Тлеющий Ад 6: Выгорающий Рай. Девочка с красными бантиками.

Будьте милостивы, оказывайте помощь, пусть никто не делает ничего непристойного. «Какая польза, если весь мир» приобрету, а бедную «душу» мою погублю (Мф.16:26)? Что ожидает меня в день смерти за наслаждение земными удовольствиями? Что я почувствую, когда увижу, что бывшие равными мне взяты в царство Божие, а я брошен во тьму кромешную? Поистине, братия мои, ничто — и плотские пристрастия, и земное царство, ничто — временная слава и преходящее богатство, ничто — мимолетное наслаждение. Ибо нет никакой пользы от того, что считается пристрастными к здешней жизни хорошим и прекрасным, но «все — суета и томление духа», как говорит испытавший все приятности этого века (Екк.1:14).

Долго шла компания обширная да разношёрстная по лесу свободному, с утра прохладному да свежему; вскоре рассвело окончательно, солнце из-за облаков хмурых проглянуло теплом, но разогрело не шибко, озарило собой листву древесную, доселе пасмурную, а ныне зелену иную обрётшую, пободрее будто став цветом. Белиал впереди всех шёл, о посох опираясь да от тверди земной им отталкиваясь, не оборачивался и вовсе да ни на кого не глядел, молчаливый, суровый да статный; а за ним остальные товарищи вереницей тянулись нескладною, в очерёдности прежней шли, переговариваясь редко друг меж другом да окрест осматриваясь. — Слухай, сердешный!.. — заслышал Белиал вскоре, мрачно вперёд взирающий, не обернулся, скосил глаза вправо; а то Теофил нагнал его, перешагивая чрез кочки бодро, поравнялся с шаманом, взглянув на него мельком да от отца Энрико недовольно отмахиваясь: преподобный ни на шаг не отставал от возлюбленного, во руке правой сумку неся с оружием, а левой же всё норовя под локоть взять Теофила да парою пойти отныне, глядел всё на него внимательно, ласково, да тоже разговоров не вёл особливо, как и прочие, ибо настроение таковое царило в походе нынешнем, то ли неловкость какая, то ли разрозненность. — Доколе молчать-то будешь? — вопросил Теофил, противясь руке отца Энрико да глядя на Белиала сурового, улыбнулся затем, пихнув его локтем в бок: — Идём невесть куда, ищем невесть чего… Аки в сказке! Слыхал такую? Поди туда, не знамо куда, да отыщи то, не знамо что! Так и у нас нынче! Ладная россказня! Токмо ни черта уж не помню, об чём там… До нового товарища какого следуем? Али иная уже задумка? Уж коли не в одиночку идёшь, так уважь попутчиков, отверзни тайну! — Когда достигнем цели назначенной, тогда и узришь ответ, — произнёс Белиал мрачный, вперёд глядя ровно да шаг всякий вторый сопровождая посоха ударом глухим о лесную почву. — Это-то верно, — махнул рукою Теофил, то на шамана воздевая взгляд, то под ноги глядя, то окрест с любопытством осматриваясь. — Но интерес берёт шибкий! Занятный ты кадр, вот чего я скажу… Сколь уж в пути мы совместно, а хоть бы какую кроху я о тебе разузнал! — Зачем тебе знать обо мне, Инкуб? У нас с тобою пути разные. — Да как это разные, ежели по одной дороге идём уж который день? Поглядел Белиал на Теофила молча, не повернув головы рогатой, хмыкнул едва слышно, ничего не ответил, вновь обратив взор во лесную даль впереди. — Да и к тому же… — продолжил козлоногий засим, нахмурившись, ибо вновь попытался отец Энрико взять его под руку, да вновь безуспешно. — По единой земле ведь шляемся. Да, судьбы разнятся… Но дом-то один. Не помысли, не из интересу праздного я энто… Не просто так молчалив иной, резон всему в мире этом имеется. Коль молчалив… Знать, есть, о чём молчать. И молчат обыкновенно… не о счастье да о жизни радостной. Счастье да радость скрывать нет резона. — Не тревожь чужого молчания, когда о том оно тебя не просит. — Так как же оно попросит? — не уразумел Теофил, подняв брови. — Оно ж молчит! Не, родный, ты меня не дури. Молчание — оно того, обманчиво. В том числе и для себя самого. Мыслит, будто молчать ему хочется… А глядишь, и заговорит потихоньку, когда говорить с ним начнут. — Нет толку от разговоров. — Да как это нет, коли язык нам затем и даден? — Пусты да слабы слова, когда речь идёт о чувствах. — А! Знать, всё же тягостей сердечных исполнено твоё молчание? Нахмурился чуть Белиал, вновь поглядел на Теофила надоедливого, что смотрел на него участливо да беззлобно и вовсе, шагающий чрез канавки во траве лесной да руками в такт шагам размахивающий. — Моим тягостям не нужен слушатель, — ответил шаман спустя минуту, взор отведя обратно. — Лучше ты мне поведай, какой прок тебе от того, что кто-то отверзнет пред тобою душу. — Прок?.. — Теофил призадумался малость, нахмурившись. — Дак это… — он пожал плечами рассеянно, под ноги глядя задумчиво. — Унять сердце стороннее, дабы не мучилось. — Зачем же? — А на кой ему мучиться? Не дело! Усмехнулся Белиал сдержанно, мирно, ничего не ответил на это. — Да и чего скрытничать? — добавил Теофил, разведя руками. — Пред недругом — оно и ладно, но не пред другом ведь. — Да будто сам ты с душой нараспашку? — хмыкнул шаман сдержанно. — Даже пред другом всяким. Нахмурился Теофил, призадумавшись над словами сими, ибо прав был Белиал проницательный, не смутили зрячесть сердечную радушие да весёлость, с коими ко всякому Теофил совался, даже к тому подчас, кто от такого как от огня шарахался; но что радушие да весёлость? Не отнять особливостей души живой, да под одним иное таится незримым, ведь глубока натура духовная, столь многое в себе хранит, а глубина сия зачастую страданием да тягостью горькой проточена, ибо что как не мука сердечная разъедает собою нутро так шибко, что ядом собственным и прожигает глубь сию? — Молчишь. — Молвил Белиал тем временем, да не вопросил, а утвердил уверенно, наблюдающий замешательство козлоногого. — Знать, и твоё неспроста молчание, коль, сам же молвил, тот молчит, кто несёт в себе бремя сердечной тягости. — Не обо мне нынче речь… — ответил Теофил растерянно, да и далее хотел было добавить нечто, но осёкся вдруг, взгляд вперёд воздев, замер на месте разом, вслед за остановившим свой ход шаманом: из зарослей ближних, справа зеленеющих гущею листвы плотной, выскочила вдруг прелестница рогатая, смурная, курносая, зверьком резвым из кустов вышмыгнула да и остановилась на месте, выпрямившись да вздрогнув косами рыжими; да и узнал Теофил тотчас лик сей серьёзный, нагие бёдра под подолом короткого платьица да и косы эти, что аки пламень рыжели жгучие, узнал, едва узрел лишь, ибо та самая была то девица, что зимою минувшей берлогу навестила медвежью да ни слова так и не молвила, ворожбу над костерком бросив ручкой изящною да тотчас кинувшись вон, наружу; ровно в той же одёже была ныне прелестница, поверх платьица рваного, опоясанного верёвкою тонкой, накидка плотная на плечах аккуратных сидела, красно-коричневая, с мехом белым вкруг ворота, да на поясе ныне меч в ножнах покоился прочно, с рукоятью из древа точёного. Встала так дева на месте, вздёрнув рогатую голову, взгляд бросила на Теофила замершего, что во все глаза на явление сие таращился, — да никак в лице не изменилась и вовсе, отвернулась да и бросилась прочь, исчезла во кустах иных, взметнув бегом накидку плотную. — Стой! — рявкнул Теофил немедля, сорвался с места во спешке, махнув рукою товарищам, дабы ждали; слёту во кусты он ворвался колючие, собою их протаранил, снёс с хрустом да с шуршанием лютым, бросился далее, меж древами да вглубь чащобы, ибо тотчас взглядом пристальным выхватил всполох накидки коричневой, исчезающей за соседней осиною. — Обожди! — вновь окликнул козлоногий беглянку настойчиво, продираясь сквозь заросли да со всех сил стремясь не утерять накидку из виду, что то пропадала за листвой густою, то вновь оказывала себя чрез просветы в кустах весенних. — Да стой ты! Оборотись, принцесса, вопросить хочу! Не со злом я! От шустрая!.. — он ругнулся досадливо, путаясь в ветвях колких да плотных, но ходу ни на миг не сбавил, нещадно ломая заросли аки медведь грубый малинник густой да трескучий. — Не узнала али что?! — снова крикнул Теофил, бросаясь далее меж кустов иных. — Зимою той! А? Запамятовала?.. Отсель далече, в берлогу ты к нам наведалась! Над костерком, того, покудесила… да и прочь во стужу!.. Обожди, прелестница! Дай узнать, откель взялась такая!.. Да имени твоего не спросил я!.. Минут ещё этак десять преследовал Теофил рогатую деву настойчиво, не мысля даже о том, чтоб бросить затею сию да воротиться назад к товарищам, коль не желает общения ныне молчаливая странница; а едва лишь за древо завернул обширное, за коим шмыгнула накидка злосчастная прежде, — затормозил разом, замер поспешно, на шаг отшатнувшись да встав растерянно, ибо у горла его прямиком лезвие меча вострого очутилось вдруг, взметнувшись за миг во руке уверенной девичьей, упёрлось гранью плотно, обожгло сребром внезапным. Поднял брови Теофил, поглядев удивлённо на клинок под подбородком собственным, да после воздел взгляд, на