Тлеющий Ад 6: Выгорающий Рай. Девочка с красными бантиками.

Каждый человек, которого ты встречаешь, сражается в битве о которой ты не знаешь ничего… Будь вежлив. Всегда ©.

Долго шла компания сия разношёрстная во главе с Белиалом статным по граду Парижу вечернему, озарённому фонарями уличными; да засим на железную дорогу заброшенную привёл шаман суровый товарищей, на ту, что уже знакома была Гавриилу. Вдоль рельсов пошли все молча, поминутно перебрасываясь друг с другом фразами краткими, да особливо и не вели разговоров никоих, ибо устали изрядно, хоть и не подавали виду. Гавриил позади всех шёл отдельным, подрагивая в такт шагам белоснежными пернатыми крылами да руки засунув в карманы спортивок, порою взгляды на себе ловил, когда оборачивался кто-либо тихо, с любопытством посматривая на архангела Божиего, столь диковинного взгляду земных. Да в моменты таковые взор отводил Гавриил прочь, вид делая, будто не замечает интереса этого, наблюдал, как скачет весело чуть впереди Маша бодрая, придерживаясь за лямки портфельчика. А вскоре во тоннель чёрный вошла сия компания за Белиалом мрачным, и заслышал Гавриил стук гулкий, три раза оземь, — то шаман на ходу посохом тяжёлым стукнул, не остановившись ни на миг, неразличимый в темноте кромешной для взгляда архистратига. Да в итоге вышли товарищи из тоннеля жуткого, и узрел Гавриил, оглядевшись, что во лесу они ныне некоем, не в Париже и вовсе, тёмен лес, чернеет елями да древами лиственными, а тоннеля чёрного позади да будто и не бывало вовек. — Далеко путь-то держим? — осведомился Папа Римский, кутаясь в ворот плаща плотного да перешагивая чрез травянистые кочки. — Да, — ответил Белиал кратко. — Ночь на дворе, не видать ни черта! — Ну кому как, — усмехнулся Теофил бодро, наблюдая, как стремится верховный иерарх не навернуться о корягу али ямку, коих не видно ему во траве тёмной. — Усталость верх берёт, господины, — подал голос монашек Ваня, следуя за Папой внимательно да, на удивление, ловко ориентируясь во темноте местной. — Передохнуть бы, с позволения вашего! — Чёртовы кусты!.. — ругался отец Закария, продираясь сквозь заросли некие по левую руку от Папы Римского. — Понасажали!.. — Один утренний час стоит двух вечерних, — возвестил Азазель с улыбкою, шествуя заложив руки за спину. — Да кто с вечера плачет — по утру засмеётся. — Вот, золотые слова! — воздел палец к небесам Папа, покосившись на Калифу с интересом растерянным. — Это у вас сборник пословиц ходячий? — вопросил он с усмешкою, взглянув на Теофила засим. — Впрочем, дело известное! Морда-то, того, восточная. У вас, я слыхал, в цене эти присказки, — вновь обратился он к Азазелю. — А ну, сказани ещё! — Не гляди на лицо, гляди на обычай, — ответил Калифа, посмотрев любопытно на иерарха верховного. — Ибо имя своё всяк знает, а в лицо себя никто не помнит. — Складно, — усмехнулся Папа, кивнув с одобрением. — А ты ж мусульманин? — У меня нет религии, — склонил голову Азазель снисходительно. — Как и у Бога, — добавил он, улыбнувшись с прищуром тёплым. — А в самом деле, сердешный, давай передышку! — окликнул Теофил Белиала сурового. — Денёк непростой миновал! Пущай отдохнут товарищи! Не ответил поначалу шаман, обернувшись чуть, а затем вздохнул едва слышно да и остановился, повернулся к компании. — До утра извольте выспаться, — сказал он ровно, окинув всех взором строгим. — Иначе без вас уйду далее. На том и порешили. Разлеглись товарищи во чащобе сей да меж древами, прямиком на траве ухабистой, рассредоточились образом разным: Белиал отошёл подалее, у ствола древа мощного сел, прислонившись спиною да отложив во траву свой посох; Папа Римский в низинку завалился на бок, закутался во плащ пошибче да шляпу под голову сунул заместо подушки; монашек Ваня подле него пристроился, поглядывая на понтифика с интересом робким, на спину лёг, прижав ко груди котомку, в небосвод великий глядеть принялся, темнеющий за древесными кронами; отец Закария пропал куда-то, во кустах ближних скрылся сердито, дабы там обосноваться гордо, Азазель же ко древу напротив Папы сел, невдалеке, запрокинул голову ко стволу жёсткому, глядя на иерарха верховного с прищуром хитрым, мирным; а тот взгляд-то сей заприметил, поначалу уж спать собравшийся, совместно со шляпою локоть подложив под голову, да передумал тотчас, вопросил у архидемона нечто, — да и начали они разговор основательный, невесть по какой и причине, вполголоса говорить старались, дабы другим не мешать особливо, и занимали Папу Римского знатно манеры Калифы улыбчивого, театральные, экспрессивные, богатые на чувства да эпитеты; с интересом смотрел он, на боку лёжа, как вещает Азазель нечто, руками поводя то отрывисто, то плавно, лукавый да по-актёрски чувственный, и многое у него вопрошал Папа, о веках минувших, о настоящем, об укладах да верованиях, о тонкостях быта восточного, а в итоге и вовсе Небесного; монашек Ваня же из-за Папы высунулся, приподнявшись на локте растерянно, да поначалу нахмурился, узрев интерес понтифика, но после и сам в разговор втянулся, рассуждая совместно с Калифой. Паймон поодаль от них лёг, ко дромадеру Боне шерстистому, что на траве расположился спокойно да предоставил мэру свой бок, к коему прислонился архидемон одиноко да зябко, зарывшись в шерсть мягкую горестно, да мечтать принялся об утраченных химерах-блудницах, о наслажденьях несметных блудилища «Moulin Noir», коих лишили его столь неучтиво, за шкирку схватив беспардонно да за собой увлекая прочь. Теофил, Черносмольный да Саша с Бафою легли правее всех, близ древа иного, и напряглись девушка да Хозяин болот изрядно, когда рядом с козлоногим отец Энрико опустился наземь, лёг, обняв его со спины спокойно, нахмурившегося неловко тотчас. А Маша тем временем спокойной ночи желать всем затеяла, к каждому подходила она персонально, обнимая чутко да улыбаясь всем дружелюбно, радостно. — А я вас по интернету видела! — похвасталась она Папе Римскому, обняв его за плечи прежде, приподнявшегося на локте с интересом. — Только там ничего не понять было, вы на другом языке говорили! — Я множество языков ведаю, — ухмыльнулся Папа в ответ. — И что ж ты видела? — Как вы палкой с крестом поколотили из толпы кого-то! — поведала девочка бодро. — Когда на машине ехали через толпу с папараццами! Кашлянул Папа Римский неловко, монашек Ваня же засмеялся с укором лёгким: — Боже мой, отче! Да за что же? — Этот писака шибко близко вылез, — ответил верховный иерарх хмуро. — Да в жестокости обвинять меня принялся. Засим, к Теофилу направилась Маша вприпрыжку, обняла и его, чуть привставшего, пожелала: — Спокойной ночи, рогатый дядя из троллейбуса! — И тебе не хворать, — улыбнулся Теофил в ответ, похлопав её по спине. — А как тебя зовут? Ведь я не спросила! — Теофил я, вестимо! — А я Маша! — Да уж помню, — усмехнулся козлоногий, взглянув на девчушку добродушно, когда отошла та на шаг, заложив руки за спину. — У остальных я имена уже выяснила! — поведала Маша, руками раскинув, поинтересовалась засим, переведя взгляд любопытный на отца Энрико, что обнимал Теофила по-прежнему, с ним рядом сидя да с улыбкою глядя на девочку: — А вы что, вместе? Так интересно! Мама говорила, что презирает и ненавидит людей, которые одного пола и при этом встречаются! Так странно! Мне кажется, это какие-то глупости, ну то, когда кто-то думает про это так же, как моя мама! Ведь хорошо же, когда люди любят друг друга! Зачем за любовь ненавидеть? — Ты очень умна, — кивнул отец Энрико дружелюбно. — Спасибо! — поклонилась Маша деловито, чинно, коснувшись юбчонки длинной. Обернулись они втроём затем, заслышав шорох травы неподалёку, да узрели, как прошёл Гавриил понурый ко древу соседнему, отстоящему от прочих порядочно, потоптался там задумчиво, да засим на траву улёгся, на бок, спиною к товарищам прочим. — Эй, пернатый! — окликнул Теофил его участливо, мирно. Архистратиг дёрнул крылом недовольно, не обернулся, локоть положив под голову, буркнул затем глухо: — Чё? — Иди ты к нам! — предложил козлоногий по-дружески; остальные отвлеклись от разговоров да мыслей, поглядели на архангела молча, с интересом растерянным. — Чего там одиноким будешь? — добавил Теофил тем временем. — Чай, ещё шибче тоска разгуляется, коль в одиночестве её привечаешь! Не ответил Гавриил на предложение это, скучковался лишь пуще да крылом с головою закрылся, ноги поджав да руки скрестив на груди. — Экий, — вздохнул Теофил сочувственно, глядя на сие одиночество зябкое. — Не хочет слухать. А ну, — посмотрел он на Машу затем. — Твой ведь друг-то. Поди к нему, скрась кручину. Кивнула Маша уверенно да и поскакала к Гавриилу бодро. Вздохнул и Гавриил тем временем, глядя пред собою печально, мрачно, да закрывшись от мира всего крылом оперенным; но лежал в одиночестве этом недолго, вспоминая минувшее, ибо коснулась вдруг крыла его ручка настойчивая, и лик Маши улыбчивой показался вдруг, под крыло девчушка подлезла резво, легла с архистратигом рядом, в близи тесной да лицом к лицу. Смутился Гавриил тотчас, воззрившись на неё удивлённо, отстранился чуть, но не шибко, всё так же лежать остался; а Маша поудобней устроилась, сложила ручки пред собой на земле, на друга глядя приветливо, мирно, молвила тихо засим: — Тут уютно! У тебя такие классные крылья! Как будто в палатке лежим! И тепло… Ты когда-нибудь ходил в поход? Гавриил помотал головой отрицательно, то отводя взгляд понурый, то на Машу устремляя вновь. — Я с классом ходила! — поведала девочка, разглядывая оперение белое сверху. — Было здорово! Но всё равно не так, как сейчас! Нам учительница ничего не разрешала делать, даже костёр сама разжигала да орала только, когда мы бегать начинали вокруг! А когда ночь наступила, загнала нас по палаткам! Я с девочками была в одной! Страшилки им пыталась рассказывать, но они ругались и подушкой меня колотили! Но я всё равно рассказала! Они очень боялись, смешно в одеяла кутались! Потом мы спали. А утром оказалось, что Ваня пропал. Это мальчик у нас такой был в классе. Потом много чего было, полиция даже… Его в болоте нашли утонувшим. Гавриил поглядел на Машу дико, с недоумением сдержанным, хмыкнул, ничего не сказал. — А ещё меня тогда клещ кусил, — продолжила Маша невозмутимо, бодро. — И мне потом уколы ставили. А сейчас клещей нету, да? Архистратиг пожал плечами растерянно. — Ну ладно! Кстати, потом та учительница делась куда-то, у нас другая вести стала! А ты в школе хорошо учился? — У нас нет школ, — ответил Гавриил ровно. — Ого! — изумилась Маша. — Как это так?! — У нас наставники обучают отдельные, собирают по несколько подопечных себе в группу, и оценок не ставят никоих. — А почему? — Система оценок лишь в веке этак шестнадцатом возникла-то. Дурная выдумка. Детям бошки перекраивает знатно. С малолетства учит, что за любое действие оценка последует точно, аки смысл всей