь боли лютой, немыслимой. — Как вновь я появлюсь в этом мире. В тот раз задержался… Но ныне пути краткие ведаю. Навечна охота моя, Гавриил. На весь мир… На тебя. И усилия твои бессмысленны. — Значит, вечно мы будем биться… — ответил Гавриил тихо, ровно. — И покой никогда не изведаем. Помолчал Бельфегор малость, любуясь ликом его заплаканным, а затем и сказал: — Ты делаешь меня живым. Сжалось сердце во груди Гавриила болезненно, дико, лишь пуще слёзы потекли от отчаянья, и ответил архистратиг с горечью во гласе измученном: — А ты меня…убиваешь. Хмыкнул Бельфегор с усмешкою, молвил: — Идеальная пара… Приподнял он руки вдруг, стянул нескладно перстень златой с гранатовым камнем, бросил его Белиалу, что невдалеке стоял суровый да строгий, — а затем нагнулся, впился жадно поцелуем в уста Гавриила печального, ответившего на сие немедля да схватившегося за лацканы пиджака чёрного горько; а после прекратил поцелуй, голову запрокинул к стене, архистратига к себе прижимая, закрыл глаза да и распался на дым чёрный разом, тотчас ввысь неистово взвившийся да пропавший в темноте потолка. Припал Гавриил ко стене бессильно, ощутив во руках пустоту вместо ткани пиджачной, сжался скорбно под взорами множественными, ибо подтянулись в то время и остальные товарищи, покинув кладовую обширную; зажмурился архистратиг да и зарыдал в голос горько, на колена и вовсе рухнул, простерев по полу белоснежные великие крыла, руками от всего мира закрылся да и рыдал так время некое, покамест стояли все растерянно да молча, не разумея, что и соделать тут надобно; да не заметил никто, как Асмодей из-за угла появился, позади где-то, шикнул злобно, уразумев да почувствовав, что стряслось, да прочь тотчас бросился, исчез во вспышке дыма зелёного, никак присутствия своего не оказав. — Панда! — окликнула вскоре Маша Гавриила рыдающего, стоя за руку с Азазелем средь прочих. Опомнился Гавриил, опустил руки, повернувшись чуть к товарищам да всхлипывая судорожно, вскочил затем, меч вострый схватив с пола, оборотился к компании, отшатнувшись к стене, клинок выставил, рявкнул дико: — Не подходить! — Да полно, сердешный!.. — подал голос Теофил встревоженный, на шаг подошёл к нему ближе. — Свои ведь!.. — Свои?!.. Свои?! — воззрился на него архистратиг безумно. — Рогатые?! Церковники?! Да звери все вы!.. Чудовища поганые! Мрази! — Панда! — воскликнула Маша взволнованно, подбежала к архангелу, руками всплеснула в сердцах: — Они спасли тебя! И против демона с тобой сражались! — Не святы, факт, — согласился Папа Римский хмуро, автомат с полу подняв да в сумку пихнув затем, что Энрико держал во руке. — Но план у нас был, ты не в курсе. И все мы тут не чтоб над тобой издеваться. — Мы зла не желаем никоего, — кивнул Теофил, глядя на архистратига внимательно. — И тебя не обидим. Летел бы домой ты, пернатый. До выходу, давай, проводим, дабы не стряслось ничего по пути. — Стоять! — рявкнул Гавриил заплаканный, лишь пуще клинок вперёд выставив, едва завидел, что подходят к нему Папа Римский да Теофил встревоженные, рукоять стиснул крепче во руке дрожащей, крыла вскинув с шуршанием, резко. — Полегче, браток, — буркнул Папа мрачно, остановившись подле. — Мы на одной стороне с тобою. — Поизмывались над тобою знатно… — протянул козлоногий с сочувствием сдержанным, протянул руку чутко, да осторожно, дабы не взбеленить несчастного пуще. — Да токмо минуло всё, сердешный. Полно. Опусти эту штуку, покамест и сам не поранился. Глядел Гавриил дико, как всё ближе эти двое к нему становятся, шибко рядом уже находясь, то на одного взгляд бросал горестно, то