деву поглядел рогатую; та подле древа обширного стояла молча, держа во руке правой меч, смотрела на козлоногого мужчину сурово, твёрдо, из-под бровей тонких рыжих да очами зелёными, крупными. Вились власы огненные тугими косами до плеч под накидкою плотной, и чёлка густая до бровей нисходила самых, на две части посередь пробором невеликим делимая, а рожки бодрые, высокие да тёмные, из гущи влас сих на голове вздымались, дугой изогнутые во стороны да прямые засим. Россыпь веснушек прелестных темнела на лике женском, уста строгие да будто улыбки и вовсе никогда не ведали, а очи выразительные на Теофила в упор глядели, зеленеющие пуще листвы окрест, и не было в них ни испуга, ни жалости, ни иных эмоций возможных, окромя непокорной, бесстрашной духовной твёрдости. — Неужто непонятен вам бег беглеца? — молвила дева спустя минуту молчания общего, в тиши окрестной, в коей слыхать было лишь шорох листвы древесной под дуновением ветерка слабого. — Сколь долго собирались вы меня преследовать, прежде чем уразумели бы, что не желаю я разговора с вами? — Эвона как!.. — ответил Теофил на это да поморщился едва заметно, ибо растревожилось лезвие подле горла кадыком вздрогнувшим в такт гласу грубому, обожгло сребром по-новой. — А чего на «вы»-то, красавица?.. Непривычно от лесных слыхать этакое… — К лордам адовым всякий уважительно молвит, — произнесла дева суровая ровно. — Таков этикет. Почто преследуете меня да лес живой аки зверь крушите? Валежник после вас ныне словно бы после ненастья лютого. — Дак ежели б притормозила да вопросить дозволила, не ломился бы тогда во спешке. — Зачем нужна я вам? У вас девок и без меня достаточно. Очередную заиметь возжелалось? Подите прочь, не то изведает клинок мой крови вашей. — Да Бог с тобой, принцесса! — опешил Теофил знатно от словес услышанных. — Мне тебя не надобно! Неверно ты меня уразумела! — «Бог»? — хмыкнула дева рогатая, глядя на него внимательно. — Что за демон Бога поминает в речи? Смутился Теофил малость, нахмурился, взгляд отвёл на миг да вновь на странницу поглядел растерянно, плечами пожав. — А чего б и не поминать, коль есть он на свете?.. — произнёс он задумчиво, мотнул головою засим: — Да к чёрту Бога-то! Не об нём речь! Опусти кромсалку, прелестница, не пойду ближе, коль чураешься! Но не вняла дева просьбе сей, по-прежнему стояла строгая, держа клинок подле горла преследователя. Вздохнул Теофил тогда, покачал головой сокрушённо: — Э-эх, родимая!.. Знать, опасно твоё житие! Да токмо я всерьёз не со злом к тебе. Памятуешь? Зимой минувшей мы с тобою виделись! — И что же? — нисколь не изменилась в лице дева. — Да наперво имя бы твоё услыхать! Не ответила поначалу красавица строгая, без страху да робости во глаза Теофила всматриваясь, да засим и сказала: — Анна. — Аннушка! — расплылся козлоногий в улыбке приветливой, разведя руками. — Ну то ли дело! — Не Аннушка, — бросила дева сурово. — Анна. — Как скажешь, золотце! Поведай же, откель взялась ты в берлоге той? Ни души окрест не было, да и неоткуда было тебе разузнать, что помощь нам надобна! — Сердце подсказало. — Молвила Анна сдержанно. — Да как же это? — Во лесу я была поблизости, по делам шла своим. Да в одночасье предчувствием во груди ёкнуло, берлогу медвежью проверить. Подхожу ближе да вижу, свет костра пылает из недр. «Помощь нужна», такова была мысль назойливая. А далее и уразумела всё. — Экое диво… А почто не откликнулась после? — Резону не было. Я ведаю, кто вы такой. — И кто же? — Инкуб Верховный. Молва о вас давно по лесам гуляет, да уже прежде титула нынешнего известны вы были нравом дурным, разгульным. А чин теперешний лишь утверждает натуру гадкую. — А, воно как… — уразумел Теофил, кивнув да глядя на деву внимательно. — Не по нраву тебе я? — Вы противны мне искренно. — Сказала Анна суровая, во глаза его глядя в ответ. — Ну, всем мил не будешь! — развёл руками козлоногий с сожалением лёгким. — Токмо ты не гляди на меня зверухой дикою, сказал же, дурного не таю в помыслах. — Да с чего бы мне обольстителю известному верить? — хмыкнула Анна с презрением сдержанным. — Что вы, что прежний Верховный… Одной вы натуры, иные не идут в инкубы. Помрачнел Теофил заметно, едва лишь услыхал утверждение этакое, беззаботность с лика его как рукою сняло в одночасье, и лишь пуще клинок вострый Анна выставила, уразумев сие аки угрозу. — Ты меня не ровняй с изувером, — произнёс Теофил тем временем, покачав головою медленно да ощутив, как пуще прежнего сребром меча обожгло ему горло; да только ныне никак он на жгучесть сию не взглянул, будто не заметил и вовсе, взирающий на деву рогатую с тяжестью во взгляде жутком. — Разнятся у меня с ним разумения. — Мучитель всегда мучитель… — ответила Анна на это, настороженно глядя на козлоногого мужчину из-под бровей строгих, — …Хоть сотни душ он загубил, хоть одну. Коль брали жену вы силою, не клянитесь иным жёнам в светлом помысле любви вашей. Не соделал бы насилия тот, в ком не сидят могущесть да жажда его соделать. — Могущесть, видать, и впрямь есть, — согласился Теофил мрачный, невольно вперёд надвигаясь да нависнув над Анною пуще, несмотря на клинок у горла. — Да токмо желания нема никоего. К жене всякой, по крайней мере. А глотки вражьи давить буду с радостью. Хмыкнула Анна тихо, глядя на него враждебно да руки́ не опуская с мечом, произнесла засим ровно: — И как мне словам вашим веровать, будто зла вы мне не учините никоего, когда зверь из глаз ваших смотрит, чуть что вам не по нраву оказывается? — Зверь на цепи, — ответил Теофил сурово, уверенно. — Пред негодяем лишь срывается цепь. Что смотрит — то не дурно. Он из всякого нет-нет да взглянет. — Вы оправдаться хотите тем, что все дурны? — Я ничего не хочу, кроме блага. — Тогда прекратите близиться. Осёкся Теофил, опомнился, моргнув растерянно, отошёл на шаг-иной, остановился засим, глядя, как опустила Анна руку с мечом вострым, — да и завидел вдруг, что на лезвии сребряном кровь алеет отчётливо. Нахмурился чуть козлоногий, рукою провёл по горлу небрежно, справа, взглянул на пальцы засим, да тотчас узрел красноту кровавую, ибо твёрдо держала дева рогатая клинок вострый, не отвела ни на миг под напором Теофила опасного. Опустил Теофил руку, отёр кровь с пальцев о плащ собственный, поглядел на Анну сдержанную, что в ответ с него не спускала взгляда твёрдого, стоя подле древа обширного да гордо держа рогатую голову. — Всё? — вопросила дева недобро. — Разузнали, чего хотели? — Не всё, — мотнул головой козлоногий. — Что ещё? Помедлил Теофил с ответом, глядя внимательно на Анну да размышляя о своём о чём-то, да затем и сказал: — Спасибо. Нахмурились едва заметно брови строгие под рыжей чёлкою, да во взгляде очей зелёных промелькнуло нечто иное, чего не было там прежде точно, — то ли растерянность некая, смятение от благодарности искренной, что за жизнь целую столь редко звучала и вовсе, то ли другое тайное, не оказавшее себя сполна. — Не успел тогда высказать, — добавил Теофил спокойно. — Убежала резво. А вот ныне и свиделись. Ничего не ответила Анна суровая, в очи мужские тёмные по-прежнему вглядываясь, да кивнула лишь кратко, вздрогнув рыжими тугими косами. Да тотчас треск кустов позади Теофила заслышался, поначалу не шибко отчётливый, да засим становящийся ближе, — и вышел из зарослей спустя миг Белиал статный, остановился за козлоногим, поблизости, молча воззрился на Анну с высоты роста своего великого; обернулся Теофил рассеянно да узрел, что за шаманом суровым и иные уж постепенно сбираются, продираясь сквозь ветви густые, вкруг архидемона встают разрозненно, глядя на Теофила с Анной; подошли к козлоногому Черносмольный да Саша поспешно, по сторонам от него встали да позади чуть, и ожил вдруг взгляд Саши мрачной, доселе задумчивой да недовольной малость, когда взглянула девушка на незнакомку невольно; затаила Саша дыхание, уставилась на деву рогатую, да затем отвела взгляд странно, смутившись будто бы реакции собственной, к Теофилу отошла поближе. — Престранная у вас компания, — молвила Анна, покачав головою да взором строгим окинув товарищей рогатых, Папу Римского прежде прочих, что глядел на деву в ответ с интересом мрачным, засунув руки в карманы плаща; на отца Энрико посмотрела Анна суровая, что за спиною Теофила остановился молча, в близи шибкой, на отца Закарию взглянула мельком, что недоволен был изрядно, как и прежде, позади Папы на всех злобно зыркающий, на Ваню взор быстрый бросила, что подле иерарха верховного встал с любопытным видом; да на Гаврииле угрюмом остановился засим взор девы рогатой: выбрел архистратиг из кустов вслед за всеми, в пальто чёрное облачённый ныне да ведомый за руку Машею бодрою, взгляд воздел из-под бровей надменных, на незнакомку посмотрел равнодушно. Хмыкнула Анна с растерянностью сдержанной, разумея, кто таков из себя сей товарищ, на крыла обширные да белые