жизни сущей, и надобно похвалу заработать, «пятёрку» за всякую чушь, а иначе ты неугоден будешь, иначе ты негоден да плох. — Хм, в этом есть смысл… А что у вас вместо оценок было? — Ну… — Гавриил призадумался, хмыкнул. — Иногда нас пороли просто. — Господи, лучше уж пусть двойки ставят, чем так! — покачала головой Маша встревоженно. Гавриил усмехнулся, отвёл взгляд, ничего не ответил. С минуту-иную молчали они оба, укрытые крылом обширным да белым, и глядела Маша на Гавриила внимательно, как будто печально чуть да с задумчивостью в очах искренних; а после поближе подвинулась, вплотную совсем прилегла да и прижалась к архистратигу тесно, обвила его за плечи ручками. Смутился Гавриил лишь пуще, так и лежащий с руками скрещенными, но отстраниться не попытался, то ли оробев, то ли убоявшись обидеть. — Обними меня, Панда, — заслышал засим он тихое. Растерялся архистратиг, чувствуя под руками отчётливо, как колотится во груди сердце люто, сжимается болезненно, колко, сокровенностью момента скованное; помедлил он нерешительно, сражаясь отчаянно с робостью сердечной немыслимой, да после, с усилием неимоверным да тягостным, пошевелился да и обнял Машу в ответ, стан тоненький, девичий, хрупкий руками обвил дрожащими, вне себя от смущения дикого, а девчушка прижалась теснее да и молвила мирно: — Как же сердце у тебя колотится!.. Ты чего? Глупый!.. Это же просто объятия!.. — Знаешь… — ответил Гавриил хрипло, пред собою напряжённо глядя да дрожь во руках смирить силясь тщетно. — Для одних объятия и впрямь — проще некуда… А иным…будто прыгнуть со скалы меж рифов в бушующий простор океана. — Так же…страшно? — уразумела Маша. — Но почему? — Чёрт его разберёт… — прошептал архистратиг гласом севшим. — А я знаю!.. — сказала девочка вдруг. — Ты боишься пораниться, обнимая чужую душу! Ничего Гавриил не ответил, размышляя над словами сими, а Маша добавила тихо: — И открыться для тебя непросто. Я же вижу, что ты очень ранимый. Ты сильный и смелый… но одновременно с тонкой душою. Я не пораню тебя, не бойся!.. Панда? Ты в порядке? — она отстранилась чуть, взглянув на друга взволнованно, да и узрела в тот же миг поражённо, что вновь текут слёзы по щекам архистратига безмолвного, невесть по какой и причине. Прижалась тогда Маша к нему лишь пуще, обняла крепко да сильно, уткнувшись лицом ему в шею, прошептала сочувственно: — Не плачь, пожалуйста… Мы все за тебя волнуемся. И дядя рогатый из троллейбуса… Его, кстати, Теофил зовут!.. И Папа Римский, и друзья их… — Не ври, мелочь, — ответил Гавриил на это. — Им пох*й. Они видят меня от силы раз во второй. В этом мире всем друг на друга пох*й. На чувства друг друга, то есть. Это звериный мир, по законам зверей живущий. Ото всех нужно прятать душу, иначе изгадят её да порвут на части. — Но мне же не всё равно, — покачала головою Маша. — В мире много добрых людей! — Почему тогда за всю жизнь мою… я не увидел их ни единожды? — Наверное… — девчушка призадумалась малость. — Наверное это потому, что ты смотрел на злых всё время. А если всё время смотреть на плохое, то прекратишь замечать хорошее. Ведь я же… я же для тебя не плохая? — Не плохая, — ответил Гавриил спустя миг. — Не злая ведь? — Не злая. — А друзья твои? Что, разве тоже плохие и злые? — Нет… Не плохие и не злые… — Ну вот! Просто, знаешь… Все ведь живут, как умеют. И многие ранят других…потому что изранены сами. Знаешь… я думаю, в мире нет злых людей. Есть…несчастные. А ещё, конечно, глупые. Но мы же все живём, как умеем. И учимся жить всю жизнь. А ещё…мы одинаково чувствуем. Конечно, в степени разной… Но радуемся и грустим очень схоже. И все бываем и глупы, и несчастны, отчего злимся сильно и раним других. Замолчала Маша, видать, о чём-то усердно задумавшись, а Гавриил нахмурился сдержанно, размышляя всерьёз над услышанным, да опомнился тогда только, когда отстранилась девчушка малость, повыше подвинувшись, да лицо его огладила ручками нежно, прямиком во глаза посмотрев. Оробел архистратиг в который раз уж, в ответ на неё воззрившись дико, а Маша отёрла со щёк его слёзы да и молвила с улыбкою мирной: — У тебя глаза красивые очень. — Они же тёмные… — сказал Гавриил хрипло, моргнув. — И что? — не уразумела девочка, продолжая глядеть в его очи. — У всех глаза цвета разного! И это здорово. Представь, как было бы скучно, если бы у всех они были одинаковые! Да и вообще, цвет — это одно… Это только половинка того, о чём я. Я не знаю, как объяснить точно… Ну, у тебя душа через глаза твои смотрит. Как и у всех, конечно. И поэтому твои глаза красивые. Ты́ красивый, то есть. Понимаешь? — подняла Маша брови настойчиво, глас понизив. Гавриил кивнул в ответ сбивчиво, смущённый таковым откровением. — Хорошо, — одобрила девчушка серьёзно, кивнув за компанию с ним. — А теперь давай спать, ладно? Я очень устала, и ты тоже. Давай? — Давай, — согласился архистратиг растерянно. — Спокойной ночи, — улыбнулась девочка ласково да вновь обняла его за плечи, прижалась к нему тесно да близко, уткнувшись лицом во грудь. — С-спокойной ночи… — ответил Гавриил тихо, обнимая Машу в ответ да пред собою глядя во смятении лютом. — Так интересно, что у тебя такой грубый голос… — добавила Маша засим. — Но такое нежное сердце. — Нифига оно не нежное… — Нежное! Но не слабое, а в том смысле, что чуткое! И с богатым внутренним миром. Это здорово. Мой лучший друг — великий архангел!.. Я бы очень посмотреть хотела… как ты врагов рассекаешь мечом, одетый в доспехи! Кровища хлещет, а меч сверкает, влево, вправо!.. Гавриил усмехнулся невольно, заслышав таковые эпитеты. — Это очень здорово… — Маша зевнула сонно, глаза закрыв в объятьях архистратига. — Ты очень крутой. А ещё очень…тёплый… Да более не сказала девчушка ни слова, и уразумел Гавриил, что заснула она попросту, утомлённая да уставшая напрочь.

***

Лабиринтами закрученными, Да путями неизученными, Переулками немыслимыми, Чтоб никто тебя не выследил. Так беги уж хоть на согнутых Ты животное особенное, К дикой жизни приспособленное В развороченном раю. © Пикник — В развороченном раю.

Заснувший вскоре подле отца Энрико во чащобе лесной да средь дерев ночных, проснулся Теофил в лесу знакомом да летнем, как то и происходило обычно; да мало того, прямиком возле хижины отчего-то он оказался ныне, с земли поднялся неспешно, отряхнулся, взглянув на дверь, — и только лишь собрался ко двери сей устремиться задумчиво, как заслышал вдруг неожиданное: — Знакомые места… Обмер Теофил люто, услышав глас роковой да бархатный, обернулся разом — да и узрел отца Энрико внезапного, стоял он шагах в пяти, осматриваясь с улыбкою мирной, да на возлюбленного поглядел засим, оправляя сутану чёрную. — Ты… Как… — опешил Теофил напрочь, на шаг отошёл, таращась на него поражённо. — С тобою захотелось отправиться, — пожал плечами преподобный легко. — Захотелось?! Чего?! Уходи! — козлоногий взмахнул руками с тревогою, подавшись к священнику быстро, в плечо его пихать грубо принялся, с места устремившись сдвинуть. — Уходи, дурной! Пошёл вон! Ну же! — Ну козлёнок мой, — нахмурился отец Энрико строго, покамест толкал Теофил его прочь. — Чего же столь неучтив ты ныне? — Тео! — заслышал вдруг козлоногий глас девичий, обмер пуще, обернулся резко. А то Фэсска из хижины выскочила, почувствовав приход возлюбленного, весёлая вышла, улыбчивая, — да и замерла на месте разом, вытаращившись, ушки прижала лисьи, оробев да испуганно отшатнувшись на шаг, ибо тотчас узрела экзорциста седого, того самого ведь, что запытал её с иными до смерти. — Фэсска!.. — подался к ней Теофил, да остановился растерянно, горестно. — Добрый день, — расплылся в улыбке отец Энрико, склонив голову вежливо да глядя на нимфу застывшую. Та ничего на сие не ответила, перепуганная, отчаянная, дикая, всё стояла на месте, пригнувшись чуть да руки к груди прижимая, зверьком жалобным в ответ смотрела, распушив лисий хвост со страху. — Ты!.. — прошипела она в итоге, оказав клыки вострые да нос курносый сморщив горестно. — Козлёнок не виноват, не серчай на него, коли вдруг помыслишь дурное, — сказал преподобный мирно. — Я сам за ним увязался. — «Козлёнок»?.. — прошептала Фэсска отчаянно, взгляд дикий на Теофила перевела засим. А тот стоял во смятении лютом, и лица на нём, что называется, не было, в ответ на нимфу он таращился горько, с отчаянием во глазах выразительных, да и не ведал напрочь, как поступить ныне надобно, разумеющий чувства возлюбленной. — Ну полно, разве так привечают гостей? — осведомился отец Энрико да и направился прямиком в хижину, высокий, самоуверенный, статный, прошёл мимо Фэсски бедной, что взгляда с него не спускала всё, дверь раскрыл да и вошёл, нагнувшись, в недра хижинки мирной да летней. Отвратила Фэсска взгляд от двери распахнутой, на Теофила посмотрела засим. А тот по-прежнему не мог слова вымолвить, глядел на нимфу печально, скорбно. — П-пойдём… чай пить… Любимый… — проговорила девушка сбивчиво, вне себя от испуга да ужаса. Козлоногий кивнул кратко, горестно, да и пошли они вместе до хижины, молчаливые, разбитые, растерянные, вошли да закрыли дверь. Очутившись во кухоньке маленькой, узрели Теофил да Фэсска, что расположился уж преподобный за столом по-хозяйски, на табурет сел чинно, разглядывая убранство местное. — Прелестный домик у вас, родные, — улыбнулся он вошедшим мирно. — Я зимою той его заприметил. Да не бывал внутри, конечно. Не знал, что ваш он. Прошла Фэсска молча мимо, взяла с печи чайник старенький, чашки аккуратные захватила попутно, на столе их расставила, кипяток налила в каждую, да заварки засим добавила, что на столе была во чайнике махоньком. Теофил подле Энрико опустился на табурет иной, дабы не пришлось сюда нимфе садиться, пред собою устремил взгляд потерянный, на столешницу старую. — Да неужто и впрямь апельсиновый? — осведомился экзорцист с улыбкою, взяв чашку чинно да вкусив аромата душистого. Фэсска столик обошла тем временем, там села робко, напротив, на подоконник низкий, ибо не было здесь более стульев. — Что ж молчите-то вы всё? — вопросил отец Энрико иное, взглянув на парочку с интересом пристальным да ногу на ногу возложив спокойно. — А чего те сказать надобно?.. — подал голос Теофил ровно, понемногу отходя от ступора. — Лучше сам отвечай… На кой ты сюда заявился… — О, вы мыслите, будто дурное я соделать жажду? — склонил голову преподобный на бок. — Уверяю!.. И мысли не было! А барышня ведает… — перевёл он взгляд на Фэсску, — …что это я организовал вам раёк сей? Не ответила нимфа, лишь нахмурилась чуть, ибо не знала об этом прежде. — Дабы могли вы безбедно видеться. — Добавил экзорцист с улыбкою. — Благодарности уже были сказаны, — буркнул Теофил мрачно. — Да что мне благодарности, милый? Нет, не о них я вовсе! Я лишь хочу… подружиться! — Замолчи, крест носящий, — проговорила Фэсска тихо, без эмоции всякой, потерянно пред