на второго, дыша всё истеричней да чаще, меч обращая то влево, то вправо, — да засим, когда подошли к нему товарищи совсем уж близко, бросил Гавриил клинок наземь да и закрылся руками отчаянно, сжался, во стену вжимаясь спиною да прикрывшись обширными крылами, воскликнул сорвавшимся гласом: — Не подходить! — да и зарыдал с новой силою, разбитый, одинокий, измученный. Остановились тогда Теофил да Папа, переглянулись растерянно. — Беда-а-а… — протянул козлоногий печально, не разумея, что делать далее. — Да подождите вы! — воскликнула Маша сердито, вплотную подбежала к Гавриилу, обняла его сходу, прижавшись к нему тесно да руками обвив за талию, пискнула взволнованно тотчас: — Хватит, глупый! Всё позади! Ну чего ты? Это друзья наши! Нам их Боженька послал, не иначе! — При чём здесь Бог?.. — выдавил Гавриил сквозь всхлипы. — Я письмо ему посылала недавно! Не уразумел ничего архистратиг, прекратил закрываться руками да крылами, отвратил от лица настороженно, на Машу поглядел растерянно; остальные товарищи молча стояли, внимательно глядя на девочку, ибо всем интересно было, что же это за письмо такое. — Меня демон в комнате одной поселил, — объяснила Маша, окинув всех взглядом уверенным да отойдя от Гавриила на шаг. — И там я письмо написала Богу, попросила его спасти Панду! — Панду?.. — не уразумел Паймон сего прозвища, подле Бони стоя да хмурясь; Гавриил взглянул на него мрачно, ничего не сказал, посмотрел на девочку вновь. — И выходит, он получил письмо! — взмахнула та руками радостно. — И друзей нам прислал на помощь! Переглянулись все друг с другом задумчиво, размышляя над новостью этакой, да лишь Закария проворчал недовольно: «Сомневаюсь…», руки скрестив на груди. Да содрогнулись вдруг стены чертога сего капитально, задрожали зловеще да дрожи не смирили и вовсе; взволновалась компания изрядно, на ногах устоять силясь, и объяснил Белиал спокойный: — Под землю уходит чертог. — Бежим! — скомандовал Теофил тотчас, рукою махнув да ко двери ближней ринувшись; остальные за ним последовали, а Маша схватила Гавриила за руку, воскликнула: — Меч бери! А трубу я уже захватила! Нахмурился Гавриил, носом шмыгая, поднял с полу меч вострый, в нож перочинный обратив его тут же да в карман спортивок сунув, и дёрнула его Маша за руку резко, устремляясь за товарищами вслед. …Вынеслась вскоре сия компания из блудилища жуткого наружу, врата миновала бегом, за ними остановилась в итоге; и глядели все молча, воздев взоры, как содрогается неистово чёрная мельница, убывая во твердь земную со зданием целым совместно. Да вскоре и сгинуло прочь блудилище, вглубь земли канув бесследно, и лишь Дворец Правосудия остался стоять как прежде, не потревоженный никоим образом; да скрежет засим раздался оглушительный, странный, и отшатнулись товарищи прочь на шаг, узрев, как ворота чёрные, златом поверху украшенные, раздвоились в силуэте собственном — и те врата, что венчались печатью Тагериона круглою, не замеченною друзьями прежде, те самые врата Бар-Шахат, упомянутые Теофилу бесами, в землю рухнули за блудилищем следом, провалились неистово, разом, увлекая за собою скрежет да тишь покойную после себя оставив. Вздохнули все с облегчением засим, дух переводя опосля бега быстрого; отец Энрико опомнился вдруг, руку правую ко глазам поднял, «компас» заклятый воцарив немедля; заметил сие Папа Римский, подался к преподобному ближе, да примеру его монашек Ваня последовал, приткнулся по руку правую. — Ну чего? — вопросил Папа ровно. — А ничего, — ответил отец Энрико спокойно, глядя на стрелку вычурную, что покойною