поглядела невольно, что шуршали оперением по листве ближней, задевая её ненароком, за спиною сложенные, великие; но ничего не вопросила Анна, лишь добавила, на Белиала обратив свой взор: — Всех собрал, многоокий. Опасно по лесам свободным таковым персонам разгуливать в этой общности. — «Всех собрал»? — обернулся Теофил на Белиала растерянно, да на отца Энрико улыбчивого прежде взглядом наткнулся, вздрогнул кратко, воздев на него взор недовольный, выглянул из-за священника на шамана засим. — Это чего значит? А почто же ты к нему не на «вы», ежели он тоже шишка? — козлоногий повернулся к Анне вновь, махнув рукой на Белиала сурового. Но ничего ему не ответила дева, лишь поглядела мрачно, на шамана посмотрела вновь. — Раз уж уважила ты нас присутствием, — подал голос Белиал статный, — Поведай, где в ночь грядущую появится Во Древе Стоящий. — Не дойти до него тебе с таковым балластом, — кивнула Анна на товарищей прочих. — Так проведи, — склонил голову шаман почтительно. Поразмышляла Анна с минуту, разглядывая компанию притихшую, нисколь во лице не меняясь да у древа стоя гордою, с мечом во руке; а после вложила меч в ножны да и кивнула в ответ на просьбу, устремилась прочь, далее, шагом быстрым, взметнув накидку коричневую да плотную. Да за девою следом и Белиал направился тотчас, шагнул вперёд, опираясь о посох тяжёлый, миновал Теофила растерянного, что ни слова из разговора не уразумел и вовсе, впрочем, как и большая часть товарищей; опомнился козлоногий, узрев, что удаляется прочь шаман, да и махнул рукою друзьям со вздохом, покачал головой, устремляясь за архидемоном статным: — Всё тайны какие-то!.. Нет, чтоб уважить рассказом! Всё молчком, молчком… Аки не родные, ей-богу!.. Засим, путь долгий отныне воцарился для компании разношёрстной этой, да, видать, какой-то особливый, ибо ныне вела их Анна, молчаливая, строгая, впереди всех она шествовала, запахнув накидку да вперёд глядя взором твёрдым, порой сворачивала с тропы проторенной, на иные выводила путями окольными, не оборачивалась ни разу и вовсе, будто равнодушно ей было, успевают за ней товарищи аль давно уж затерялись в зарослях. Но не заплутал бы Белиал суровый, за девой рогатою шёл он уверенно, ни разу не упустив из виду, а за ним неотступно Теофил следовал, поглядывая на Анну задумчиво, ибо интерес распирал шибкий разузнать о прелестнице пуще, ведь загадочна, чертовка рыжая! Впрочем, а и впрямь, чертовка ли? Бесовка? Бестия? Нимфа? Не мог козлоногий уразуметь всё, к кому б отнесть девицу эту, ибо как ни взгляни, — не чертовка, не нимфа, не бестия! Ни хвоста, ни копыт, ни когтей да иных особливостей, окромя рогов из копны влас рыжих! Кто такая? С каким резоном странствует? Непонятно, да потому любопытно — страсть! Но не вопросить, не нагнать, оно и видно — не ответит, строптивица, да на ходу тем более. Обождать ныне надобно, когда путь завершится престранный; вот тогда и возможность для вопросу выдастся… Так, миновало утро прохладное, день разгулялся теплом весенним, не шибко отчётливым, но хлад отогнавшим заметно, а там уж и полдень позади остался, а компания обширная всё шла по лесу густому да дикому, едва ли прерываясь на передышки от ходьбы беспрерывной, ибо нисколь не жалела товарищей Анна суровая, ни на миг не сбавляла ход; в разной мере устал всякий во походе этом, но всякий же молчал об усталости, лишь Паймон порою начинал бурчать недовольно, сетовать на дорогу долгую, да невесть почему, впрочем, ибо сам притом на Боне преспокойно ехал; жалоб его никто не слушал особливо, все о своём о чём-то думали, то под ноги глядя, то вперёд устремляя взгляд, и образом сим в часу этак шестом, ввечеру, вывела Анна компанию эту к пустырю некоему, не малому, но и не шибко великому, окружённому лесом окрест; сер был пустырь этот, на земле голой мелкая поросль кое-где виднелась, да более не было здесь растительности, словно выжжена была твердь земная некогда да таковой и осталась навеки. — Меж древами схоронитесь, — обернулась Анна к товарищам, остановившись да обернувшись к ним, из лесу к пустырю не вышла, как и прочие, близ границы стоять осталась. — Человеку да ангелу всякому сюда хода нет, — окинула дева рогатая взором строгим священников, Машу да Гавриила единственного. — Не ровен час, беду навлечёте. — Благодарим тебя, странница, — склонил Белиал голову чинно. — С нами будешь? — Посмотрим, — ответила Анна ровно да и шмыгнула во кусты ближние, всколыхнув накидку обширную. — Эть! Куда!.. — кинулся было Теофил вперёд, рукою взмахнув расстроенно, да остановился, глядя на кусты растревоженные, покачал головою. — А, чтоб тебя!.. Удрала! — козлоногий упёрся кулаками в пояс, сплюнув, обернулся на друзей с досадою. — И чего теперича? — вопросил он, взглянув на Белиала сурового. — Ждать будем, — ответил тот да ко древам с кустами у границы самой прошёл, сел подле ствола древесного, посох во траву положил да локти возложил на колена, запрокинув рогатую голову. — Ну наконец-то! — одобрил Папа Римский мрачно, первым вслед за шаманом направился, да за ним и остальные потянулись вереницей разрозненной, расселись в сих зарослях да подле древ узких, отдых долгожданный затеяли. Обернулся Теофил на кусты злосчастные, в коих скрылась столь резво Анна загадочная, постоял так с минуту, о чём-то своём раздумывая, да когда отвернулся со вздохом прочь, оборотившись к товарищам, — с отцом Энрико едва не столкнулся, ибо подошёл тот с улыбкою к возлюбленному, покамест располагались прочие подле древ ради отдыху. Отшатнулся Теофил на шаг от священника, нахмурившись таковой неожиданности, отец Энрико же улыбнулся лишь пуще да молвил, голову на бок склонив: — Ну чего тебе далась эта девка? Пойдём, родной, присядем вместе. И со словами сими взял преподобный козлоногого под руку да ко древам повёл беззаботно, настойчиво; не воспротивился Теофил сему ныне, поплёлся за экзорцистом хмуро да усадить себя наземь позволил, подле кустов густых. — Я, конечно, всё разумею, дружище, — подал голос Папа Римский с усмешкою, сидящий возле древа поблизости да во плащ зябко кутающийся. — Дела сердечные, всё такое… — он хмыкнул насмешливо, наблюдая, как приобнял отец Энрико Теофила недовольного за плечи, подле древа устроившись парою. — Но ты хоть на компас-то свой поглядывай. Посмотрел отец Энрико на верховного иерарха в ответ, призадумался, засим выпустил Теофила из захвата крепкого да рукав засучил на руке правой, «компас» обнажил заклятый. — Экая приблуда… — произнёс Теофил растерянно, узрев невидаль; из-под руки преподобного выбравшись, сел он поудобнее рядом, о колена облокотившись мохнатые, на «компас» покосился задумчиво. — На кой это? — Нефилимов ведь ищем, радость моя, — улыбнулся ему отец Энрико да на заклятие поглядел опять, пред собой держа руку. — Это метод словесный, на след их наводящий исправно. Правда, радиус его невелик. — Радиус? — Собою объять не способен расстояния великие, — пояснил преподобный мирно. — Лишь окрестности… за исключением редким. — А ныне нет нефилимов окрест? — вопросил монашек Ваня зачем-то, подле Папы сидящий да колена обхвативший руками. — Нет, — ответил отец Энрико спокойно, наблюдая покой «компаса» во руке грубой, опустил засим рукав сутаны обратно, спрятал под ним заклятие. — Доколе ж нам за ними таскаться-то… — пробурчал Папа Римский, вздохнув да окинув взглядом мрачным товарищей прочих. — За господами рогатыми или за нефилимами? — уточнил Ваня участливо, поглядев на иерарха верховного. — Да за всеми! — Ну, всякий путь не напрасен, отче! Ведь опосля пути всякого уже не вернёшься до дому прежним! А ещё, ищущий да найдёт непременно! — Верно молвишь. Ла-адно… Нагуляется этот, — Папа кивнул во сторону отца Энрико, что вновь обнял Теофила настойчиво да к себе прислонил любовно. — Да там и отправимся далее. — Заботливый вы, отче! — улыбнулся монашек с нежностью во взгляде искренном. — Ну, а чего!.. — Папа Римский поднял брови, вздохнув опять. — Пусть. Не убудет. Прогульнёмся лишний раз, воздухом чистым подышим. Где ещё мне сидеть вот так… — он воздел взгляд, на небосвод поглядел задумчиво. — Так…спокойно. Без забот да без тревог извне. Коль минута такая выдалась…так и пусть. Ничего не ответил Ваня, губы поджал, глядя на верховного иерарха растерянно малость да чутко, а затем поближе подсел ко стволу древесному да с понтификом вместе на свод небесный смотреть молча принялся. — А то вернусь, ну, во дворец-то, — добавил Папа спустя миг некий. — И забот гора тотчас на башку свалится. Меня не страшат заботы, оно мне привычное, по должности предписанное, моё оно, то есть. Да однако же… смотришь вот так порой на небо… и мысль тогда закрадывается настырная, подлая: «а не послать бы всё к чёртовой матери?» Мне помирать была пора уж лет этак с десяток назад. А я живу всё, по задумке собственной. И жить-то хочется… Но нет-нет да и задумаешься: а что же