собою глядя. — Не пришлось бы разбитое склеивать, коль бы ни было оно разбито. Склеить его возможно…но навеки останутся швы. — За швы прошу прощения искренно, — хмыкнул отец Энрико мирно, отпив чаю из аккуратной чашечки. — Поди вон. — Молвил Теофил сурово. — Ну как же можно, родной! Мы чаю ещё не попили! — В другом месте чаи гонять будешь. — Тогда похвастайтесь, чем богаты, — решил экзорцист с улыбкою, поднявшись из-за стола неспешно, в коридор направился, рассматривая убранство окрестное. — Любопытно узнать ведь, как живёт без меня мой козлёнок! Вышли из-за стола и Теофил с Фэсской, за ним прошли во спаленку тесную, в коей кровать лишь одна стояла, комод да стульев неких парочка. — Прелестно, — оценил отец Энрико, расхаживая по-хозяйски во комнатке сей да осматривая её любопытно. — Пошёл вон. — Сказал Теофил грубо, взгляд воздев на священника наглого; близ проёма дверного остановился он с Фэсскою, прежде нимфы встав с угрозою во взгляде серьёзном. — Отчего же? — вопросил преподобный беспечно. — Кончай стращать мою женщину, гнида. — Ответил козлоногий мрачно, закрывая собою Фэсску скорбную. — Да разве же стращаю, родной? Я с миром к вам ныне да с дружбою! — Не упала нам такая дружба. Уговор был таков: день — с тобой, ночь же — с нимфой. Не мешай день с ночью в одно, папаша. Ни черта благого не выйдет. — Я рискну, — улыбнулся отец Энрико возлюбленному. — Убирайся. Из этого. Дома. — Произнёс Теофил угрожающе, выступая вперёд медленно, мрачно. — Нет, любимый. Я никуда не уйду. И бросился тотчас Теофил на отца Энрико люто, сверкнув пламенем гневным в очах выразительных, страшных; а преподобный усмехнулся беспечно да и ответил на злобу сию, замахнувшись кулаком немедля. Завизжала Фэсска бедная, к стене отшатнувшись испуганно да ладони к устам прижимая, когда сцепились полюбовники во драке яростной, грохот страшный воцарив во спаленке; ко стенам друг друга толкали они, то за одёжу хватая, то кулаком целясь в лик непосредственно, комод ветхий обрушили, навалившись на него в неистовстве, — да изловчился засим отец Энрико уверенный, на кровать повалил Теофила, и ничего тот в ответ не успел предпринять, ибо клинок-распятие из рукава сутаны чёрной выскочил, прижал седой священник лезвие вострое к горлу возлюбленного, так, что сребром оно вмиг обожгло. Оскалился Теофил от боли, схватив экзорциста за руки, воззрился на него с тревогою злой во взгляде, разумея, что во брани сей проиграл явственно; отец Энрико же улыбнулся мирно, любуясь любимым ликом, да тотчас крик Фэсски раздался жалобный: — Не надо! Не надо, прошу! — подалась нимфа ко кровати испуганно, со слезами на глазах отчаянных. — Помилуй, сжалься! — Молчи! — рявкнул на неё Теофил, и затихла Фэсска послушно, остановилась, попятившись робко да ушки прижав к голове. — Да пусть молит, пусть! — улыбался отец Энрико, глядя на козлоногого жадно да клинок в его горло вдавливая. — Ведаешь ли, есть на свете те, кому это делать предписано. — Чего?.. — не уразумел Теофил, противясь слабо да прямиком во глаза ему глядя, в очи стальные да светлые, с огоньком знакомым, пронзительным. — Интересы твои любопытны мне да дороги, — объяснил преподобный снисходительно, нежно. — Однако что ты нашёл в ней? — он кивнул во сторону Фэсски оробевшей да обмершей. — Где в ней сила? Где харизма да стать? Где то, за что полюбить возможно? — Ты дурной али что?.. — опешил Теофил от утверждений этаких. — Любят… Да за всякое любят! Обобща, личность целую!.. — Но разве она меня лучше во глазах твоих? — осведомился отец Энрико настойчиво. — Что с ней у тебя есть общего? Девчонка незрелая, что лишь веселиться и может! Ни отпора дать, ни защитить, ни отстоять во брани! Ничего из того не способна! Уют да покой тебе нужен? Во домишке средь лета вечного? О, козлёнок мой, но ты ведь уже из этого вырос! Далече вперёд ушёл, покорять да властвовать, жить движеньем, борьбой непокорною! Огонёк негасимый да пылкий, представь, что не стало вдруг мира иного, и в доме этом ты зажил жизнью уютной, в бытовухе со своей девкой на пару! Не смей твердить, будто от жизни этакой ты на день второй же не взвоешь! Не ответил Теофил поначалу, дыша тяжко да глядя на преподобного растерянно, горестно, ибо разумел превосходно, что прав ныне седой священник, пусть и признать этого не желалось напрочь, — да затем вдруг и иное уразумел, поднял брови: — Чёрт бы тебя побрал, папаша! Ревнуешь, что ли?! Усмехнулся отец Энрико, промолчал на вопрос сей. — Да токмо на себя взгляни прежде, — нахмурился козлоногий сердито. — Не ты ль меня в бытовухе держал? До договора нашего. — Иного не было выхода, — пожал плечами седой священник. — А ныне мы вон как решили всё складно! — Коли складно… — Теофил воспротивился снова, оттолкнуть экзорциста силясь, — …Кончай мне клинком угрожать! — Но ты красив под клинком непомерно… — произнёс отец Энрико в полголоса, глядя на возлюбленного пристально, взглядом мутным отныне, странным. Да и уразумел козлоногий взгляд сей мигом, обмер в ужасе, но засим отпихиваться принялся пуще, запаниковав малость, вдавленный во кровать преподобным, взглянул на Фэсску дико, что у проёма дверного сжалась, руки ко груди прижимая да глядя на любимого отчаянно, горестно. — Беги! Прочь! — рявкнул Теофил ей, рукою махнув встревоженно. Попятилась нимфа чуть, не спуская с него взгляда скорбного да наблюдая, как припал отец Энрико к шее его поцелуем страстным, стиснув в объятиях грубых да гладя с вожделением жадным. Зажмурился Теофил горько, упёршись руками во плечи священника сильного, бросил в сердцах, настойчиво: — Ну! И послушалась Фэсска в итоге, шмыгнула из спальни печально, но из дому, однако, не выбежала, — на кухне схоронилась зачем-то, в уголок меж стеною да печью кинулась, прямиком пред покинутой спальней, забилась туда, на полу сев да коленки подтянув к себе робко, обхватила себя ручками за плечи отчаянно да и слушала отныне, ушки прижав к голове, шум страсти из соседней комнаты, глядела пред собою потерянно, с ужасом во глазах печальных, из коих слёзы текли по щекам, — всё слышала, вне себя от сердечной муки, всякий стон из уст возлюбленного, экзорцистом жестоким мучимого, да вздрагивала всякий раз, когда стук спинки кроватной раздавался порою гулко помимо скрипа кровати жуткого. …Да опомнилась Фэсска тогда лишь, когда спустя время некое отец Энрико прошёл во кухоньку, в сутане, распахнутой настежь, власы белые на ходу он пригладил с улыбкою, ко столику подойдя неспешно, и следила нимфа за ним взором молчаливым, диким, из уголка своего меж стеной да печкою; ни слова не молвив девушке, взял преподобный чашку чая со столика, пригубил, опёршись рукой о столешницу, — но не стала Фэсска ждать дольше, сорвалась с места, вскочив нескладно да руками оттолкнувшись от пола, из кухоньки да в спальню бросилась, слёзы с глаз кулачками смахивая. Там Теофила узрела она тотчас, сидел козлоногий на кровати да с краю, опёршись о колена мохнатые да лицо закрыв ладонями горестно, лишь во рубашке был ныне расстёгнутой, растрёпанный, печальный, тихий. — Тео… Тео!.. — кинулась к нему нимфа заплаканная, припала пред ним на колена, ручками по ноге огладила, в лицо прямиком ему глядя. Не сразу откликнулся Теофил бедный, страшащийся взглянуть в очи девичьи, ибо знал наперёд, что узрит в них боль немыслимую, от вида коей тотчас жить не захочется; но засим отнял ладони от лика медленно, очки на нос вернув, доселе на лоб рогатый надвинутые, посмотрел на Фэсску безмолвно, настороженно будто, с горем в очах выразительных. А тем временем отец Энрико из кухни вернулся, остановился в проёме дверном, опершись плечом о косяк небрежно, да тоже молчаливым остался, глядя на парочку сию с любопытной улыбкою да попивая чай из чашечки белой. — Да как же так это?.. — покачала головою Фэсска, наглаживая возлюбленного по колену утешения ради. — Да разве так оно бывает и вовсе?.. За что же нам с тобой такое, милый?.. За грехи-то какие?.. Хмыкнул отец Энрико с усмешкою мирной, и обернулась на него нимфа, ощетинилась вся, носик сморщив да ушки к голове прижимая. — Поганое племя!.. — прошипела она, клыки скаля аккуратные, вострые, да слезами горькими на пол капая. — Только и можете рушить!.. За что ты в семью нашу влез?.. Чем тебе помешали мы?.. — В семью! — усмехнулся преподобный насмешливо. — Козлёнок жизни ещё не знал тогда, мира целого, а тебя уж подхватить умудрился. Он иной уже, девка. Не тот, что в года те далёкие. Я раскрыться ему помог. А ты б и дале душила уютом. Зарычала Фэсска глухо, глядя на священника враждебно да горестно, на Теофила посмотрела засим. — Скажи что-то! — воскликнула она печально. — Не молчи! Доколе терпеть нам его издёвки?!.. Отвернулся Теофил, взгляд отвёл, опираясь локтями о колена устало, да вроде бы и хотел ответить, но не нашёл слов, вздохнул лишь тягостно. — Козлёнок мой, — окликнул его отец Энрико мирно. Нахмурился козлоногий, помедлил малость, а затем повернулся ко священнику, не взглянув на Фэсску расстроенную, поглядел на него понуро. — Ты ведь любишь папочку больше? — вопросил экзорцист с улыбкою. — Тео!.. — тотчас встряла Фэсска взволнованно, за руки схватила возлюбленного, во глаза ему глядя отчаянно. — Ты же любишь меня? Не его?.. Опустил взгляд Теофил, ни на кого не глядя более да ощущая на себе взгляды внимательные, ответа различного жаждущие, но ни на один из вопросов сих не мог он ответить и вовсе, растерянный, в думах тяжких запутавшийся, а посему в тишину гробовую погрузилась спаленка тесная, тишь давящая окрест воцарилась. Да спустя минуту-иную заслышал козлоногий плач девичий, но взгляду не поднял, — напротив, зажмурился скорбно, не в силах взглянуть на возлюбленную, что осела на коленах бессильно, закрыв ладонями прелестное личико, опустила рогатую голову да зарыдала отчаянно, тихо. — Нам надобно… — подал голос Теофил в итоге мрачно, слушая рыдания эти, — …жить научиться с этим. Чего слёзы лить теперича… Знать, вам двоим я судьбою назначен. Ты, папаша… — глянул козлоногий во сторону отца Энрико, да тотчас опустил взгляд обратно, — …Ревнивцем себя не оказывай. От тебя я никуда не денусь, на руке у меня зарок сей вырезан. А ты, рыжик… — обратился он к нимфе рыдающей, — … мне железно по сердцу. Не смей мыслить дурного. Ты моя на веки вечные, я избрал тебя сам. Отняла Фэсска ручки от лица заплаканного, на возлюбленного посмотрела печально. — Ты прав, милый… — кивнула она робко. — Знать, крест наш таков, ничего тут уже не попишешь… Но что же делать мы далее будем?.. — она покосилась несмело во сторону отца Энрико улыбчивого. — Нам ведь… жить как-то надобно дальше. Не во брани, а… — она склонила рогатую голову, зажмурив глаза горько, закончила тихо, гласом севшим: — …в мире. Помолчал Теофил малость, разбитый да поникший мрачно, а затем и ответил сбивчиво: — Пойдёмте… чай пить. Чего ещё тут поделаешь.