была да погасшей. — Нет искомых окрест. Сплюнул верховный иерарх с досадою, отвернувшись да руками в бока упершись, взглянул на Дворец сердито, ничего не сказал. — Ур-ра! Ур-ра! Так тебе и надо, дурацкий демон! — заскакала Маша на месте, вкруг Гавриила круги принялась наворачивать, ручками бодро размахивая, покамест собирался архистратиг запыхавшийся с мыслями, поодаль ото всех стоя да глядя на Дворец мрачно; перевёл он взгляд на компанию засим, узрел, что оборотились все на него да на Машу ликующую, помрачнел ещё более, скривив уста презрительно, рявкнул на девочку грубо: — Хватит! Заслышала оклик та, остановилась пред другом растерянно, взглянув на него молча очами искренними. — Трубу возвращай! — протянул Гавриил руку требовательно. — Я ухожу нахрен отсюда! — Куда? В смысле? — не уразумела Маша, опечалившись разом. — Ты чего, Панда?.. — Них*я! — ответил архистратиг злобно, отирая лицо от слёз минувших с досадою жгучей, да оттого была та досада болезненная в сердце его измученном, что слёзы подлые да прочие чувства его удалось сторонним узреть открыто, и жгло нещадно сие разумение мышцу сердечную, возомнившую себя опозоренной, обнажённой до нутра сокровенного. — Зае*ало меня уже всё! — продолжил Гавриил зло, измученно, глядя на девчонку растерянную. — Париж тебе подавай, Париж!.. Хуиж!.. Отъ*битесь от меня все!.. Трубу отдала, малявка!.. Не заметил он за злостью жгучею, как подошёл к нему Теофил неспешно, разглядывая архистратига внимательно да с участием во взгляде чутком; да только тогда обратил Гавриил на козлоногого внимание, когда хлопок по плечу ощутил мощный, — вздрогнул он, взглянув на подошедшего дико да дёрнувшись нервно, болезно, а Теофил стиснул архангела за плечо крепко, к себе прижав рукою сильной, молвил: — Экий ты злющий, пернатый… Да знамо, разумею всё. На девчушку не гавкай, она из беды тебя вызволила. — Пусти!.. — бросил Гавриил хрипло, голосом севшим, ощущая на плече своём крепость руки козлоногого, от коей слабость во коленах возникла вдруг да голова закружилась муторно. — Да не со злом ведь к тебе я, — покачал головой Теофил, глядя на архистратига сверху вниз внимательно. — Ты мне по нраву и вовсе… Мне нет резона тебя обижать. — Я в перьях, ты о рогах, вот и резон наипервый… — взглянул Гавриил на него мрачно, затравленно, руками прикрываясь странно. — Да пусть к чёрту отправляются и рога эти, и перья, — хмыкнул козлоногий мирно. — Мы все под одной крышей шляемся. Э-эх, горемычный… Настрадалса ты, знамо. А ну! — обернулся он к друзьям решительно. — Утешаем товарища! Да тотчас и вняли приказу сему друзья рогатые, подоспели к Теофилу Саша, Черносмольный да Азазель улыбчивый, окружили Гавриила растерянного да и стиснули его в объятиях с козлоногим на пару, что прижал архистратига к себе надёжно, с любопытством глядя на белоснежные крыла. Опешил Гавриил знатно, пред собою таращась смятённо, — а затем зажмурился горько, устало, да и уткнулся лицом Теофилу во грудь бессильно. — Экая забава, — одобрил сие Теофил, огладив его по спине с улыбкою доброй. — Тебе развеяться надобно, передохнуть душою. Воно какая чернота вкруг зенок твоих. Будто помрёшь нынче и вовсе. Да ощутил он вдруг, как прижался к нему позади обширный некто, бесшумно подойдя да внезапно; а то отец Энрико объявился с улыбкою, объял руками толпу сию, приникнув к Теофилу с усладою на беззаботном лике, глаза прикрыл мирно да ничего не сказал на взгляды растерянные, коими одарили товарищи его тотчас; покосился на него Теофил, да тоже ничего не смолвил, да так и стояла компания эта в тесноте объятий с