там? За этой…гранью. И коль есть смерть на свете… знать, нужна она и обязательна каждому. А я живу, избежавший смерти. Не совершил ли ошибку я этим? Не упустил ли чего-то, что должно было быть мне после? — Не совершили! Не упустили! — вознегодовал монашек Ваня, руками всплеснув в сердцах да взглянув на Папу горестно. — Ведь иначе мы бы с вами не встретились! Хмыкнул Папа Римский, поглядев на искренностью сию с интересом, да ухмыльнулся засим мирно, прихлопнул монаха по плечу да к себе прижал крепко, ответил: — Верно, парень. Не кипишуй, помирать не хочу я. Повоюем ещё… — он отвёл взгляд от Вани, покрасневшего во смущении робком, на небосвод поглядел вновь. — Ведь кто ещё защитит этот мир? Я мыслил прежде, что творю благо, нечисть всякую сживая со свету… Но теперь же мне мыслится… Того потравить надо, кто мир рушит. Ведь коли рухнет мир… где жить-то тогда нам? Я… о многом уж успел помыслить во походе нашем. Ведь отчего-то не мыслилось прежде, в суете повседневности да в череде суетливых будней. А тут, посередь природы спокойной да мирной… и мысли в покой приходят, в порядок сбираются сами. Монашек Ваня кивнул кратко, прижатый к Папе тесно да рукою его грубой за плечо сжатый, ничего не ответил, улыбнулся лишь мирно, взглянув на задумчивость иерарха верховного. Поначалу разговоры друг с другом ведущие, спустя время некое попритихли товарищи все, а засим и вовсе прикорнули невольно, от безделья, видать, да от усталости с дороги дальней; лишь Теофил остался бодрствовать, под рукою отца Энрико сидел он, привалившись к священнику спящему, пред собою смотрел задумчиво, да вскоре на Белиала поглядел ненароком, повернувшись чуть вправо: шаман тоже не спал, подле древа сидел он, запрокинув рогатую голову ко стволу шершавому, да в небосвод смотрел в тишине наставшей, о своём думал о чём-то, никому сих дум не рассказывая. Отвернулся от него Теофил, положил голову отцу Энрико на грудь, воздел взгляд на него, поглядел с минуту на лик его мирный, спокойный, дыхание послушал размеренное, ощущая под щекою своей, как вздымается грудная клетка священника, — да за думами собственными и не заприметил даже, как сумерки сгущаться окрест понемногу начали, опустили пелену свою на лесную чащобу да на пустырь за древами, в сумрак зловещий погрузили простор леса дикого. …Очнулся Теофил от дум тяжких тогда лишь, когда вдруг музыку заслышал неявную, издали доносилась она барабанами ритуальными, ритмичная, таинственная, столь знакомая мотивами да ритмами народа лесного рогатого; приподнялся козлоногий, обернувшись на пустырь внимательно, да тотчас и остальные товарищи пробудились вразнобой от музыки, насторожились, головы подняли, оглядываться опасливо принялись. — Зачинается, — молвил Белиал спокойно, поглядев на Теофила растерянного. — Тихими будьте отныне. Вкруг привала нашего заклял я видимость, не обнаружат вас глаза ненужные. Но сами вы… — он повернулся чуть, указал на кусты у границы пустыря безжизненного, — …узреть вольны. Ни слова в ответ не смолвив, подались все как один к кустам указанным, припали подле, чрез листву да ветви колкие наружу выглянув, да глядели во все глаза отныне, кто — с удивлением, не ведающий мест подобных, кто — с любопытством, разумеющий, что за действо ныне сбирается; а на пустыре лесном уже костры многие пылали неистовыми плясками, не шибко великие во размерах, но и не малые, и вкруг костров сих ярких нечисть всевозможная скакала под ритуальные ритмы, невесть откуда и звучащие-то, ибо не видать было исполнителей средь народа рогатого местного; и кого тут только не было нынче! Нежить костлявая о двух ногах, черти красные, голубые, свиномордые, бесы наружностей разных, химеры да ведьмы, мерзавчики махонькие да мелюзга иная, зверьками мелкими в ногах шныряющая, сатиры, духи, болотная нечисть, иные да прочие, — не перечесть да не пересчитать и вовсе, столь великое множество было здесь Тьмы Рогатой, наводнившей собою пустырь да вкруг костров вьющейся во плясках задорных, диких; вздымались руки когтистые ввысь, хвосты различные вились следом, а сумерки всё сгущались уверенно, сквозь стволы древесные видать было кое-где, как клонится за горизонт диск солнечный, багрянцем небосвод заливая. А спустя минуту-иную сих танцев ощутили вдруг товарищи, из-за кустов молчаливо взирающие, как дрожь престранная затронула твердь земную, из недр будто исходила откуда-то, глухая, мелкая, всё нарастающая с секундою каждой; и узрели все засим, как прекратила лесная нечисть пляски свои неистовые, рассредоточившись по пустырю вразнобой да попятившись, да все как один глядели кутёжники эти во средину пустыря сего, будто ждали чего-то опасливо; а во средине той взбеленилась вдруг твердь земная, почва вздыбилась, отверзлась комьями земляными прочь, и с гулом да шумом жутким воздвиглось из глубины твердыни древо чёрное, будто молнией сожжённое некогда, без листвы всяческой да с ветвями редкими; выдалось ввысь сие древо престранное, мощное, закрепилось в почве корнями сильными, да и треснуло пополам внезапно, вдоль ствола узловатого целого, до земли самой прошла сия трещина, раскроила древо собою; и будто пасть какая отверзлись две половины во стороны, накренились шибко, безжизненные, остались такими отныне, пролом чёрный явив взору всякому, пропасть глубокую, в недрах излома сего оказавшуюся; и из пропасти сей жуткой, будто на лапах паучьих, вылез некто наружности страшной, таковой, коей лишь в кошмарах больных и сниться-то; видать, голова это была да без тулова, лик отдельный, не человечий, да и не звериный притом, — не уразуметь было и вовсе, коим словом определить это зрелище; впрочем, быть может, то и лик был, и тулово вместе, ибо не было рта у существа сего, и носа не было, сужалось лицо сие книзу отростком этаким, будто рваным малость к концу, влево уходящим косо; на голове же два рога торчали внушительные, размеру разного, дугой изогнутые во стороны да видом боле тоже аки отростки кривые, нежели рога действительные; с боков обоих от лика сего конечности тянулись тощие, будто лапы паучьи длинные, во количестве разном, и на лапах сих встало существо во древе, опираясь о две половины ствола разверзнутого, да словно бы вросло и вовсе, ибо лапы сии паучьи одномоментно и аки корни древесные были, со стволом погорелым единое составляли целое; а глаза существа престранного точками малыми чернели на лике, без зрачков да без белка обычного, и пристальным был взгляд их страшный, жутким, недвижимый да собой буравящий; коричневато-серым было чудище это наружно, такого цвету, будто камень скалистый, да и плоть-то его аки камень была вдобавок, точёная, словно бы из скалы неопрятно высеченная. Замерло существо во древе на конечностях паучьих длинных, и велико оно было во размерах собственных, в рост человечий али и того пуще, да, во древо вросшее, особливо отныне и не двигалось, лишь обращаясь едва ли заметно то влево, то вправо, когда зрило окрест на нечисть. — Это чего за… каракатица?.. — произнёс Теофил во смятении, из-за кустов торчащий да округливший глаза удивлённо; Маша ахнула чуть слышно, рот зажав себе ручками да к Гавриилу подвинувшись ближе, на коленах сидели они за кустами колючими с остальными товарищами вместе; Папа Римский нахмурился сурово, изучая демона взором внимательным, Паймон растерянным выглядел, подле Бони сидящий, что глядел на зрелище очами красными да звук издал тихий, трубный, прижав к голове уши робко; Азазель с любопытством разглядывал существо во древе, без испуга да робости всяческих, монашек Ваня поближе к Папе придвинулся, за рукав плаща его взялся невольно, настороженный ныне; отец Энрико улыбался привычно, будто и впрямь ничто на свете его не тревожило, хоть сам Господь Бог сойди во плоти да явно, отец Закария глядел враждебно, а Черносмольный да Саша к Теофилу подались ближе, из-за него напряжённо поглядывая, ибо страшен был лик демонический, зрящий молча да жуткий наружностью. — Пут Сатана́кия, — молвил Гавриил вдруг в ответ на вопрос Теофила. Поглядели на него тотчас все товарищи разом, обернувшись растерянно, ибо не ожидали и вовсе, что первым заговорит когда-либо архангел угрюмый этот; архистратиг не взглянул в ответ, на демона смотрел он мрачно, о ветви рукой опираясь, да добавил засим: — Полководец наипервый легионов адовых. Сведущий в вопросах Бытия Сущего. Во Древе Стоящий, без уст молвящий, без ушей слышащий. Люд по-иному о нём рассказывает, разнятся представленья несведущих с реальной действительностью. Во Древе Чёрном извечно он, и не сойти ему со Древа наземь, не может ступить он по земле, лишь по стволам древесным. — Экий престранный у нас полководец… — протянул Теофил удивлённо, глядя на Гавриила сурового. — Это как же он полководит, ежели не сойти ему с древа? — Без него возглавителей у отрядов ваших хватает, таких, что войско ведут за собой. Ты, к примеру. Иные. А он… Явление