***

Я живу, чтобы стать хоть немного лучше себя самого. Я хочу лишь понять, что действительно нужно больше всего. Я дышу, потому что пока ещё верю, что достигну того, Что на линии жизни написано кровью, что мне суждено. © TEN TONN HAMMER — Познание

Открыл глаза Теофил, на спине во траве лесной лежащий, утро пасмурное узрел тотчас, прохладное какое-то малость, скосил засим взгляд налево, на отца Энрико поглядел безмолвно. Тот проснулся с ним единовременно, обнимающий козлоногого во сне да к себе прижимающий тесно, в ответ смотрел ныне с улыбкой привычною, на боку лёжа да локоть положив под голову. — Как ты соделать умудрился это?.. — вопросил Теофил тихо чрез время некоторое в тиши утренней. — Что, радость моя? — Как ты в сон мой залез, змеюка? — Сам не ведаю, — улыбнулся преподобный ласково. — Захотел шибко с тобою пойти да на это настроился. Чудесами земля наша полнится. Вздохнул Теофил тяжко, отвёл от него взгляд задумчивый, в небосвод устремил меж древесных крон. — Ну хорошо ведь посидели, правда? — заслышал он беззаботное; закрыл козлоногий глаза устало, горестно, ничего на сие не ответил, да поцелуй засим принял во щёку, нежный, крепкий да ласковый. Тем временем и Гавриил уж проснулся, особливо, впрочем, и не спавший за ночь сию, ибо пробуждался он часто, неспокоен был сон его да сновидения дурные грезились; открыл глаза архистратиг, по-прежнему на боку лежащий да крылом укрывающийся зябко, увидал, что Маши нет рядом ныне, да вздохнул оттого с облегчением, скучковался пуще, руки скрестив на груди, глядеть пред собою принялся задумчиво, печально да мрачно, с мукою во взгляде тяжёлом. А в мыслях его не было ныне места ничему иному, окромя событий минувших, во блудилище стрясшихся, и горело сердце нещадно, измученное болью да иными чувствами, да болело и далее без конца, ни на миг не унимая мучений; лежал Гавриил одиноко во траве лесной, в комочек под крылом великим сжавшись, а пред глазами его лик Бельфегора жестокого всё всплывал из памяти, багровея очами жуткими да с ухмылкою на устах лукавых; танец вспомнился вдруг некий, невесть когда и исполненный-то, ибо перемешались в уставшем разуме дни с ночами да порядок их верный: рукою левою взяв за талию тесно, а в правой же держа длань слабую, танцевал Бельфегор Гавриила в вальсе плавном, неспешном, в одной из многочисленных комнат да под музыку красоты немыслимой, во костюме своём был обыкновенно, солидный, статный, улыбающийся самоуверенно да сверху вниз взирающий пристально на пленника во руках своих; а Гавриил же раздет был, да лишь одна драпировка светлая была на нём ныне, чрез плечо да на поясе, нисходила до колен волнами, будто художник какой облёк аки натуру для картины собственной. Мутно пред глазами всё было, нечётко, лишь близость тесная отчётливо чувствовалась да руки мужеские, сильные, касанием жар дарующие; двигался Гавриил одурманенный во танце с Бельфегором лукавым, изгибаясь томно во руках его да взглядом мутным скользя окрест, а крыла обширные да белые в такт вальсу по воздуху плыли, то плавнее, то резче, вздымаясь велико да шурша оперением пышным; да порою на Бельфегора воздевал Гавриил взор измученный, и смотрел всё, печальный, уставший, слабый, то прикрывал веки в истоме тягостной, то вновь глядел во глаза багряные, что пожирали его взглядом пристальным, нечёткими пятнами горя в полумраке комнаты; а закрыв глаза снова, охнул Гавриил едва слышно, когда подался Бельфегор ближе да поцелуем жарким в шею его заломленную впился, целовал отныне жадно и шею, и плечи нагие да мягкие, танца не прекращая попутно, да услаждался трепетом кожи бледной, изгибом всяким да всяким вздохом, что срывался с уст Гавриила скорбного под ласками сими настойчивыми. Уткнулся Гавриил во траву хладную лицом горестно, зажмурившись да вспоминая всё далее, и страсть как хотелось разодрать себе грудную клетку до нутра самого, чтобы вырвать оттуда с кровью да с плотью сердце треклятое, от коего вряд ли ныне хоть что-то живое осталось да нетронутое, то самое сердце чёртово, что жизни не даёт никоей, что так болит, будто нет в мире ничего окромя боли и вовсе, будто в пору уж лечь да и помереть окончательно; да с сердцем сим совместно и тело болело измученное, обессиленное пытками множественными да объятиями роковыми, жаркими, движенье всякое с трудом давалось, да и синяки покамест не сгинули, под одёжей-то не было видно, но на руках бледных багровели по-прежнему, напоминали собой минувшее, слабость собственную, искалеченность духа да разума, что в один глас твердили не словом, но мукой сердечною: «Подле ног его твоё место, ты же хочешь сего всерьёз!..» Стиснул Гавриил себя руками лишь пуще, ощущая ликом хлад травы лесной, не шибко приятный, но свежестью леса пахнущий, — да так всё и лежал, измученный, будто никогда вовсе подыматься и не думая, лежал с сердцем горящим да пламенем боли повыжженным, едва ли живой от муки сей да мечтающий в сон провалиться так, чтоб боле никогда не проснуться. Но сном забыться ему не дали ныне, ибо шаги чьи-то неспешные заслышал Гавриил позади, травою лесной шуршащие да веточками малыми похрустывающие; немедля вскинул архистратиг крыло злобно, уразумев, что до него шаги сии движутся, обернулся дико, сев да во твердь земную руками упёршись, нож перочинный выхватил тотчас, руку вскинул резко, клинок явив сверкучий да вострый, — и очутилось острие уверенно прямиком пред Папой Римским внезапным, во грудь ему уставилось угрозою верной под взором Гавриила злобного. Остановился Папа разом, во плащ кутаясь, уставился на архистратига удивлённо да молча, ибо реакции таковой не ожидал напрочь, да произнёс засим спокойно, мрачно: — Ты чё? Я подошёл просто. — Зачем? — вопросил Гавриил грубо, снизу вверх на него глядя настороженно, враждебно, да руки не отводя с мечом. — Да это… Поболтать кой-о-чём. — Ответил верховный иерарх, взгляд опустил на острие, коснулся засим рукою металла хладного, отвратил от себя клинок да наземь сел пред архангелом тяжко, глядя на него внимательно. — О чём «болтать» ты со мной хочешь, церковник? — архистратиг посторонился чуть, не спуская с понтифика взгляда мрачного, меч возложил на траву подле себя да крыла великие разверз позади, за спиною, обширные оперением белым. Затаил дыхание малость Папа Римский невольно, взгляд воздев на красоту сию, наблюдал молча, как сложил Гавриил крыла засим, на весу держа боле, над землёю, и даже сложенными были они размеров внушительных, необычные видом своим для разуменья земного, и ведь на иконах да картинах всяческих стократно меньшими изображали их издревле, — впрочем, правдивость иконовых ликов и так вызывала сомнения, коль архангелы там одни да те же всякий раз меняли наружность, а однажды видал Папа таковую картину, где архистратиги известные двое на одно лицо были и вовсе, будто нет меж ними различий никоих окромя оружия да цвета одежд. — Думается мне… — сказал Папа в итоге с ухмылкою, — …когда б наружность твою на иконах малевали искренно, таковой, какая и есть… Распугал бы ты всех своей мордой. Усмехнулся Гавриил невесело, вряд ли оскорблённый сим заявлением всерьёз, однако не обрадованный точно. — Это к чему вообще сказано? — вопросил он недовольно, язвительно. — Поддеть меня хочешь, католик? — Нет, — нахмурился с недоумением Папа, у коего и в мыслях-то не было, что прозвучать сказанное аки грубость может. — Никоим образом… Чудной ты, вот что я в виду имею. И любопытно посему мне глазеть на тебя ныне воочию. Хмыкнул Гавриил, голову подняв да свысока взглянув, в который раз уста надменные скривил презрительно, меч вострый с травы поднял засим. — Как и в комнате той? — съязвил он недобро, сжав покрепче рукоять меча. — А может, чё ещё хошь окромя созерцания этого? Пошёл вон, не то без жалости всякой вспорю тебе глотку! — и со словами этими замахнулся всерьёз он, будто и впрямь порешив соделать обещанное; но перехватил Папа руку его тотчас за запястье, остановил уверенно, стиснув крепко да до боли и вовсе, покачал головой: — Ну чё ты, в самом деле? Отчего такой дикий? Замер Гавриил, воззрившись на руку Папы грубую, мужескую, перстнями златыми унизанную, ощутил захват сей сполна, — да и сбилось тотчас дыхание его отчего-то, участилось будто пред истерикой истинной, глядел архистратиг на длань иерарха верховного мутно, настороженно, горестно, дыша тяжко да справиться силясь с головою вскружившейся, произнёс едва слышно, хрипло: — Пусти. Нахмурился Папа Римский, не разумея реакций сих напрочь, но кулак не разжал покамест, на архангела глядя задумчиво, на поведение его престранное да на вид разбитый, жалобный, молвил: — Дак ты не грози мне расправой, тогда и хватать не буду. — Пусти, — будто и вовсе не расслышал слов этих Гавриил, всё таращась на руку понтифика, и увидал Папа с недоумением сдержанным, как подрагивает рука архистратига мелко, сотрясая сим меч сверкучий. Да и отпустил тогда Папа Римский Гавриила немедля, от греха подальше, как оно говорится в народе; а тот отпрянул лишь пуще далее, с земли не подымаясь покамест, крылом закрылся невольно, отвернулся, сжавшись, пред собой глядеть мрачно принялся, дрожа нездорово да обнимая меч вострый руками обеими, прижав к себе тесно. — Ну ты чё? — вновь вопросил Папа, напрочь с толку сбитый. — Я ж ничё и не сделал-то!.. — Не разумеешь ты тонкости душ живых, — раздался вдруг глас Теофила; обернулся иерарх верховный, на козлоногого поглядел хмуро, что сел тем временем, ото сна потянувшись со вздохом, да покамест не шибко весёлым выглядел, озабоченный тем, что стряслось в невеликой хижинке средь леса летнего. Отец Энрико приподнялся следом, сел подле, глядя на возлюбленного ласково да пригладив седые волосы. — Отстань от горемычного покамест, — добавил Теофил, взглянув на Папу в ответ да опёршись локтями о колена мохнатые. — Не видишь али что? Не в духе он да и не в уме сполна опосля плена минувшего. — Ты давай там, с любовничком обжимайся в сторонке, — махнул на него рукой Папа Римский, оборотившись к Гавриилу вновь. — А не встревай в разговор наш. — Чудак-человек! — усмехнулся Теофил невесело, покачав головою рогатой. — Да будто говорить с тобой он пожелает, ежели ты его, болезного, хватаешь так, будто врагом к нему суёшься, а не другом? — Знаток, в п*зду, — бросил Гавриил злобно, взглянув на козлоногого из-за крыла да из-под чёлки растрёпанной. — С рогами-то во лбу… — А чего? — нахмурился Теофил тотчас сурово, напрягся, внимательно глядя на архистратига. — Не притворяйся чутким, Инкуб, — тот отвернулся снова, пред собою глядя мрачно. — Я здесь ныне потому лишь, что не страшусь момента, когда наброситесь вы на меня, чтоб растерзать иль поглумиться в издёвках. — Это почто ж мы набросимся-то? — Всякий демон таков, — повернулся Гавриил чуть, на Папу взглянул засим. — И всякий человек вослед. Зло лишь сеете вы деяниями, аки звери живое терзаете, стон тверди земной под вами до Небес восходит, в веках незапамятных начало своё обретя. — Так, может, то услады стон-то? — шутканул Папа Римский с ухмылкою; но так взглянул на него Гавриил неприязненно, столь взгляд красноречиво соделал, скривив уста надменные, что тотчас сошла с уст понтифика ухмылка сия; смешался Папа, помрачнел недовольно да более ничего не сказал. — Да понятно, чего он крысится, — подал голос Паймон внезапный, подле дромадера Бони лежал он притулившимся к боку шерстистому, да проснулся, видать, недавно, разговор воцарившийся слушал. — На Небесах все так мыслят. Прежде всего рогатых клянут, но подчас и люду человечьему достаётся от пернатых неслабо. — Ты, сердешный… — обратился к Гавриилу Теофил серьёзно, рукою махнул показательно, — …под гребёнку одну, того, не греби всех. И терзать нам тебя не надобно. Отлежись, коли хошь, в себя поприди… Ты по воле собственной с нами подался. Ежели уйти пожелаешь — держать не будем. Уразуметь бы тебе, что не плохи рога… Вон, да будто средь ваших, пернатых, нет гнид всяких? Поглядел Гавриил на козлоногого молча, ничего не ответил, отвёл взгляд задумчиво, мрачно. — Я… чего хотел-то, — произнёс Папа Римский настойчивый; архистратиг воздел взгляд на него, ничего не сказал