минуту-иную, покамест не воспротивился Гавриил по итогу, воскликнув с раздражением смущённым да отстраниться попытавшись вон: — Ну хватит! Уразумел Теофил, разжал объятия, да остальные примеру его последовали, оставили архистратига в покое, во сторону отойдя немедля. Да тут же Маша подошла к архангелу молча, поглядела на него печально, робкая ныне, растерянная. Взглянул Гавриил на неё, оправляя футболку мрачно, нахмурился с досадою сдержанной да буркнул тихо, засунув руки в карманы спортивок: — Прости. Ты… не малявка. Я не хотел тебя обидеть. Улыбнулась Маша тотчас, подскочила к нему бодро да и обняла за талию нежно. Нахмурился Гавриил лишь пуще, отвернувшись, да засим, помедлив малость, руку правую из кармана выудил да и похлопал нескладно девчонку по голове в ответ, сим благодарность примирительно выразив. Да тем временем остальные товарищи подтянулись поближе, рядом встали, архистратига разглядывая; а тот, взгляд отвратив от Маши, что продолжала обниматься усердно, на них посмотрел молча, мрачно, на всякого взглянул персонально. Монашек Ваня, узрев на себе взгляд архангела великого Божиего, клониться зачем-то принялся бессчётное количество раз, крестом себя осеняя неистово; Папа Римский покосился на него растерянно, но ничего не сказал, на Гавриила посмотрел задумчиво, оправив шляпу да очки приспустив на нос; отец Закария за иерархом верховным стоял недовольно, руки скрестив на груди, поглядывал на архистратига с прищуром, настороженный какой-то, с тряпицей на лбу по-прежнему; Паймон дальше всех стоял, подле дромадера Бони с Бафою, за ногу верблюжью шерстистую придерживаясь да глядя на всех тоскливо; а Белиал всё таким же суровым выглядел, строгим, опираясь о посох тяжёлый да в стороне от компании будучи, — поднял он руку задумчиво, кулак разжал да на перстень златой взглянул молча, что бросил ему Бельфегор пред погибелью, будто всё уже знал наперёд. — Нам далее отправляться надобно, — подал голос шаман ровно, возложив перстень во всполох дыма чёрного. — А куда вы идёте? — немедля заинтересовалась Маша, не выпуская Гавриила из объятий крепких да обернувшись на архидемона бодро. — Куда надо. — Бросил Белиал кратко, сдержанно. — Тогда мы с вами! — решила девочка тотчас. — Мы? — нахмурился Гавриил, поглядев на неё сверху вниз. — Пошли, Панда! — взглянула Маша на него с улыбкою, задрав голову. — Так интересно! Ты боишься? Не бойся! Вон, это рогатый дядя из троллейбуса! — кивнула она во сторону Теофила, что рядом стоял да глядел на них с интересом добрым. — Я его знаю, он смешной и хороший! — Н-да-а, и впрямь мир тесен, как в народе молвят! — усмехнулся Теофил дружелюбно, разглядывая сию парочку да засунув руки в карманы шорт. — И если что, то он тебя защитит! — добавила Маша уверенно. — Я сам могу за себя постоять, — буркнул Гавриил с раздражением. — Какой же ты вредный, Панда! Ну пошли! Пошли! Пошли! Пошли! — да со словами этими запрыгала девчонка на месте настырно, объятий не разжимая по-прежнему да сотрясая архистратига неистово; вскинул руки Гавриил с досадою, разозлённый тряскою этой, крылами вздрогнул, глядя на Машу хмуро да на ногах удержаться силясь, рявкнул: — Да пошли, твою мать! — Ура-а! — обрадовалась девочка, разжала объятия крепкие, закружилась на месте самолётиком юрким. Усмехнулся Гавриил сдержанно, футболку оправив да наблюдая восторг сей искренний, сказал затем куда более мирно: — Трубу-то отдай. — А! — опомнилась Маша немедля, рюкзачок стянула с плеч, из коего всё время это мундштук трубный торчал явственно; выудила девочка инструмент музыкальный из недр