прежде, чем личность. — Как Ферум! — догадался Черносмольный, взглянув на Теофила растерянного да воздев палец к небу. — Страстей не ведающий! Точно так же стоит да смотрит! — Ферум молчит, — заметила Саша мрачная, коей доселе уже довелось узнать о демоне этом. — А этот… — она посмотрела на Гавриила внимательно, — …молвит? Гавриил кинул в ответ, смерив девушку взглядом надменным, отвернулся к пустырю опять. — Какой страшный! — пискнула Маша, да не в испуге уже, а с интересом восторженным, обернулась на архистратига, за рукав пальто его настойчиво дёрнула: — Пойдём поближе! — Сдурела? — поднял брови Гавриил недовольно, покосившись на Ваню, который тем временем креститься усиленно принялся. — Да на меня там набросятся тут же, тебе не обрадуются тоже, нахрен надо. — А что тут за мракобесие-то намечается, а? — вопросил Папа Римский, окинув взглядом товарищей. — Мы ранее-то видали подобные сборища, да без разбору их гнали. — Шабаш особый, — ответил Белиал, подымаясь с земли степенно да опираясь о посох тяжёлый. — Не то празднество, что Дьявол традиционно проводит, а ритуал по воле Пута, его изъявление. Тоже праздник, да с иным помыслом. — С каким это? — обернулся на него Папа, не особливо сведущий в торжествах рогатого племени; но не ответил в этот раз шаман, лик отвратил, взирая на пустырь безжизненный, пылающий кострами яркими. А нечисть бесчисленная уж вновь к пляскам диким вернулась, да покамест вели товарищи разговор за кустами колкими, черти некие отдельные туши притащили престранные, неразборчивые видом ныне; и в танцах неистовых искромсали рогатые мертвецов сих, кровью багряною заливая почву подле Древа Чёрного, подле корней его мощных, во твердь земную вросших намертво, да покуда кромсали, кружась да прыгая в хороводах бесовских, кровь пролитая во почву немедля впитывалась, будто пили её из глубины витиеватые жуткие корни. — А кого они режут, отче?.. — вопросил монашек Ваня робко, наблюдая жертвоприношение страшное. — Чьи телеса это были?.. — Животин, наверное… — пожал плечами Папа Римский, взглянув на пустырь опять, да Белиала глас услышал тотчас: — Человечьи. Осёкся Папа, брови подняв невольно, а Ваня ахнул горестно, во плечо ему уткнулся ликом, закрываясь рукой от зрелища. — Потому и не выходите отсюда, — добавил Белиал ровно. — А я выйду. И со словами этими развернулся он да пошёл прочь неспешно, огибая заросли местные да к пустырю устремляясь уверенно. — Обожди меня уж, припадошный! — тотчас встрепенулся Теофил, с земли вскочил разом да за шаманом поспешил бодро, взметнув полы плаща коричневого. — От понесло, бедового!.. — Черносмольный подорвался следом, оттолкнулся рукой от земли, второю сферу к себе прижимая, за козлоногим немедля бросился, нескладно путаясь в одёже длинной. — Ну нафиг… — буркнула Саша мрачная да за товарищами устремилась тоже, не пожелав оставаться одною средь прочих, к коим чувств не питала дружеских; да за нею Бафа поскакал бесстрашно, поминутно тихонько мекая. Проводил их Папа Римский взглядом задумчивым, на Ваню поглядел засим, что слезами горькими плечо его заливал, рыдая тихо; закатил Папа глаза с досадою, вздохнув да пред собою смятённо уставившись, а после сел, отворотившись от пустыря сумрачного да приобняв Ваню за плечо участливо, на Закарию поглядел, что повязку на лбу потуже затягивал в момент данный, недовольно поглядывая на нечисть, на отца Энрико взглянул мельком, что взором тоскливым Теофила провожал молчаливо; да на Гавриила засим посмотрел Папа Римский, архистратиг подле древа слева уселся, наблюдая, как выглядывает из-за кустов колких любопытная Маша, рассматривая народ рогатый. — Слуш, — окликнул архангела Папа; тот отвлёкся от Маши, поглядел на него мрачно. — А ты Иисуса знаешь? — вопросил иерарх верховный с интересом да просто. Поднял брови Гавриил, да ничего не ответил, отвернулся лишь с видом презрительным да глазами повёл с раздражением. …В разгаре самом было празднество нечисти лесной вкруг древа великого, жуткого, пылали костры неистовые, озаряя собой хороводы толп рогатых, под музыку ритуальную скачущих, изгибающихся да воздевающих руки ввысь; и шёл сквозь гущу сию Белиал статный, опираясь о посох да глядя вперёд уверенно, а за ним Теофил шагал любопытный, головой во все стороны вертящий, ибо много тут было личностей всяких, различались рогатые наружностью меж собою шибко, да таковые наблюдались здесь, коих и вовсе никогда козлоногий не видел. — Глянь, рыжий бес! — тронул его за плечо Черносмольный, вправо указал куда-то; с Сашей мрачной на пару шёл он позади Теофила, поближе стремясь держаться, дабы не затеряться в танцующих толпах. — Чего? — вопросил Теофил с интересом. — Черти вида того же, что и наш костлявый! — ответил Хозяин болот. — До того, как водой святой его окатили! Взглянул козлоногий в направлении указанном да и узрел тут же, что скачут вкруг костра одного товарищи престранной наружности средь прочих, полунагие, в одёжах рваных; цвету голубовато-серого была их кожа, тела с человечьими сходны, да порой — обыкновенно, но не обязательно — худощавы болезненно, угловаты с виду; хвосты позади вились гибкие, со стрелочкой на конце, как чертям то положено, а лики — вытянутые, с носами длинными да с выдающимся вперёд подбородком; очи — крупные, круглые, влас нет на головах рогатых, уши длинные торчат во стороны, заострённые, и вьются черти во пляске гибко, вздымая ввысь колена острые да руками выводя пируэты, а уста их улыбаются жутко, клыки скалят да смеются задорно. — Экие, — усмехнулся Теофил заинтересованно, наблюдая за ними на ходу. — Не видал ни разу! Откель вылезли? — Они хлад любят особливо, во мраке шибком найти их можно али во стуже, — объяснил Черносмольный, гордый тем, что ведает да поделиться способен знанием. — Не особливо на свет появляться любят, хоть бы даже и ночь. Сизыми кличут их, голубыми реже. А вон черти красные! — указал он в иную сторону; там бесновались в танцах неистовых личности, на жулика Шура похожие, ибо кожа их была что кровь сама, цвету сходного. — Багровые! Эти, напротив, не любят мрак, к теплу льнут. Горы, огонь извергающие, ведаешь? В их жерлах селиться любят! Да сказывают, нипочём им пламень жидкий, что проистекает во горах тех! — Вулканы? — спросила Саша, косясь с опаской да с недовольством на толпы вокруг. — Да, об них я речь веду. А вон нежить! — продолжил рассказ Черносмольный, махнув рукой на товарищей, что аки скелеты нагие выглядели, звериные да человечьи поболее. — Ну с ими ясно всё, только не всегда уразуметь можно, отчего померший вдруг скелетом али трупом остался жить далее. Припоминаю случай, при мне было… Конь обычный восстал. Помер, бедный… Ногу сломал да издох под стрелами. Но время минуло некое — и живым пришёл. Впрочем, жизнь нежити — то особливо уже и не жизнь-то, ибо процесс телесный всяческий действие своё закончил, остановился, то бишь. Плотью мертвы они, что костяки, что трупы ходячие. — Эвона как… — хмыкнул Теофил задумчиво. — Это чего ж, чудо наше заморское, выходит, деток нарожать не в силах, коль пожелает сего? Да возлежать уж не может? — Да всё ты к одному вечно сводишь! — покачал головой Черносмольный с укором. — Свои у них там придумки… Плоть мертва, а тепла любви хочется. Словесный метод тут в помощь, наворожат способ. — Хе-хе, — выдал козлоногий весело, ничего более не сказал на это. — Также… — продолжил Хозяин болот, оглядевшись. — Духи всякие тут наблюдаются. Эти тем от иных отличны, что от плоти телесной отстоят далее, да ближе — к состояниям тонким. Свиномордых чертей вижу тоже… Да бесов! От чертей бесы тем отличаются, что хвостов у них нет характерных. А ещё козлоликие есть. Эти тем гордятся, что с Господином Наипервым наружностью схожи. Мерзавчики, вон, под ногами шмыгают!.. — Черносмольный споткнулся невольно, ибо на хвост наступил неизвестный кому-то крохотному, да удержался на ногах, о плечо Теофила опершись, добавил с досадою, шагая далее: — Этих, мелких-то, пруд пруди! В хижине моей всегда шныряли аки тля суетливая. Да не счесть и вовсе на свете всяких, в водах речных да озёрных тоже много кто водится, полно наших повсюду, куда ни глянь. — Интересно сказываешь, — одобрил Теофил, кивнув. — Ты ежели вопросить чего хочешь, козлиная борода, так вопрошай свободно! — сказал Хозяин болот серьёзно, взглянув на товарища. — Пусть не учёный, да что-то ведаю! — Тогда поведай мне, сердешный, чего на нас так таращатся, — усмехнулся козлоногий беспечно. Да и впрямь ведь, покамест шли они вчетвером всё далее по пустырю меж танцующими, понемногу утихали пляски, прекращали скакать рогатые, едва лишь видели двух лордов адовых, провожали их взглядами молча, порой шушукаясь меж собою о чём-то. — Видать, вечеринка — частная, — хмыкнула Саша с усмешкою. — Не ждали нас. — Ну, не беда! — махнул рукой Теофил. — Вон, с затейником сейчас побалакаем… Воздели Саша да