покамест. — Как оно там… — вопросил верховный иерарх, глядя на Гавриила внимательно, — …на Небесах? Хмыкнул Гавриил ровно, ибо иной некто вспомнился тотчас, схожий вопрос озвучивший некогда, да засим из окна от отчаянья вышедший; призадумался архангел над этим, да затем вопросом ответил грубо: — А тебе нахрена? — Да так… Интерес просто. Я ж Богу службу несу, вот и любопытно мне, как там при нём живётся. — Да нет для тебя Богов, окромя себя, — ухмыльнулся архистратиг мрачно. — Как и для тебя, темноокий, — молвил Азазель неожиданный с улыбкою мирной, подле древа прежнего сидел он, ноги скрестив да глядя на Гавриила лукаво. Взглянул на него архангел мрачный, но ничего не ответил, и добавил Калифа спокойно: — Да и для многих из нас, здесь собравшихся, ибо всякий Гордыню ведает аки друга надёжного. Но разве Бог — лишь власть? Его лики несметны. И хоть один из сих ликов да точно над каждым властен, над одними — один, над иными — иной. Вздохнул Гавриил недовольно, сие выслушав, на Папу посмотрел опять. — Что ответить тебе? — спросил он ехидно. — Об укладах да бытах? О законах? Или, может, узнать ты хочешь, где лучше живётся, на Небесах иль под ними? — Ну… — Папа Римский призадумался малость, а после ответил: — Мне прежде всего любопытно… Как выглядит Бог. Ничего покамест Гавриил не ответил, лишь смотрел в ответ на иерарха верховного, никак не изменившись в лике. — Ты был при нём? — добавил Папа. — Молвят, будто у трона стоите вы аки свита Божья избранная. — Стоим, бывает, — подтвердил архистратиг с косой ухмылкою. — И каков он? — поднял брови чёрные Папа Римский. — Ну… Бог. Как он выглядит? Опустил Гавриил взгляд задумчиво, мрачно, под взорами товарищей, ждущих ответа всерьёз, помолчал малость, о чём-то понуро думая, да засим и ответил, не подымая взгляда, и вряд ли был ответ сей о наружности внешней Божией: — До сих пор не разглядел его точно. — А чё он? Мутный? — не уразумел верховный иерарх, нахмурившись. — Мутный! — усмехнулся Гавриил невесело. — Ещё как… Как ни взгляни — не видать отчётливо. — Так может, подойти поближе? Сдвинул брови надменные Гавриил задумчиво, услыхав словеса такие, подумал малость, да после молвил: — Кабы знать ещё… направление верное. — Ты ж у трона его стоишь! — ещё боле запутался Папа с досадой сердитою, кутаясь во плащ коричневый. — В близи самой! Обернись да взгляни! В чём проблема? — В том проблема, — хмыкнул архистратиг, поглядев на него, наконец, — Что мы о разном с тобой говорим. — Мутишь воду ты, архангел, знатно, — покачал головой иерарх верховный. — Не хошь — не отвечай на вопрос мой. На иное тогда ответь. Как к Церкви нашей на Небесах отношение? — К человечьей придумке? — переспросил Гавриил ехидно, склонив голову на бок малость. — Ты прав, католик. Не хочу я тебе отвечать. — Ну и язва!.. — сплюнул Папа сердито. — Впрочем, ты мне милее стократ, чем…некоторые. — Он покосился на кусты поблизости, в коих дрых Закария злобный. — Есть тут одна птица певчая, что с неба свалилась без крыл. Задрал капризами. — Товарищ без цели живёт потерявшимся, — сказал Гавриил на это. — А жизнь без цели — что небосвод дневной без солнца: вроде и светел, но рассеян сей свет. — Умно! — оценил Папа Римский, кивнув с ухмылкою мирной. — Может, подскажешь, в таком разе, что делать-то мне с бесцельным? Шипит на меня ни за что, да когда б сказал причину!.. А то молчит. — Заботливый вы, отче! — возник вдруг невесть откуда монашек Ваня, из лесочка ближнего вынырнул, доселе удалявшись зачем-то, подсел к понтифику с улыбкой весёлою, глядя на него с интересом, на Гавриила посмотрел засим, склонился пред ним тотчас серьёзно. — Напарник, всё-таки, — хмыкнул Папа задумчиво. — Ничем не могу помочь, — ухмыльнулся Гавриил тем временем, меч в ножик обратил, в карман спортивок сунув, отвернулся с ехидною дерзостью, плечами поведя насмешливо, на бок улёгся засим. — Сих ничтожеств давить надо сходу, лишь отвращенье они вызывают. — Каких «сих»? — не уразумел Папа Римский вновь. — Слабаков да безвольников, — ответил архистратиг, не оборачиваясь. — Но все мы слабы порою! — встрял Ваня робко. — Просто в степени разной да в конкретных случаях… — Но есть те, кто потакает слабости собственной, да есть, напротив, те, кто борется с нею упорно, силы множа сим образом. Но множество тонкостей во слове «слабость», множество смыслов возложить в него можно… Я ныне говорю об одном. А сила — цельным быть, с сердцем твёрдым да с разумом ясным, и даже на господ, на Богов, свысока смотреть, потому как нет ничего столь значимого, чем ты сам. Такова моя правда. У вас иная быть может. Не счесть правд на свете этом, и всякая правдива по-своему, ибо в мире она конкретном, в том, что во груди нашей персонально сидит. Нет для всех нас единого правила, как жить да что думать, ведь у каждого — свой путь, и каждый заточен под разное. — Что ж тогда ты с такими мыслями рогатых клянёшь столь упорно? — вопросил Теофил, глядя на Гавриила внимательно. — Потому как всякий из вас извечно зверем на крылатых кидается, — ответил архистратиг спокойно. — Ну так мы не кидаемся ныне. — Значит, время ещё не пришло. — Ты не прав, — покачал головой козлоногий. — Возможно. От того зависит, с какого ракурса поглядеть. И готов признать ошибку, коль и впрямь не подтвердятся слова мои. Но доселе всякий раз подтверждались. — Наконец-то ты проснулся! — воскликнул вдруг голосок девичий; шуршанье травы в тот же миг раздалось, и выбралась из кустов поблизости Маша радостная, к Гавриилу подскочила бодро, что воздел на неё взгляд молча да и узрел, как протянула ему девчушка букетик цветов полевых, разноцветных. — Смотри, как красиво! — улыбнулась Маша другу любимому. — Это тебе! — Нафига? — вопросил Гавриил мрачно, на боку лёжа. — Чтобы ты порадовался, глупый! Посмотри, какие крутые! И понюхай! На! — и со словами этими нагнулась девчонка да и пихнула букетик прямиком архистратигу в нос; зажмурился Гавриил тотчас, ощутив колкость травы полевой, отпрянул, крыла встрепенув недовольно, воззрился на Машу сердито, зло, отирая лицо руками да на коленах сев, бросил грубо: — Сдурела?! — Ну не злись! Я же тебе собирала! Держи! — Маша всучила ему букет настойчиво, столь упорно, что принял архистратиг всё-таки сей подарок, в руке стиснул хмуро, покосился на цветы с досадою. — Нравится? — взмахнула девчушка ручками, глядя на него выжидательно; перевёл на неё Гавриил взгляд недовольный, узрел улыбку радостную да вопрос во глазах искренных, вздохнул тягостно, успокоившись малость да злость смирив, буркнул ровно: — Нормальные. — Ура! — закрутилась Маша тотчас вкруг себя задорно, раскинув руки да на месте круги наворачивая, и ухмыльнулся Гавриил невольно, наблюдая сию радость звонкую, поднялся на ноги тяжко, о колено рукою опёршись, сложил за спиною крыла, взглянул на товарищей прочих. Те тоже вставать затеяли, разминаясь после сна ночного да разговоры ведя друг меж другом, да на Белиала сурового все как один поглядывали, ибо поднялся шаман с травы, сидевший прежде подле древа обширного, о посох опёрся, воздев голову да глядя на свод небесный, никак да никого не поприветствовал, молча путь продолжать собрался. — Куда идём-то, сердешный? — подошёл к нему Теофил вскоре, пиджак клетчатый на плащ сменив да переступая чрез травянистые кочки. — Вперёд, — ответил Белиал серьёзно, взглянув на него в ответ, на отца Энрико посмотрел засим, что за козлоногим немедля направился да ни на шаг не отставал и вовсе, взгляда с него не спуская с улыбкою мирной да сумку с оружием во руке держа. — Да это-то разумеется, — с досадою бросил Теофил, остановившись подле да обернувшись на преподобного мельком. — Токмо не бесцельно ведь. Кончай тихариться, припадошный, — поглядел он на шамана вновь. — Колись, чего удумал, любопытно же! Но ничего не ответил Белиал суровый, развернулся лишь да и устремился во чащобу далее, посох тяжёлый на весу держа наковальнею к низу. — Экий таинственный, — покачал головой козлоногий с ухмылкою, оборотился к товарищам, шагнув назад, да в отца Энрико едва не врезался, ибо шибко близко встал тот тем временем. — Да мать твою, папаша!.. — ругнулся Теофил невольно, взглянув на экзорциста улыбчивого, из-за него засим выглянул, возвестил остальным ровно: — Поспешайте, други, не то заплутаете! Уразумел Папа Римский, кивнул Ване, дабы рядом был, а сам к кустам известным подошёл решительно, треща веточками павшими под подошвами грубых сапог, нагнулся да и выудил за шкирку из зарослей сих отца Закарию спящего, что проснулся тотчас да взбеленился сходу, руками замахав: — Чё надо?! Кто?! — Я! Кто ещё! — ответил Папа, рывком его вздёрнув да на ноги ставя затем. — А ты всё с портянкой этой? — усмехнулся он, узрев, как оправляет серафим падший тряпицу на лбу поспешно. — Модно так, что ли? — Отвали! — огрызнулся Закария злобно, прижав ладони ко лбу да зыркнув на товарища с досадою. Вздохнул Папа Римский, рукою на него махнув, да вслед за прочими неспешно направился, взглянув с улыбкою мирной на Ваню бодрого, что поспешил за ним следом тотчас, котомку чрез плечо накинув. — Пошли, Панда, пошли! — поторопила Гавриила Маша, схватив его за руку свободную да увлекая за собою настойчиво. — Без нас уйдут! Хмыкнул Гавриил досадливо, окинув взглядом мрачным компанию обширную, удаляющуюся во чащобу нескладно, но противиться не стал, пошёл за Машею молча, так и держа во руке букет цветов полевых да смущаясь сему малость, но, всё одно, и не думая выбросить. Так, в путь-дорогу далее отправилась компания сия разношёрстная утром ранним, ведомая Белиалом суровым: Теофил вторым после шамана шествовал, поминутно хмурясь, ибо тягость сидела на сердце страшная, вспоминались всё события недавние во хижинке летней, покою не дозволял взор Фэсски горестной, сидящей за столом деревянным на кухоньке да наблюдающей молча, разбито, как попивает чай отец Энрико с улыбкою из аккуратной да белой кружечки; по бокам от козлоногого Черносмольный да Саша шли, обогнав прочих да ко другу любимому держась поближе, ведь оба неуютно себя ощущали ныне в обществе врагов прежних, напряжёнными выглядели, хмурыми; отец Энрико прямиком за Теофилом следовал, то под ноги глядя, то на возлюбленного воздевая взор, довольный, улыбчивый, не сожалеющий ни о чём соделанном; за ним Папа Римский шагал уверенно, о чём-то персональном раздумывая да слушая одномоментно с интересом искренным, как болтает о чём-то монашек Ваня радостный рядом, вещая иерарху верховному про лес да про красоты вселенские; Закария за ними тащился, руки в карманы пальто засунув да запинаясь о землистые кочки, угрюмый был да злобный, ни на кого не глядел; во стороне ото всех Азазель беззаботный шёл, руки заложив за спину, рассматривал простор природный с любованием во взгляде хитром, да хоть и вспоминал порою печально, тайно, о минувшем во блудилище жутком, — с улыбкою на устах был опять, будто не стряслось ничего и вовсе; Паймон позади всех на Боне ехал хмуро, недовольный чем-то явственно, — видать, мерещилось ему, что лишний он ныне во среде сих товарищей да и вовсе никому не нужен, увязавшийся за ними настырно по причинам, никому не озвученным; а Бафа рядом вертелся, общаясь с дромадером мирно, на своём языке, неизвестном для слуха стороннего. Но последним из всех Гавриил шёл в одиночестве гордом, засунув руки во карманы спортивок да букет подмышкой держа, бранился тихо, когда веточки колкие да камушки махонькие забивались невольно во шлёпанцы, в коих неудобно шибко было во лесу травянистом разгуливать; спотыкался архистратиг порою, в ямку очередную незримую ухая, с досадою перешагивал чрез коряги да кустики, под ноги глядя внимательно да руки держа во карманах упорно, хоть и легче шлось бы, когда бы вытащил, неуютно ощущал себя как-то, особливо прогулки лесные не любящий, да на Машу впереди поглядывал: придерживаясь за лямки портфельчика голубого да невеликого, скакала девчушка бодро чрез ухабы да ямки, разглядывая лес с любопытством да на друга порой оборачиваясь, то замедляла ход, дабы поравняться с архистратигом мрачным да рассказать очередную историю, то к кустикам подбегала резво, рассматривая листву незнакомую, то