портфельчика, Гавриилу вручила засим, что взял трубу в руку задумчиво, окинув её взглядом хмурым. Да вострубить бы тотчас и впрямь!.. Воинство сбирать ни к чему, — но прежде воинства ангельского, прежде прочих возможных личностей, на глас трубный шелест крыл конкретных послышится, и низойдёт немедля с Небес великих Михаил златоглазый, со всех концов мира исправно всякий раз слышащий громовой, основательный, мощный зов трубы злато-бронзовой во руках Гавриила мрачного. Вострубить бы… Да только с каким же резоном? Что сказать архангелу строгому, когда спросит тот, по коей причине трубит инструмент глашатая? Не скажешь ведь напрямик да в открытую… что затем вострубил… чтоб увидеться. — Панда? Опомнился Гавриил, взглянул на Машу растерянную, что глядела на него встревоженно, неладное почувствовав чутко, — да затем и отправил трубу во вспышку света яркого, ничего не сказал, нахмурившись. — Мы тоже с вами, козлёнок мой, — заслышал Теофил глас Энрико мирный; повернулся козлоногий к преподобному удивлённо, что стоял от него по руку правую, а Папа Римский поднял брови тут же, усмехнулся по-доброму, ровно: — Деловой, а! Когда это мы порешили? У нас же цель иная имеется! — Да сгинула цель куда-то, — поглядел на него отец Энрико спокойно, с улыбкой привычною. — Мы же досюда стремились, ибо здесь запримечена была активность наибольшая. А ныне нет её, канула. Но может, просторы иные нам обнаружить её помогут? — Это ты спецом говоришь, ибо с козлом своим хошь отправиться, я в курсе, ты меня не дури. — А ты в Ватикан обратно хочешь, Преосвященный? Ни с чем? Призадумался Папа, нахмурившись, ибо резонно звучали слова сии, обоснованно; да затем и махнул рукою: — А, что с тебя взять! Пущай так и будет. — Ну и ну, сердешные! — покачал головой Теофил, оглядев товарищей всех взглядом растерянным. — Орава же ныне целая! А ну… — он вскинул руку да считать каждого принялся, пальцем поочерёдно указывая. — Раз, два, три, четыре, пять, шесть, сем, осемь, девять, десять… Тихо! Не ворохайтесь, сбился! — Четырнадцать, родной, — улыбнулся ему отец Энрико. — Так веселее! — встряла Маша, вновь на месте запрыгав бодро да придерживаясь за лямки портфельчика, что на плечи обратно накинула. — Здорово! Сколько друзей новых! У меня никогда столько не было! — А сколь было? — осведомился Теофил участливо. — Нисколько! — ответила девочка весело. — Пока Панда под поезд не кинулся! Козлоногий удивился изрядно, на Гавриила поглядел с любопытством во взгляде, а тот хмыкнул да отвернулся с досадою. — Я не кидался, — буркнул он мрачно. — Просто отойти не счёл нужным. — Высокий дядя уходит! — указала вдруг Маша пальчиком куда-то во сторону; и завидели все, что Белиал суровый идёт молчаливо прочь, держа во руке посох тяжёлый наковальнею к низу. Теофил хохотнул весело, махнул всем рукою, за ним немедля направившись: — Замучили мы горемычного! Ну айда, коли так! Не отставайте, товарищ не будет ждать! Да и устремилась компания сия обширная вслед за ними двоими неспешно, окрест поглядывая, друг на друга да на небо вечернее, что всё темнее становилось с минутою всякой, ибо ночь надвигалась на город; Гавриил же ко всем присоединился не сразу, постоял малость, засунув руки в карманы спортивок да наблюдая за товарищами мрачно, да Маша засим подошла к нему мирно, склонила голову на бок с улыбкою доброй, вздрогнув красными обширными бантиками, — и хмыкнул архистратиг в ответ на приглашение сие безмолвное, поёжился малость, но вряд ли от хлада, хоть и стоял без пальто ныне, да и последовал за девочкой молча, шаркая шлёпанцами по каменной дороге площади.