Черносмольный взгляды вперёд да оробели малость, ибо вышла компания их ко Древу Чёрному под взорами многочисленной нечисти, что боле не танцевала вкруг костров пылающих, на гостей нежданных смотрела безмолвно. Остановился Белиал статный, посох тяжёлый во руке держа наковальнею кверху да упираясь им во твердь земную, рядом с шаманом Теофил встал спокойно, справа, руки в карманы шорт засунув, Черносмольный да Саша за ним остались, а Бафа мекнул кратко да подле ног сашиных завертелся вьюночком, уши прижав к голове рогатой да поглядывая на древо жуткое. А со древа того воззрился на них Пут Сатанакия страшный, великий во своих размерах, на конечностях тощих да длинных стоял он по-прежнему, единый со Древом Чёрным, а глаза его пристальные буравили товарищей взором недвижимым, без эмоции всякой да невесть с какими и мыслями. Стихла музыка ритуальная да ритмичная, тишина воцарилась на пустыре повыжженном в полумрачных да тусклых сумерках. — Здравствуй, Во Древе Стоящий, — нарушил тишь сию тягостную Белиал вскоре, без страху да робости глядя прямиком во глаза архидемону, и глас его грубый разнёсся по пустырю гулко, всеми был ныне услышан. — Прекрасен сумрак от светила закатного. Излюбленный час твой, ведаю. Поначалу ничего не ответил Пут, всё стоял да глядел на шамана жутко, — а спустя минуту пошевелился чуть да и молвил, хоть и не было на лике его уст никоих: — Здравствуй, оракул, — и был глас его глубок да груб, громок, заполонивший собою пустырь, да угловат будто камень скальный, отёсанный рукой неумелою. — Твоё знание верно. Граница меж днём и ночью, меж Тьмой да Светом, — есть обитель моя наипервая, наивысшая моя услада. Зачем пришёл ты ко мне? Беспричинно не бывает ко мне визитов. Не выносит живущий лика моего да взгляда. — Сведущ во многом я, — ответил Белиал спокойно, покамест разглядывал Теофил Пута без стеснения всякого, в отличие от Черносмольного да Саши, что взоры потупили да лишь мельком глядеть осмеливались, ибо не по себе им было явственно, пугал лик архидемона жуткого, неприятное вселял в мышцу сердечную, отвратиться от него хотелось да никогда и не видеть более. — Но и от меня есть на свете тайны, — говорил шаман, во глаза чёрные глядя, что буравили его взглядом недвижимым. — Ибо загадки гадает нам Тенгри, от глаз всяких иное прячет, даже от тех, что зрят тогда, когда закрыты глаза телесные. Пут Сатанакия склонился чуть, будто кивнув сим образом, ничего не ответил покамест. — Мыслил я долго, — продолжил Белиал тем временем. — Поминал времена былые. Тебе известно, что ищу я на пути моём. Скажи мне, верно ли иду я ныне? — То, что ищешь ты, — ответил Пут спустя миг молчания нового, — …давно в Небеса вознесли. Нет его на тверди земной, поднебесной. Ты гулял во просторах его, крылатым будучи, во времена, когда в Асии был он действительно. Но помнить должен, что при тебе его с тверди забрали, дабы боле не обрел его человек согрешивший. И в Небесах ты его посещал. Нахмурился Белиал, посуровев лишь пуще, опустил рогатую голову, пред собою глядя задумчиво, мрачно. — О чём речь? — шепнул Черносмольный Теофилу; тот лишь плечами пожал растерянно, глядя на шамана угрюмого. — Не помнишь. — Утвердительно молвил Пут, наблюдая смятение сдержанное. — Ведаю. От цели твоей я тебя отвращу вряд ли, ибо жаждешь ты достичь её искренно, да несломима таковая искренность, изъявление сердца сильного. Направление ты выбрал верное, там было искомое прежде. Коль пришёл бы ко мне до того, как сам до сего догадался, — и тогда б не отказал я в ответе. Но разумею, ты сам извечно. В одиночку привыкший мыслить. Но то ли ищешь ты, многоокий? Да зачем тебе оное? — То моё уже дело. — Поднял голову рогатую Белиал суровый, взгляд воздел на архидемона жуткого. — Что ж, ладно, — молвил Пут. — Всякий находится в поиске, и путь твой за тебя не пройдёт никто. Кивнул Белиал тяжко, вновь опустил голову под взглядами бесчисленной нечисти, да стоял так безмолвно, высокий, статный, с посохом во руке сильной, и разумел Теофил, наблюдающий за ним внимательно, что мука сердечная тайная терзает шамана мрачного, да терзала и прежде, только никому он её не высказывал, а ныне, видать, лишь тяжелее стал груз сей тягости, сдавил сердце пуще, щемящий тоской да досадою. — Об чём беседа-то, сердешные? — вопросил козлоногий засим, воздев взгляд на Пута бесстрашно. — Ни черта не понять ведь! На кой недомолвки? — Инкуб Верховный, — оборотился к нему Пут Сатанакия, взор перевёл пристальный. — Огонь Негасимый, молва о коем по лесам нашим бродит. Вопрошай, ибо ведаю, терзают и тебя думы личные. Коль в моих это силах — внемлю. — Да чего вопрошать-то… — козлоногий призадумался крепко, озадаченный словами услышанными. — О Бытие, — последовал ответ спокойный. — Разумеешь, диво древесное… Заколебёшься ответствовать. Я уж сам как-нибудь… — Теофил махнул рукою с досадой. — Не к месту это. — Воля твоя, — молвил Пут бесстрастный, на Белиала посмотрел засим. — Ночь близится, — произнёс он гулко. — Да близится и Макабр. Не прячь от меня остальных, оракул. Приведи их сюда, под взор мой. Нахмурился Белиал, глядя в очи угольно-чёрные, пристальные, а Пут добавил засим: — Эта ночь не для распрей. Не тронет никто их на пустыре этом. Пусть выйдут, я хочу их узреть. Склонил Белиал голову чинно, уразумев, что без обмана да лукавства говорит это архидемон жуткий, рукою взмахнул повелительно, — да тотчас рогатых несколько выполнять приказ безмолвный кинулись, к кустам поспешили гурьбою. Проводил Теофил их взглядом растерянным да и узрел спустя минуту-иную, что выходят из зарослей известных товарищи прочие, смекнув, видать, что опасности нет никоей, пусть и в гущу силы нечистой они устремляются ныне: Папа Римский первым шествовал за лесными бесами, глядя окрест внимательно, хмурился сосредоточенно, ко всякому ныне готовый; за ним соратники его неотступно следовали, монашек Ваня и вовсе ближе всех держался, опасливо смотрел на нечисть, котомку ко груди прижимая; за священниками Азазель да Паймон шагали, Калифа с улыбкою мирной шёл, заложив руки за спину, гордо спину держал, уверенный да беззаботный ликом, а мэр окинул взглядом хмурым толпы нечисти, чрез кои путь их лежал до Пута, да после вздёрнул нос с высокомерием нарочным, глаза прикрыл надменно да вышагивать затеял чинно, дабы всем было ясно, что персона он важная, пусть и росту притом невысокого. Боня возглас издал протяжный, трубный, глядя на Паймона очами красными, за ним он шёл следом, как и привык издревле, охраняющий архидемона маленького от возможных опасностей, — да и невесть что конкретно означал сей глас, печали странной исполненный. Замыкал сие шествие Гавриил мрачный, шёл он понуро, засунув руки в карманы спортивок, на нечисть вокруг поглядывал враждебно из-под бровей чёрных, и глядели рогатые на крыла его белоснежные, за спиною сложенные, молча глаза таращили, перешёптываясь порой завистливо да вопрошая друг друга растерянно, не тот ли это архангел, что вторый, что управитель из Сефирота Небесного. А Маша прежде архистратига семенила бодро, нисколь не страшась ликов нечисти, — напротив, с интересом смотрела, восторженно, по сторонам головой вертела, за лямки портфельчика голубого придерживаясь. Да покамест шла сия процессия меж толпами силы нечистой, клонились рогатые головы, почитая архидемонов да архистратига великого, клонились и Папе с товарищами, о Соборе Триедином наслышанные. А вскоре остановилась компания эта близ Белиала статного, гурьбою товарищи встали, глядя на Пута молча, что зрил в ответ на них очами жуткими, рассматривая всех да каждого; отошёл Белиал во сторону, Черносмольный да Саша с Бафой поспешили удалиться тоже, за прочих переместились зачем-то, лишь Теофил остался на месте прежнем глядеть на подошедших задумчиво. — Чудесно, — одобрил Пут Сатанакия, обведя взглядом стоящих пред ним путников. — Великая ночь. Архангел, наместник Божий да Инкуб, прежде прочих предо мною встаньте. Сдвинул брови Папа Римский хмуро, не разумея, зачем оно надо, но всё же вышел вперёд неспешно, руки во карманах плаща держа, к Теофилу подошёл засим, переглянулся с ним во смятении обоюдном сдержанном, да оба на Гавриила обернулись молча, что лишь пуще нахмурился, уразумев, что все глядят на него ныне. — Панда! Не бойся! — подошла к нему Маша участливая, за рукав пальто тронула. — Иди к ним, тебя ведь ждут! Вдруг что-то важное! Хмыкнул Гавриил недовольно, взглянув на девчушку, вздохнул засим тягостно да к Папе с Теофилом поплёлся угрюмо, подле них остановился, посередь, ни на кого не глядя, но воздел взор мрачный в итоге, и воззрились втроём они на Пута жуткого, ожидая продолжения речи. — Человек, ангел и демон. — Молвил Пут Сатанакия в тишине всеобщей, разглядывая сию троицу пристально. — Три столпа Бытия. Три мира, Светлый, Теневой да Срединный. Ты, Сефирот, меня ведаешь, но вы, земные, впервые предо мною