на лягушку визжала с восторгом, во траве запримеченную, да тягала Гавриила за штанину немедля, дабы тоже посмотрел, за компанию. А спустя время некое умаялась Маша идти, передохнуть останавливалась, подождать просила, опираясь о коленки ручками. — Ты скачи поменьше, — усмехнулся Гавриил вскоре, обернувшийся на неё, ибо подалее чуть прошёлся. — Тогда и силы так кончаться не будут. — Я просто маленькая! — ответила Маша серьёзно. — И слабее поэтому! Блин… А долго ещё идти? — Откуда ж я знаю, — пожал плечами архистратиг кратко, наблюдая досаду девчонки; да затем, поразмышляв малость да потоптавшись на месте задумчиво, подошёл он к подруге неспешно, нахмурившись, букет ей всучил да и молвил ровно: — Давай, мелочь, на шею мне полезай. Ахнула Маша с восторгом, выпрямившись, взяла букет немедля, взглянув на архангела с надеждою во взгляде искренном, воскликнула: — Правда?! — Кривда, ёпт, — съязвил Гавриил по-доброму, на корточки присел пред нею, рукою махнув себе за спину. — Давай уже, пока не передумал. — Ура! — взмахнула ручками Маша, оббежала архистратига резво, вскарабкалась ему на спину крылатую да ножки чрез плечи закинула; взялся Гавриил за коленки её крепко, дабы не навернулась девчонка назад себя, да и поднялся тяжко, выпрямился, кашлянул невольно, ибо обвила его Маша руками за шею усердно, букет опостылый к щеке его прижав в захвате этом да обдав травой полевою; фыркнул Гавриил с неприязнью, ощутив травинки колкие, щекотно ткнувшиеся в нос, бросил с недовольством сдержанным, устремляясь за компаний вслед: — Не задуши меня, а? — Но как мне держаться? — удивилась Маша, сжавшись боязливо на высоте сей. — Никак. Я́ держу тебя. — Раздалось в ответ уверенное. И улыбнулась девчушка вдруг смущённо как-то, взгляд потупив, выпустила шею Гавриила послушно, бояться прекратила разом, а засим ручки вскинула, воздев букет цветов полевых, да и воскликнула радостно, громко: — Так высоко! Меня никто так не катал ещё! Конечно, круче было, когда мы летали с тобой в облаках, но так тоже здорово! Я видела, как папы так сажают детей своих, на плечах так возят, и всем весело! Мне всегда так же хотелось… Но у мамы со спиной проблемы. А больше так сделать некому. Хмыкнул Гавриил сдержанно, шагая вперёд да под ноги глядя внимательно, дабы не зацепить шлёпанцем за корягу незримую да не навернуться никоим образом, ибо себя-то одного не особливо жалко, но ныне он не один, и нос разбить девчонке весёлой оземь не хотелось архистратигу хмурому, — жутко не хотелось, жгуче, будто во руках его ныне нечто хрупкое аки хрусталь да прекрасное ничуть не менее, нечто, что ценою любой защитить да охранить ныне надобно, лишь бы и далее была на устах девичьих улыбка весёлая, искренная. — А тебе не тяжело, да? — вопросила тем временем Маша чутко. — Ни разу, — ответил Гавриил ровно, перешагивая чрез кочку внушительную. — Ну да, точно! Вон, какой у тебя меч тяжёлый, я помню! А ты так легко его держишь, как будто он пёрышко тонкое! Ты сильный! — Маша улыбнулась, провела рукою по шевелюре белоснежной, короткой, добавила тихо: — А ещё у тебя руки тёплые. Сдвинул брови Гавриил с досадою, неловкость испытав колкую да смутившись изрядно, буркнул угрюмо: — Угу. — Когда я вырасту, я тоже хочу стать сильной! — продолжила девочка, ручки положив архистратигу на голову да теребя его власы легонько, отчего морщился Гавриил недовольно, вверх поглядывая, но молчал по неизвестной причине. — Но не знаю пока, кем хочу работать! Вообще, мне бы не хотелось ходить на работу… Мама вечно приходит уставшая, и вечно на всё раздражается! Когда подругам звонит, то наперебой они о проблемах на работе болтают, и друг друга как будто не слушают! Я не хочу так же! Не хочу звонить друзьям и не слышать их за собою! И не хочу, чтоб меня не слышали… Ты же слышишь меня, Панда? — Куда я денусь? — хмыкнул Гавриил ровно. — А слушаешь? — Да ты дохлого из могилы поднимешь. — А тебе интересно? — Ну чё те надо?.. — Какой ворчун! Ладно, я и так всё вижу! Сейчас расскажу тебе ещё что-нибудь!.. А вскоре к озерцу некоему вышла сия компания; остановились все подле брега, на границе лесной, воззрились на простор великий: каменист был сей брег, травой кое-где поросший, и гладь озёрная далече раскинулась вдаль да вширь, едва виднелся соседний берег на горизонте пасмурном; волновалось озеро малость, тревожимое ветерком уверенным, шуршало тростником густым, и свежо было в месте этом, свободно как-то, вольности дикой величие царило здесь безраздельно, щемило сердце нещадно всякое, неравнодушное к красоте природной да единство своё с нею чувствующее. — А ну! — воскликнул вдруг Теофил весело, бодро, плащ с себя скинув разом. — Айда, сердешные! — и со словами сими к озеру он сходу ринулся, за секунды считанные оказался у воды пасмурной да и вломился во гладь водную с плеском неистовым, руками загрёб да нырнул с головою, прямиком в одёже, видать, времена стародавние вспомнив, когда с Сатаною вместе он в озёрах лесных куражился, беззаботно услаждаясь жизнью да ни о чём не помышляя всерьёз. — Ох, и впрямь, а почему бы и нет! — вдохновился Азазель с чувством, руками всплеснув, в ладоши хлопнул засим, во вспышке песочной исчезнув, а возник прямиком в воде до поясу, без тоги коричневой, оказав остальным спину стройную со шрамами от тетрады крыл да с рисунком престранным аки у кобры на её капюшоне. — Ха, думали, я не решусь?! — подал голос Паймон сердито, решительно, с дромадера спрыгнул, пиджак с рубашкой срывая поспешно, к озерцу следом кинулся, на ходу брюки стягивая, под коими трусы оказались пёстрые с задорным узором из верблюдов маленьких; у воды самой остановился мэр боязливо, помыслив, что не лето на дворе ныне да посему хладна вода, неприветлива, обернулся затем на Сашу, что смотрела на него с ухмылкою, — и нахмурился тут же, отвернулся резко да и шагнул в воду мигом, зажмурившись, уверенно вперёд прошёлся, покамест до поясу вода не достигла. Едва коснулся хлад водный трусов задорных, раскрыл Паймон глаза разом, замерев на месте, да и взвыл жалобно, руками себя обхватив, воскликнул горестно: — Вы больные, в такую стужу нырять-то?! — Чего вопишь, болезный? — усмехнулся Теофил бодрый, показавшись с плеском над водной гладью, невдалеке от Паймона, встал, лицо отерев рукою, промокший да хлада не чувствующий. — Аж под водой слыхать! — хохотнул он весело, глядя на мэра трясущегося, а после запрокинул голову, власы взъерошив мокрые, да посмотрел на небосвод утренний, на облака белёсые, хмурые, что тянулись по небу пасмурно, покойные на первый взгляд. «Сколь глядеть мне на небо это… да сколь терзаться сердечной тягостью? — помыслил он, наблюдая за облаками сими, покамест капельки быстрые хладные по лицу его струились резво с промокших насквозь волос. — Отчего столь тянет в душе моей, когда смотрю на простор природный? Под воду кануть бы, утопнуть разом, с волною сольясь в единстве…и унестись в дали дальние, в глубины тёмные, в каждой капле себя изъявив» Очнулся от мыслей Теофил тогда лишь, когда заслышал вопль громкий: — Нет! Отвали! Опустил козлоногий голову да узрел тотчас, что тянет Азазель Паймона за руку вглубь шутливо, от брега увести желая, смеётся весело над мэром маленьким, что упирается в ответ отчаянно, продрогший изрядно, да голосит изъяснения крепкие под плеск неистовый. — Ну что же ты, так у брега и будешь, друг мой? — усмехнулся Калифа коварный. — Поныряй, погляди дно озёрное! — Сам ты дно! Тьфу, сам ты гляди! — отпирался Паймон сердитый, размахивая рукою свободной неистово, требовательно. — Хлад собачий, я сдохну вот-вот! — О, промокший не боится дождя! — Да?! Ещё как боится! — На низкую стену любой взберётся! — Чё?! — Когда б была вода тёплой, любой бы в неё вошёл! А ты прими воду хладную, и теплом она тебя одарит! — Задолбал ты со своей чушью! — Для глупца мудрость всякая — глупость! — Ну всё, сам напросился! — и со словами этими прекратил Паймон отпираться, да вместо этого сам на Калифу набросился, прыгнул резво, в воду его повалил, смеющегося; и с плеском знатным до дна они рухнули, барахтаться во брани затеяв да пихая друг друга локтями, а Теофил усмехнулся весело, уразумев, что беззлобна сия битва шумная, на иных товарищей обратил свой взор. Папа Римский, поглядев с минуту на зрелище в озерце лесном, к камням покрупнее направился, что справа были, ежели глядеть со стороны леса; скалистыми обломками зачинались они от малых до размеров срединных, в озеро выдавались порядочно, путь завершая внушительными валунами в человечий рост; у срединных и уселся иерарх верховный, спиною к камням прислонившись, в даль озёрную глядеть задумчиво принялся, руки на груди скрестив. Монашек Ваня следом за ним увязался, рядом сел кротко, на бок, на Папу взглянул участливо да на горизонт посмотрел вместе с ним. Отец Энрико к воде подошёл неспешно, на Теофила воздел взгляд внимательный, на воду хладную посмотрел засим. — Даже не думай, папаша! — окликнул его козлоногий, мотнув головою. — Околеешь да захвораешь от хлада! Улыбнулся преподобный ласково, заслышав слова таковые, ответил, глас повысив, дабы слыхать его было издали: — Какой заботливый у меня козлёнок! Но чего же ты там стоишь? Вернись на берег немедля! — Да дай ты мне освежиться малость! — отмахнулся от него Теофил да вновь нырнул в воду хладную разом, взбудоражив гладь озёрную волнами. Нахмурился чуть отец Энрико, глядя ему вслед без улыбки, на воду пред собою устремил взгляд вновь, влево прошёлся, вправо, вперёд шагнул малость, за возлюбленным устремиться жаждая да одновременно и разумея, что хлад воды нынешний не шибко полезен здоровью, вздохнул, шаря взглядом по водной глади, где исчез только что козлоногий, — да и устремился вперёд уверенно, здравый смысл во стороне оставив, да так бы и вошёл в воду хладную, когда б не оклик Папы Римского вдруг: — Никуда твой козёл не денется! Вот если б тонуть затеял — тогда ныряй сколь угодно! А так — сядь да жди! Объявится! Остановился отец Энрико, обернувшись на товарища молча, подумал малость — да и внял словам сим, сумку бросил на брег да сел на неё беспечно, о колена облокотился, подперев рукой подбородок, да так и сидел отныне, ожидая возвращенья возлюбленного. — Дела сердечные, — усмехнулся Папа Римский, взглянув на Ваню, что смотрел на него вопросительно. — Морока знатная. Покою не дают да отдыху. — Понимаю! — кивнул монашек серьёзно. Гавриил с Машею на плечах стоял подле леса тем временем, разглядывая озеро вольное с тоскою во мрачном взгляде. — Так красиво! А ты любишь купаться? — вопросила Маша, нагнувшись чуть вправо да с интересом взглянув на друга. — Не вижу надобности, — ответил архистратиг ровно. — Мне от этого кайфа нет. Мокро, муторно, вода в рожу лезет, и хрен знает, что там на дне. — А что там? На дне. — Да всё, чё угодно. — Ну, это правда… — протянула девчушка задумчиво. — Мы с классом однажды ходили к озеру, это летом было, на каникулах, и Денис пошёл купаться, полез в озеро, а вернулся в крови! Наступил на бутылку расколотую! Ещё с бабушкой я ходила тоже… И бабушка в воде ходила, пока я купалась подальше, она шла, шла, а потом я вижу, что она нагибается, — и достаёт человеческий череп! Лицо! С мясом немножко! — Чё? — не уразумел Гавриил, повернувшись к Маше. — Настоящий? — Да! — поглядела на него девчонка, взмахнув ручками. — Нихрена себе, я б посмотрел. — Потом выяснилось, что это могилы у нас незаконно раскапывали, ну на кладбище одном, оно там близко, и каким-то образом потеряли кусок лица! А мясо с него рыбы съели! — Весело вы там живёте, — усмехнулся Гавриил мрачно. — Сейчас, конечно, купаться рано, — поглядела Маша на озеро, махнула затем рукой во сторону. — Пойдём побродим? Там есть тропинка! — Ну пошли, — согласился архангел да и направился тотчас к тропке, что вдоль камней скалистых вела да близ леса, по брегу уходила куда-то. Белиал же на древо павшее сел спокойно, посох пред собою поставив да о плечо облокотив надёжно, к небесам воздел взгляд задумчивый да подождать решил, когда накуражатся товарищи вдоволь. Дромадер Боня носиться по брегу с Бафою принялся, стуча по камням копытами, отец Закария шлялся окрест недовольно, пиная дорожные камушки, Черносмольный да Саша к камням отошли скалистым, миновали Папу Римского с Ваней, на валуны сии забрались поспешно, подалее от всех желая быть: Хозяин болот с краю сел, сбоку, свесив ноги над водною гладью да держа на коленах драгоценную сферу, а девушка стоять осталась, размышляя о своём о чём-то. — Замучили меня сумасброды эти, — посетовал Черносмольный печально. — Глянь, вороги с нами аки други ходят! Что за мир… — Он простил их? — вопросила Саша ровно. — Кто? — обернулся на неё Хозяин болот растерянно. — Тео, — посмотрела на него девушка мрачная. — Я… не ведаю, — отвернулся Черносмольный вновь. — Я и вовсе уразуметь не могу толком, что у него в голове подчас. — Мне кажется, он и сам уразуметь не может. — Рыжий бес не глуп! — снова взглянул на подругу Черносмольный уверенно. — Не глуп, — кивнула та спокойно. — Просто… все мы порой в себе путаемся, ибо много чего намешано в головах наших. — Это точно, — согласился Хозяин болот, вздохнув. — И наверное… — добавил он тихо засим, поглядев на товарищей, на всякого из них по очереди, — …Они все точно так же запутались. Заплутали в своих разумениях. Как молвил Калифа пустынный… «Мы все лишь растерянный люд». Я думал над песнею сей опосля. И жжёт нещадно нутро мне от слов её. Хмыкнула Саша, ничего не сказала покамест. — Вот они, «мы», — сказал Черносмольный спокойно, кивнув на товарищей: Папа Римский с Ваней подле камней сидели зябко, говорили о чём-то друг с другом, задумчивые ныне да тихие; Белиал на древе павшем сидел, на горизонт смотрел с печалью тайной во взгляде суровом да твёрдом, покамест носились мимо него дромадер Боня да Бафа весёлые, отец Закария над кустом неким измываться принялся, обдирая с несчастного листья, Азазель с Паймоном по-прежнему в воде дрались шумно, отец Энрико на сумке сидел в ожидании, глядя на водную гладь да взора с неё не сводя, Гавриил с Машею на плечах удалялся по тропке прочь, а Теофила не видать было и вовсе, но ведал всякий, что ничего не стряслось с ним, пусть и отсутствовал он долго ныне. — И все те, кто на пути нам доселе встретился да и встретится во грядущем, — продолжил Хозяин болот. — «Мы». Растерянный люд. Который надеется тайно… что разрешатся сами собою все тягости, ибо мы подчас и не ведаем даже… как разрешить их самим. И не от слабости духа конкретно, хоть и бывает такое… Но оттого лишь, что запутано всё столь шибко, что и за вечность клубок не распутать сей. Вздохнула Саша в ответ, разглядывая товарищей на брегу каменистом, да затем, задумавшись крепко, побрела по валуну вперёд, ко краю его, что выдавался в озеро пуще прочих; там постояла она малость, глядя во простор озёрный, на чаек крикливых, что в вышине проносились резво, да присела засим, ноги скрестив да руки из карманов толстовки не вынув, продолжила глядеть на горизонт. Да вдруг всплеск услыхала громкий, прямиком подле валуна сего: а из воды Теофил вдруг вынырнул, воздел руки тотчас да за край подтянулся повыше, улыбнулся дружелюбно да весело, от воды отфыркиваясь да рукой отираясь небрежно. — Ку-ку, принцесса! — выдал он добродушно, глядя на Сашу, что ухмыльнулась смущённо, прежде шумом малость испуганная. — Привет, — ответила девушка со смешком сбивчивым, взгляд потупив. — Глянь, каракатица экая! — и со словами сими протянул Теофил руку правую, водою капая на твердь валуна скального, да и положил пред Сашей тритончика внезапного махонького, коего доселе держал в кулаке; земноводный не пострадал при этом, опомнился тотчас, едва оказался на лапках, устремился куда-то неспешно, распластав по камню обширный хвост. — Это тритон! — усмехнулась Саша, взглянув на животину крошечную. — Где ты его откопал? Черносмольный обернулся тем временем, едва заслышал глас Теофила, поднялся немедля на ноги да к товарищам подошёл с интересом, присел позади Саши молча. — А плыл по дну! — ответил козлоногий, ладонью преграждая тритону путь да обратно направляя настойчиво. — Не видал такого ни разу! Чудной! Да упорный, гляди-ка! Ну куда ж ты спешишь-то, диво?.. — Домой, видать! — подал голос Хозяин болот, наблюдая за тритончиком махоньким. Замолк Теофил, взгляд воздев на товарища поверх очков да брови подняв, на тритона поглядел засим, да после вздохнул, нахмурился да и мешать прекратил земноводному, голову подпёр кулаком, глядя, как ускоряет тритончик свой ход, протянул тоскливо, когда сполз хвостатый пониже да нырнул в озерцо немедля: — Домой?.. Дело святое… — Ты чего пригорюнился? — обеспокоился Черносмольный участливо, склонив голову на бок. — Да чёрт разберёт! — отмахнулся козлоногий, на друзей поглядел засим. — А вы чего тут торчите? — поинтересовался он мирно. — От прочих в отдельности. — Размышляем о том да о сём! Вот скажи, например… — Черносмольный переглянулся с Сашей, вопросил затем, на Теофила вновь посмотрев: — Как тебе песнь Калифы пустынного? — Песнь? — приподнял брови козлоногий растерянно да призадумался после, отведя взор. — Да ладная песнь… — сказал он в итоге. — За душу берёт немыслимо. Удавиться от неё шибко хочется… аль кого удавить взамен. Сподвигает… — он повёл рукою пространно, — …на деяния некие. — На какие? — не уразумел Черносмольный. — Сам не ведаю! — пожал козлоногий плечами, да затем помрачнел вдруг, кивнул за спины товарищей: — Тьфу ты, несёт нелёгкая! Бывайте, други. — И со словами этими спрыгнул прочь, нырнул в озерцо обратно. Растерялись Черносмольный да Саша, но уразумели тотчас, когда шаги заслышали частые: отец Энрико мимо парочки сей нагрянул, припал ко краю валуна на колена, перегнувшись чрез камень да воззрившись на водную гладь, подёрнутую волнами мелкими. — Не убегай от папочки, прелесть! — рявкнул он сдержанно, шаря взглядом по воде взволнованной. — Я соскучился сильно! Поди ко мне, радость моя ненаглядная! Ну чего же ты? Переглянулись Черносмольный да Саша, посторонившись от преподобного малость, поднялись засим поспешно да и прочь удалились молча, сели на камнях подалее. …А тем временем Гавриил да Маша брели по тропке травянистой всё далее, девчонка слезла с плеч архистратига вскорости, возвестив, что сама пойти хочет, и не стал возражать архангел, отпустил её наземь тотчас, за нею пошёл спокойно, засунув руки в карманы спортивок. Да покамест шли они меж зарослей тростника да травы иной, болтала о чём-то Маша, порой на Гавриила оборачиваясь, а тот краем уха болтовню сию слушал, ибо о своём думал тайно, под ноги себе глядя хмуро, да поминутно слёзы с глаз отирал непрошенные, когда не глядела на него девчонка. А вскоре к полю невеликому некоему вышли друзья, невдалеке от озера оно зачиналось, темнея елями лесными окрест; и воскликнула восхищённо Маша, рукою указав во поле: — Смотри! Поднял взор Гавриил задумчивый, остановившись вслед за девчушкой, да и узрел тотчас, что стелется по полю просторному туман голубовато-сизый, не висит громадою в воздухе, а по траве да по земле простирается, таинственный, загадочный красотою тихою; защемило тотчас сердце во груди архистратига мрачного, ибо тишь стояла в местах сих природных, лесных, не обжитых человеком покамест, лишь посвисты птичьи доносились из леса отчётливо; безмолвие царило во поле невеликом, но просторном, под небосводом пасмурным утренним, и недвижимым был в безветрие нынешнее туман поземный, пеленою насевший в траву, невесомый, будто и вовсе какой-то магический, словно тайну какую в себе хранил, молчаливый да красивый немыслимо. — Поземь, — подал голос Гавриил ровно, глядя на диво природное. — Туман поземный, — взглянул он на Машу, что смотрела на него вопросительно. — Никогда не видела? — Нет… — покачала головой девчушка, вновь обращая взгляд на туман. — Я видел тысячи раз, — хмыкнул архистратиг. — После тысячи тысяч рассветов. Ничего…необычного. — Ты дурак, Панда? — изумилась Маша, поглядев на него удивлённо; Гавриил перевёл на неё взгляд равнодушный, подняв брови. — Он необычен! — Для тебя, что впервые его лицезрит. Не для меня, что смотрит на него раз в сто сотый. — Да разве перестал он быть чудом оттого, что ты посмотрел на него сто сотен раз?! — взмахнула Маша ручками. — Любое чудо чудом быть не прекратит оттого, что кто-то к нему привык просто! — Чудо…лишь во глазах смотрящего. Без нас это просто вода, висящая в воздухе. — Но она и создавалась как чудо! Ведь это придумал Бог! Призадумался Гавриил, нахмурившись, посмотрел на девчушку внимательно. — Всё в мире… — продолжила та, букетом обведя окрест, — …красивым придумано! Не потому, что мы так считаем! А потому, что во всём — любовь! И если всё возникло само, без Бога, то разве было бы таким различным? Таким цветастым, разным, в одних и тех же условиях! Вспомни, как разнообразны цвета у птичьих пёрышек! Узорчатые, разноцветные, яркие, всякие! С рисунками симметричными! Как будто для красоты специально! А есть маскировочная расцветка! Природа сделала бы всё одинаковым, если бы не была разумной! Да и вообще, разве сами догадались птицы, как привлекать себе жену, как гнёзда строить, что по жизни вообще делать? Разве они сами сделали себе окраску для маскировки?! Это всё ведь спланировано кем-то и заложено в них как…в программу! И не только в птиц, а вообще во всё! Каждый зверёк знает, что делать, и это называют инстинктами, а инстинкт — это то, что в зверька заложено и чему он бездумно следует! Но не сам же он себе так придумал, правда? Да и вообще всё, как устроен этот мир… Всё так друг с другом связано, знаешь? Ты знал, например, что на цветочках, которые опылить нужно, невидимые сигналы для пчёл сделаны? Как там… уль-тра-фиолетовые, что ли? Пчела летит и видит эти отметки, и так понимает, что эти цветы и нужны! Мы их не видим, а они есть! Для пчёл! Не сами же цветы их сделали! А ещё… хочешь, чего расскажу? — Ну? — Тигры — чёрно-рыжие, так? Полосатые. Но это для нас! Знаешь, почему олени всякие не видят тигров в траве, когда те на них охотятся? Потому что олени видят тигров зелёными, у них рыжий цвет так в глазах выглядит*! Ты понимаешь? Всё настолько продумано, взаимосвязано!.. А ещё знаешь, что? Есть гусеница, она называется мешочница, так она строит себе дом из палочек! Сама! Как будто гений архитектуры, ты посмотри в интернете фотографии! Но это же гусеница, она глупая! И птицы тоже… У них такие сложные гнёзда! И каждая птица их с рождения умеет строить! Автоматически! А человек на архитектора много лет учится, и то не факт, что выучится! А ещё знаешь что? — Да хватит, трещотка! — усмехнулся Гавриил беззлобно. — Нет, последняя вещь! Слушай! — махнула ручкой Маша настойчиво. — Это мне интересно стало, когда я летом одуванчики дула! Всегда так забавно, как разлетаются эти пушинки! Жалко, сейчас их нет пока, ну одуванчиков! Они летом обычно… Ну так вот, эти пушинки — это ведь семена! Сначала одуванчик жёлтый, потом он становится белым, то есть семена приготовил, чтобы рассеять вокруг и чтобы новые одуванчики после него появились! И понимаешь, эти пушинки — они так устроены, что обязательно летят! Это кажется таким простым, но на самом деле это так сложно устроено! Это как будто…наука! — Так и есть, — хмыкнул архистратиг, пожав плечами. — Я потом в интернете читала… Семянко одуванчика похоже на зонтик, с волосинками, а снизу — семечко. И из-за того, что это зонтик с волосинками, над ним образуется такая штука…как же она называется… вихревое кольцо! Из-за разницы в потоках, нет, в давлении в воздушных потоках! И поэтому он остаётся в воздухе! А ещё, например, знаешь семянки клёна? Такие, с крылышками! Так вот, эти крылышки устроены таким образом, что в центре их — семечко, и из-за того, что оно тяжёлое, а крылышки специально устроены, вся эта штучка вращается по спирали! И поэтому остаётся в воздухе и с ветром, и без ветра! А есть яванский огурец! Он почему-то называется огурец, но при этом — тыква! Растёт на дереве! И когда он раскалывается, внутри спрятаны семена! Они очень плоские, а вокруг них — два крыла прозрачных, огромных! Они невероятно лёгкие! И по миру они летают, используя потоки воздуха! Их изучили и использовали это для постройки самолёта, представляешь? И он полетел! Полетел! И разве это вот само