стоите. Подвластны мне знания о сферах планетарных, о великом просторе вселенском да о мирах несметных, незримых да зримых; Древо Жизни да Бытия я давно изведал, изведал и тень от стана его, в четыре уровня миров сущих сумел устремить свой взгляд. Асия, Йецира, Брия, Ацилут, десять сефир, стадий эманации, низошедших из Айн Соф, десять клипот, антиподов сефир божественных; всё пред глазами моими в вас, в ликах ваших, в очах, ответно зрящих. Господь Бытие Бытий да Господь Созидающий зрит на меня из ваших глаз, триединые. Все начала, все тропы, весь путь созидательной мысли — во станах ваших; да в сути вашей, в ваших душах — дуальная суть бытия; дух да разум вы есть, воля свободная, заключившая в себе могущесть благо совершать да зло, ко Зверю стремиться да к Святости; разум дан вам для разумения, для Познания всего Сущего, Себя, Ближнего, для развития да росту всяческого, для Любви, для Созидания да Зрячести истинной, для разумения Добра да Зла, дабы смочь одно отличить от другого да уразуметь, зачем отличие это видеть надобно; дух чувственный дан вам для Любви Всеобъемлющей да Жизни, для Созидания да Зрячести истинной, дан, дабы глас Божий слышать, дабы чувствовать Добро да Зло, отличая одно от другого да чувствуя отличие это; вы, триединые, — мир необъятный, единый целый, но на три части его меж собою делите, трещинами его бороздя, да во трёх частях сих лишь на большее число частей дробите, не разумея, что благостней по цельной земле ходить, нежели по той, что разломами несметными разворочена. Предо мною вы ночью сей, человек, ангел да демон; стоите друг подле друга да не терзаете друг друга ныне, друг против друга во брани не скалитесь, — знать, можете без брани этой, а коли можете, почто же всё её не отринете? Велика ночь всякая, да эта — велика средь великих; возьмитесь за руки, триединые. Нахмурились Теофил, Гавриил да Папа Римский, все трое разом, едва услышали словеса таковые, переглянулись друг с другом растерянно. — Возьмитесь за руки, — повторил Пут Сатанакия, глядя на них очами жуткими. — Не оскорбите меня отказом. Да не спешила, однако, троица эта внемлить просьбе сей, более с приказом схожей, стояли товарищи, взгляды потупив да с ноги на ногу переминаясь неловко, друг на друга мельком поглядывали, размышляя над речью архидемона; а засим Теофил первым руку протянул уверенно, ухмыльнулся дружелюбно, на Гавриила взглянув, что посередь стоял в ряду их; поднял взор на него Гавриил с досадою, посторонился чуть, отвернувшись, на Папу взглянул засим, ибо слева стоял тот, куда отошёл архангел; верховный иерарх поглядел на него в ответ задумчиво, а после плечами пожал мирно да и примеру Теофила последовал. Нахмурился Гавриил пуще прежнего, так руки во карманах спортивок и держащий, и от Папы отворотился угрюмо, обратно отошёл, едва ли заметно сжавшись; но затем призадумался как-то, смирил усилием воли тревогу сердечную, поднял голову, на Пута воздев взор надменный, распрямил плечи шибче да и раскинул руки в ответ Теофилу да Папе, не глядя на двоих этих, но на архидемона во Древе взирая уверенно. Взяли козлоногий да иерарх верховный архистратига за руки крепко, на Пута посмотрели следом, без робости втроём стояли, прямые, гордые, в тишине пустыря полумрачного. — Отриньте ныне все распри да тягости, — склонился чуть Пут Сатанакия, одобрительно будто. — Да танцуйте Макабр сей ночью в единстве общем, о мире целом позабыть друг другу дозволив. И зазвучала вдруг снова ритмичная ритуальная музыка, застучала барабанами гулкими, разлилась над пустырём звучанием вязким. — Макабр?.. — произнёс Гавриил тихо, растерянно; Теофил да Папа посмотрели на него тотчас внимательно. — Чёт знакомое, — сказал верховный иерарх следом, нахмурившись. — А я не слыхивал… — протянул Теофил с досадою, кивнул архистратигу: — Просветишь, пернатый? Оборотился к нему Гавриил, поглядел хмуро, да засим и ответил: — Ну вообще-то… Это пляска смерти*. Растерялся Теофил от такового известия, призадумался, брови сдвинув, ибо чего и означало-то это, «пляска смерти»? Поостеречься сего надобно али по-иному воспринять услыханное? Отчего пляшет смерть да куда её танец стремится? Но как и вовсе-то плясать она может, ежели нет у неё ни ног телесных, ни лика, ни стана прочего?.. Но не дозволили Теофилу погрузиться в думы нелёгкие пуще, ибо под музыку ритуальную, жуткую, увлекли их троицу рогатые несметные за собою вслед, за руки хватая свободные, увлекли и прочих товарищей, что воспротивились поначалу, но возразить не смогли; очутился Гавриил смятённый в самой гуще ликов звериных, окинул взглядом тревожным толпу, отстраниться ото всех устремился; да только не сумел, на удивление собственное, разжать захват рук своих же, держащих за руки иные, не смог, хоть и пытался усердно, да уразумел, обернувшись, на Пута взглянул мимоходом; и вереницы несметные хороводов бесчисленных воцарились под мелодию природы дикой вкруг костров пламенеющих, ярких, скакали рогатые толпы, за руки держась да ввысь вздымая хвосты да коленки, нескладно плясали, вразнобой, да средь себя вели Папу Римского, Гавриила да Теофила, что спотыкались, растерянные, друг меж другом переглядывались молча да на пламень костров посматривали, не разумея, что за действо царит здесь и вовсе. — Отдайтесь на волю чувству, — прозвучал вновь гулкий голос Пута Сатанакии, обращённый к сей троице. — Да впустите в сердца свои ритм Бытия первозданного. Ночь Ночей не оскорбите покоем. Огляделся Теофил рассеянно в который раз, да завидел вдруг товарищей прочих, вразнобой они были окрест: Азазель танцевал беззаботно средь рогатых, за руку тягая Паймона, что плюнул на всё сердито да и тоже предался танцу; Боня за ним вертелся под музыку ритмичную, во стороне иной же Черносмольный да Саша из захвата рук когтистых пытались выбраться, не желающие участвовать в пляске; Белиала не тронули, во стороне чуть стоял он, высокий, статный да мрачный, глядел на танцы нечисти жуткой молча, а после голову рогатую запрокинул плавно, в небосвод полумрачный поглядев с печалью тайною, воздел руки чувственно да и сам предался танцу в торжестве всеобщем, иному, одинокому; окружил шамана тотчас хоровод рогатый да вкруг него сновать во пляске затеял, почесть воздавая лорду адову поклонами многими; Папа Римский тем временем на своих обернулся внимательно: монашек Ваня проникся действом да средь нечистых водил хоровод, подскакивая, отец Энрико не спешил ему вторить, на Теофила он поминутно поглядывал, за остальными молчаливо следуя, отец Закария же успел горячительного глотнуть под шумок да кружился теперь назло всем да со всеми совместно, руки вздымая ввысь да пируэты совершая дерзкие; а Гавриил никого не искал взглядом более, окромя девчушки бодрой единственной, окромя подруги своей весёлой, по коей сердце измученное уколом кольнуло тревожно; а Маша с чёртиками танцевала махонькими, за ручки держалась с ними да в хороводе скакала радостно, позвякивая голубым портфельчиком за спиною; обернулась Маша, будто почувствовал нечто неведомым образом, со взглядом Гавриила встретилась, улыбнулась ему дружелюбно да ласково, мотнув головою да дрогнув красными яркими бантиками, — и нахмурился тогда архистратиг сурово, бросил решительно: — Да пошло оно всё!.. — и удалось ему, наконец, длани чужие из собственных выпустить; вскинул он руки сердито, чувственно, крылами раскинув внушительными, да и пустился в танец плавный, не шибко складный, но исполненный отчаянной жаждою, — жаждой ныне обо всём позабыть, отставить в сторону невзгоды да тягости, и танцевать, танцевать в параде всеобщем, под небосводом открытым, звёздным, посередь просторов природных, свободою дикой исполненных. Да вслед за ним и Папа Римский с Теофилом порешили то же, переглянувшись в который раз, музыке гулкой перестали противиться, заполонившей собою окрестности да сердца всерьёз; и склонился чуть Пут Сатанакия одобрительно будто, наблюдая единство несметное, ничего не сказал более, недвижимо во древе стоящий, не мешал более пляске Макабра великого, царящего ныне сполна аки дань Бытию Бытий, аки почесть Единству Сущего, о коем помнят, увы, немногие ныне, за распрями да бранью всяческой друг меж другом, меж народами, меж мирами, землями, не помнят — да оттого и бранятся в сих распрях, от истин отвратившие взгляд.

***

Гармония естественного закона открывает столь превосходящий нас Разум, что по сравнению с ним любое систематическое мышление и действие человеческих существ оказывается в высшей мере незначительным подражанием. Моя религия состоит в чувстве скромного восхищения перед безграничной разумностью, проявляющей себя в мельчайших деталях той картины мира, которую мы способны лишь частично охватить и познать нашим умом. Эта глубокая эмоциональная уверенность в высшей логической стройности устройства вселенной и есть моя идея Бога. © Альберт Эйнштейн.