возникло?! Из ниоткуда, неразумно и просто так?! Ухмыльнулся Гавриил мирно, наблюдая за Машей восторженной, ничего не сказал покамест. — Ну так вот, я не о том говорила! — продолжила та тем временем. — Это же разве не чудо? Всё — чудо, мы живём в чуде! И мы сами — чудо! Смотри! Я умею ходить! — она зашагала вкруг себя показательно, глядя на свои ножки тощие да разведя руками. — Я говорю! Я вижу и слышу! Я чувствовать умею, делать разные вещи! Думать! Это чудо настоящее самое! И туман! — она махнула рукою на поземь. — Он же тоже невероятно устроен! И разве просто так, без причины, в душе больно, когда глядишь на него? И на всё в природе! Ты дурак, Панда, раз перестал восхищаться миром! Я понимаю, ты живёшь так долго… Ты, наверно, устал! Но всё равно дурак! Всё грустишь и грустишь! Хватит! Я никого не встречала, кто был бы грустнее тебя! Мне за тебя очень больно, правда… Я же хочу, чтобы ты радовался. В мире столько всего прекрасного, зачем же смотреть на ужасное? Побежали! — и схватила вдруг Маша Гавриила за руку, за собою увлекла во поле, во туман прямиком поземный. — Нафига!.. — воспротивился архистратиг недовольно, едва ли не навернувшись на кочке да дёрнув досадливо крылами. — Догонять меня будешь! — воскликнула девочка весело. — Зачем? — Просто! Догонялки, знаешь? Давай играть! — Я те чё, юнец? — Да хватит серьёзничать! Взрослые такие скучные! Когда вырастают, начинают почему-то думать, что веселиться для них не солидно! Как в детстве веселились до этого! Ходят с хмурыми лицами!.. — У взрослых дохрена забот. — Из-за этого они грустнеют! И забывают, что значит радоваться! Так, беззаботно и по-детски, как умели раньше! Но это же очень важно! Всё, догоняй! — отпустила Маша руку Гавриила растерянного, когда во туман поземный ворвались они вскорости, да и прочь побежала со смехом, вскинув ручки задорно да шурша букетом цветов полевых. Затормозил архистратиг поначалу, с досадою глядя ей вслед, на туман посмотрел под ногами, что стелился паутиною дымчатой; огляделся Гавриил, затаив отчего-то дыхание, ибо красив был туман невесомый, что издали, что изнутри прямиком, — да затем и сплюнул сердито, за девчонкой весёлой кинулся, вовлечённый в игру задорную. Так, носились они по полю просторному во тумане голубовато-сизом минут этак десять, визжала Маша с восторгом, азартно удирая от друга да петляя по полю меж кочками, а Гавриил догнать стремился исправно, поминутно спотыкаясь в канавках, да позабыл о заботах на время некое, увлёкся игрой сей всерьёз, с ухмылкою глядя на радость Маши искренную да и сам разделяя веселье. Да вскоре надоело Гавриилу носиться, взмахнул он вдруг крылами резко, мощно, в воздух взмыв да вперёд тут же ринувшись, будто коршун какой спикировав, да и настиг Машу коварно в секунды считанные, схватил в охапку с возгласом резким: «Попалась!», повалил наземь в объятьях сих, распластав по траве белоснежные крыла да разогнав туман малость ветром от взмахов соделанных; захохотала Маша, повизгивая, брыкаясь да пихаясь неистово, щекотаться засим принялась и вовсе, напала на друга со смехом, а Гавриил не растерялся, смеясь сдержанно, да ответил ей тем же немедля. Но одолела его Маша в итоге, на спину завалила напором, и взмолился тогда архистратиг, отпираясь весело да махая вразнобой крылами: — Всё! Хватит! Подохну ща! Уразумела Маша смеющаяся, прекратила щекотку, отстранилась малость, на животе его села спокойно, дыша тяжко, ибо запыхалась в сей битве. — Я победила! — вскинула она ручки радостно, встряхнув букетом помятым да глядя на друга любимого. — Победила великого архангела! — Да победила, победила! — усмехнулся тот сдержанно, ладони на грудь сложив да дыша устало, раскинул крыла обширные во стороны во длину целую, разложил на траве спокойно. Окинула Маша взглядом восторженным крыла его белоснежные, на одно поглядела сначала, на второе засим, а после рюкзачок со спины стянула, на траву положила подле вместе с букетом, нагнулась куда-то, подняла с земли нечто. — Смотри! — возвестила она, обратно выпрямившись. Доселе в небосвод пасмурный глядя, перевёл Гавриил взгляд на девчушку да и увидал тотчас, что протянула та ему ракушку улитки внезапную, махонькую, коричневую да спиралью вкруг себя вьющуюся. — Улитка! — поведала Маша серьёзно. — Она похожа на морскую ракушку, которая рапан называется! Его мама привезла с юга, когда однажды летом туда ездила! Я с ней поехать хотела, но меня она не взяла почему-то, отправила к бабушке… Говорят, если к уху приложить его… то услышишь шум моря! — Да это эхо от циркуляции крови в твоём организме, — усмехнулся Гавриил беззлобно. — Или призма наружных звуков. — Да? — подняла брови Маша, взглянув на него растерянно. — Блин, жалко! — она опустила взор, да засим порешила: — Ну ладно, пусть! Я не об этом рассказать хотела! Ты видишь? — она поглядела на Гавриила вновь, показав ему ракушку скромную, невеликую во своих размерах. — Что? — В ней — вся Вселенная! — ответила Маша серьёзно да и поставила ракушку на грудь Гавриилу, спиралью к лицу его повернув, дабы видел; да спустя миг из недр сей раковины улитка внезапная оказала рожки, уразумев, что миновала опасность. Нахмурился архистратиг задумчиво, ничего не сказал покамест. — Ты знаешь, что наша Галактика тоже по спирали закручена? — продолжила Маша тем временем. — И золотое сечение, знаешь? Это пропорция, которую повсюду высчитали! В мире вообще много где спираль наблюдается. От улитки… — она указала пальчиком Гавриилу на грудь, — …и до Галактики. — Маша воздела взгляд на небосвод утренний, рукою на него взмахнув. — Я думаю, это не просто так. И опять всё взаимосвязано в мире. Перевёл Гавриил взгляд на улитку махонькую, что по груди его ныне ползла неспешно, на завиток спиральный поглядел время некое, вкруг центра завихрением следующий, да и молвил засим отсчёт некий: — Один, один, два, три, пять, восемь, тринадцать… — …Двадцать один, тридцать четыре, пятьдесят пять, восемьдесят девять! — продолжила Маша за него внезапно, встрепенувшись да всплеснув ручками, отчего спряталась улитка обратно в раковину, втянув робко рожки да хвост. — Фибоначчи, — воздел на подругу взгляд архистратиг растерянно. — Открытая им да иными схема созидания Божия. Ты откуда такое ведаешь, мелочь? Тебе лет-то всего ничего! — Я много чего знаю! — пожала плечами Маша. — Потому что мне интересен мир! Хмыкнул Гавриил с любопытством, на улитку взгляд перевёл, взял за раковину осторожно, бережно, да во траву отпустил, до дому. — Ой, смотри! — воскликнула вдруг Маша, ручкою взмахнув направо; приподнялся архистратиг на локтях да узрел, что Бафа бодрый к ним скачет резво; да едва заприметил козлик, что смотрят на него друзья, — мекнул требовательно, остановившись, на месте засуетился, махая перепончатыми крылышками. — Мне кажется, он зовёт нас! — поглядела Маша на Гавриила задумчивого; тот взглянул на неё молча да и кивнул в ответ. …Вернувшись к озеру вскоре, увидали Гавриил да Маша, что накупались уже товарищи, от костерка невеликого отходят, одетые, — видать, обсыхавшие прежде у пламени. — Ужо помыслил, что искать вас надобно! — увидал Теофил вернувшихся, улыбнувшись мирно; поднявшись с полена некоего, плащ он на плечи накинул, вперёд чуть прошёлся, покосившись на отца Энрико, что за ним последовал тут же, прежде подле на полене сидящий. — Товарищ ждать задолбался! — отвернувшись от преподобного растерянно, добавил козлоногий засим, махнув рукой на Белиала строгого, что подле древ лесных стоял одиноко, хмуро глядя на товарищей. — Мы на улитку смотрели! — поведала Маша весело. — Дело хорошее! — усмехнулся Теофил одобрительно, поглядев на девчушку с улыбкою тёплой, покамест подтягивались к Белиалу остальные товарищи неспешно, беседуя о чём-то друг с другом; Гавриил, чуть позади Маши вставший да вновь помрачневший заметно, воздел взгляд невольно да и тотчас со взором отца Энрико внезапно встретился: оробел архистратиг разом, ибо пристально смотрел на него преподобный, с улыбкою на устах привычной, не по себе стало архангелу от глаз этих светлых, затаивших в себе огонёк дребезжащий некий. Но смолчал Гавриил, ничего не сказал, ибо помнил прекрасно тот случай престранный, когда схватил его, Гавриила, священник этот во спальне, известно, с каким притом помыслом. А отчего передумал?.. Ну явно не по доброте душевной, не из сочувствия к душе сторонней. — Береги дружка своего, Инкуб, — молвил Гавриил в итоге с косой ухмылкою. Прежде на товарищей деловито глядя да ожидая, покамест все сберутся, обернулся Теофил на него растерянно, поглядел удивлённо. — Он верность тебе сохранил в эпицентре разврата, — хмыкнул архистратиг мрачный в ответ на сей взгляд. — Хоть и велик был соблазн. Поднял брови Теофил, на отца Энрико поглядел засим. — Верность… — добавил Гавриил тем временем, направившись за остальными вслед да руки держа во карманах спортивок. — Явление ныне редкое. Да и издревле было нечастым. Верность принципам, взглядам, словам собственным… Душам живым да разумным… — он обернулся, остановившись, посмотрел на молчаливую парочку чрез прищур ехидный, дерзкий. — Не гляди на меня так, католик, — сказал архистратиг с ухмылкою. — Коль стезю себе выбрал уверенно. Не надо множить собою число тех… — отвернулся Гавриил вновь да путь мрачно продолжил, исподлобья глядя вперёд под взорами Теофила с Энрико, — …чьи руки созданы для этой шеи. Передерётесь, схватить стремясь. Не уразумели сказанного толком ни Теофил, ни отец Энрико, перевели взгляд на Машу, что за другом поспешила немедля, переглянулись меж собою молча да и направились за всеми следом.

***

Я видел безжалостных и полностью лишенных снисхождения существ, раздирающих как гарпии свою добычу. В них я видел Тебя ©.

На краю мира некоем, где скалы ввысь вздымали громады свои над расщелинами во тверди земной, чернеющими оскалами пропастей жутких, грохот раздался внезапный, гул да скрежет, будто мир единый пополам раскалывался; и на одной из скальных вершин, нависающей над провалом бездонным, из глубин векового камня, возвысилось вдруг здание блудилища чёрного, твердь скалы оно собою разверзло, содрогая скалу великую, наружу из недр возвысилось с гулом да дрожью во стенах собственных, и посыпался камень тёмный осколками множественными с лопастей-серпов обращающихся, расколовших вращением недра; на краю самом чертог сей вылез, не рассчитал направления, накренился шибко над пропастью, и чертыхнулся Асмодей злобно, рычаги тягающий некие: во комнате неизвестной, полумрачной, квадратной, исполненной переключателей, механизмов да шестерёнок великих, хватался он судорожно за рычаги всевозможные, окрест во полу установленные, древние, подёрнутые неопрятною ржавчиной, тянул за иные, с потолка нисходящие конструкциями сложными, дабы увести подале из Парижа «Moulin Noir» бельфегорово, чрез глубины тверди земной да наружу в иных уже землях. Накренилось блудилище жуткое, очутившись на краю самом вершины скальной, пошатнулся и Асмодей, ругнувшись да рычаги вращая усердно, когда скосило пол неотвратимо во сторону правую, дёрнул за механизм соседний под шум паровых установок, — да и замерло постепенно здание, кроша собою твердь камня тёмного, остановило свой крен, затихло. Да тотчас ворота Бар-Шахат разверзли скалу собою, из глубин её разом выдались пред блудилищем чёрным, вращающим лопасти мельницы, вырвались из тверди со скрежетом да и замерли так же резко, вздрогнув гулко в тиши всеобщей. Выпрямился Асмодей недовольный, доселе над рычагами согнувшийся, вздохнул с облегченьем досадливым, окинув взглядом пол косой, из комнаты сей устремился, за дверь железную выглянул; а в коридоре пред дверью этой рогатые несметные столпились робко, ко стенам да друг к другу жались они настороженно в ожидании конца тряски, а теперь на архидемона поглядели все как один. — Обвинителей ко мне, — приказал змий уверенно, злобно, закрыв за собою дверь да встав пред молчаливыми прихвостнями, что тотчас кинулись исполнять приказанное. — Ч-щёртов архис-стратиг… — ругнулся Асмодей, засунув руки во карманы брюк белоснежных да глядя пред собою задумчиво. — За вс-сё ты мне ныне ответиш-шь…