…Долго продолжались пляски лесные неистовые на пустыре повыжженном, да и будто бы стихать не собирались и вовсе, всю ночь напролёт порешив в этом празднестве длиться; но запыхались спустя время товарищи некоторые, не шибко привыкшие скакать столь рьяно, да посему стволы древесные поваленные облюбовали вскоре, вкруг костра одного были они разложены, четыре али пять во количестве. На один из стволов присели Черносмольный да Саша, притулились робко, поглядывая на танцы окрест, на пламень яркий смотреть затеяли, понурые, о своём о чём-то раздумывающие; на иное бревно, в стороне чуть, Папа Римский устало плюхнулся, в руке сжимающий внезапную чарку пенного, ибо нечисть в итоге распивать начала напитки увеселительные всяческие, да распались хороводы, на толпы переменились нескладные; слева отец Энрико спокойно сел, сумку с оружием поставив рядом, о колена облокотился чинно, а справа от иерарха верховного монашек Ваня подсел запыхавшийся, раздухарившийся недавнею пляскою. — Чокнутые! — посетовал Черносмольный, покачав головою рогатою да держа на коленах драгоценную сферу. — Вот вечно лишь бы покуражиться, подурить!.. Чего затеяли скакать? На кой? Толчея одна да и только! — Угу, — кивнула Саша мрачная, руки держа во карманах толстовки чёрной. — Не люблю танцевать. Нафига оно надо… — Ну, отсидимся здесь до утра, а там уж, чай, и в путь-дорогу вновь… — Да уж скорей бы. Да не заметила Саша хмурая, на пламень яркий без прищура всякого смотрящая, что Паймон на неё всё поглядывает странно, невдалеке танцевавший с нечистью; остановился мэр, ибо тоже взяла усталость, да поначалу подалее отбрёл от танцующих, за поясницу отчего-то придерживаясь, а после остановился вдруг, взгляд воздев, на девушку подле костра поглядел задумчиво. Выпрямился он, пиджак чёрный одёрнув, на Боню обернулся мельком, что подошёл к нему да позади встал, глядя участливо; да вновь на Сашу устремил Паймон взор странный, печальный чуть, растерянный да тоски тайной исполненный. — Гр-р-ры! — молвил Боня невесть что, изогнув шею длинную да взирая на архидемона маленького с высоты роста внушительного. — Ну сидит, и что? — буркнул тот недовольно, руки скрестив на груди, покамест плясала позади да вокруг беззаботная нечисть. Боня фыркнул по-звериному, встряхнул головою рогатой, а затем руку протянул когтистую да подтолкнул слегка мэра в спину, дескать, иди, покамест время есть подходящее! — Ну чего?! — разозлился Паймон, обернувшись резко да едва устояв на ногах копытных от толчка сего, взглянул на дромадера гневно. — Вот привязался! Что ты понимать в этом можешь?! Склонил Боня голову, глядя на мэра очами красными, не обиделся на его сердитость, разумея хозяина, друга стародавнего единственного да подопечного своего одномоментно, да никогда посему не тая на него обиды, лишь глядя порой сочувственно; а после отворотился вдруг дромадер чёрный да и направился к лесочку куда-то, быстро пошёл, постукивая копытами о твердь пустыря повыжженного, — да вернулся вскоре, и завидел Паймон удивлённо, что во руке шеддима цветочек присутствует махонький, белый да с ромашкою схожий, невесть каким образом и добытый-то столь скоро, ибо не цвело покамест цветов таковых особливо. — Гр-р-ру! — объяснил Боня да и протянул Паймону цветочек, на Сашу головой указал. — Ты сдурел?.. — растерялся Паймон, покачав головой. — Иного ничего не придумал? Чушь да глупость! Цветок несчастный! На кой чёрт он нужен, всего лишь растение?! Но настоял на своём Боня заботливый, лишь пуще пихнул мэру в руки цветочек белый; тогда принял Паймон его с досадою, взглянул на цветок хмуро, да засим к костерку повернулся снова, поглядел печально, тягостно. И опосля вздоха глубокого да тяжкого немыслимо шагнул мэр робко вперёд, к костерку поплёлся нерешительно, медленно, со спины сашиной не сводя взгляда встревоженного да ощущая, как со всяким новым шагом соделанным лишь быстрее колотится сердце. А когда позади он встал, совсем рядом с девушкой мрачной, цветочек махонький во руке пред собою держа, — будто жаром каким окатило архидемона в одночасье, да хладом во вторую очередь, ноги ослабли предательски да в голове помутилось муторно. Но совладал с собою Паймон кое-как, вдохнув поглубже, нахмурился, жалобный ликом, да и обошёл бревно поваленное, справа от Саши сел, копытами до земли едва ли достав опосля. Взглянула на него девушка тотчас, прежде шагов его не слыхавшая, посторонилась чуть, но не ушла, сидеть осталась, да цветка не заприметила покамест, ибо спрятал Паймон его за спину. — Хорошая ночь… — начал мэр спустя минуту-иную молчания неловкого, голову опустив да на Сашу поглядывая изредка. — Весёлая. Давно таковых не было. — Дурацкая ночь, — откликнулась Саша хмуро. — Оу… — Паймон оробел пуще, кивнул согласно: — Да! Дурацкая, точно!.. Хотя… — он призадумался, нахмурившись, ибо уразумел, что прозвучало согласие сие как-то да не шибко достойно. — Нет, — возразил он решительно. — Ночь хорошая. Саша хмыкнула, поглядев на него с интересом сдержанным, ничего не ответила. — Потому что… — Паймон замялся вновь, вдохнул в который раз, дабы сердце усмирить разошедшееся. — Потому что все вместе мы, — сказал он твёрдо, воздел взгляд в ответ. — Разве это не здорово? — Мне казалось, тебя все бесят, — молвила Саша на это. — Ну-у… может… Но знаешь, — Паймон отвёл взгляд, на пламень смотреть задумчиво принялся. — Лучше пусть бесят, близкие, чем никоих чувств не вызывают, далёкие. Саша пожала плечами спокойно, не стала спорить. — А ты… — мэр спохватился, взглянул на неё поспешно, — Ты не бесишь, не подумай!.. Ты… — он опустил взгляд, нахмурившись, с духом собрался пуще. — Интересная! Вот… Я… чего хотел-то… Это вот, тебе!.. — и со словами этими выудил он из-за спины цветок потрёпанный, протянул Саше немедля. Девушка изогнула бровь растерянно, воззрившись на подарок простенький, задумалась, на Паймона поглядела затем; да и уразумела всё, ибо случалось уж в жизни прежней подобное, то бишь, подсаживались некогда к ней, Саше, так же, раз этак тройку, подарки пихали настойчиво да на свидания звали засим. — На свиданку я с тобой не пойду, — произнесла Саша ровно, да беззлобно, мирно, глядя на мэра взволнованного. Тот уразумел не сразу, таращась на девушку глазами круглыми да цветок ей с надеждой протягивая, а засим понял всё, помрачнел, опечалился, выбросил неудачный подарок прочь, в костёр прямиком полыхающий, отвернулся, о колена облокотившись горестно, подбородок подпёр руками обеими. — Ну конечно, как же могло быть иначе-то!.. — процедил он злобно, вперившись взглядом в землю. — Я всегда нахрен никому не сдался!.. — Да хватит, — одёрнула его Саша недовольно, хмуро. — Ты тут ни при чём. — Это как? — взглянул на неё Паймон мрачно. — Я… по девушкам только, — ответила Саша уверенно. Мэр хмыкнул растерянно, засим отвёл взгляд обратно к земле. — Не надо обманывать, — буркнул он тихо; позади, за бревном их обширным, всё танцевала да скакала лесная жуткая нечисть, то вновь затевая водить хороводы повсюду, то группками подле костров беснуясь; да в хороводе одном в то время Теофил протанцевал мимо бревна этого, приложившись к чарке пойла хмельного да забывшись в задорном танце с иными рогатыми; но заслышал козлоногий голоса знакомые, отвратился от чарки, притормозив свой танец, на товарищей поглядел рассеянно, заинтересовался, завидев, что беседует Саша с Паймоном внезапным, поближе переместился тайком. — Коли пытаешься меня так утешить… — продолжал Паймон тем временем. — Брось эту дурость. Известно мне, какого обо мне тут все мнения. Чёртов карлик, коротышка-самодур неудачливый… Извечно так было. На Небесах-то я росту был… ну не шибко великого, малого тоже, но не настоль. А пал… и вот. Чёрт пойми, почему. Слабый, маленький, от горшка два вершка, что на Небесах, что после. Хотел стать сильнее с падением… Да наоборот всё вышло. Ты не ведаешь, каково это, быть хилым, таким, что отпор дать не можешь да лишь… в ширинки всем по жизни дышишь… — Ну, вообще-то… я понимаю прекрасно. — Ответила Саша мрачно, нахмурившись. — Ты что, не видишь? Я тощая и тоже невысокого роста. И всю жизнь жила в страхе бессильном пред теми, кто сильнее и выше. — Но ты выше меня! — всплеснул руками Паймон в сердцах, взглянув на девушку горестно. — Ты больше, даже если всё так, как ты молвишь! Я самый маленький, самый слабый, самый… ничтожный!.. — он отвернулся вновь, да слёзы во гласе его зазвучали горькие, будто и впрямь вот-вот разрыдается, что, впрочем, и намеревался соделать-то. — Ничтожество… — процедил мэр злобно, с презрением лютым к себе самому. — И никому не нужен. Что душа, что наружность… Не видать от земли никому. Да вдруг схватили Паймона резко руки сильные чьи-то, за талию подхватили немедля, от бревна оторвали в воздух; опешил мэр, уразумев, что ввысь летит резво, руками замахал в панике лютой, — да к удивлению своему непомерному, в миг последующий на плече Теофила очутился сидящим. Руками перестав размахивать, затих Паймон, глаза вытаращив, взгляд опустил, воззрившись на козлоногого бодрого, что за бёдра его придерживал одной рукою, подле бревна в рост целый стоя да косясь на мэра с ухмылкою задорной, коварною. Черносмольный да Саша обернулись на зрелище, воззрились удивлённо, ничего не сказали, поглядели и Папа Римский, отец Энрико да монашек Ваня, поблизости о чём-то беседовавшие. — Ты чего?.. — вопросил Паймон обомлевший, сжался робко, высоты испугавшись искренно. — Ты… Ты чего?.. — Ну, а теперича от земли видать? — осведомился Теофил дружелюбно, упёршись рукою в пояс да изогнув бровь деловито. Открыл Паймон рот растерянно, уразуметь силясь слова эти, — а когда дошло до него, наконец, то стиснуло сердце тисками будто, дух перехватило люто, да слёзы на глаза навернулись немедля; да и зарыдал мэр маленький, зажмурившись горько, руками себя обхватил да так и плакал всё, вне себя от чувств этаких, от благодарности жгучей, от тепла болезненного, разлившего себя во груди. — Своя у всякого тягость, — добавил Теофил поддатый, держа на плече Паймона рыдающего да глядя на него дружелюбно, мирно, под взглядами товарищей у костра яркого. — Я прежде-то тебя осудил… Страсть не люблю малодушных… Да призадумался ныне. Ведь у всякого свой путь. Не выбираем мы, кем родиться. Да токмо выбираем, кем быть. Коли будешь ты, болезный, о себе мыслить дурно — дурным и будешь. Малодушным себя назовёшь — малодушным и станешь, станешь, ежели уверуешь искренно. Мой совет тебе: в иное веруй. Да вере своей делом, того, соответствуй. Так, глядишь, рост-то твой и подвытянется. А покамест не веруешь… дружеско плечо подымет. На кой ведь ещё друзья? — С-спасибо!.. — прорыдал Паймон горестно, покивав разумеюще, отёрся рукавом пиджака, на Теофила поглядел глазами заплаканными да нахмурился вдруг растерянно. — Чего ты сказал?.. — вопросил он, затаив дыхание. — «Друзья»?.. — А чего, нет, что ли? — усмехнулся Теофил, глядя на него в ответ. — Уразумел я пляску нынешнюю, уразумел, ей-богу. Да и без плясок всяких разумел доселе. А на кой все распри? Чего от них, какой толк? Только настроенье дурное да беды. Зри с высоты, болезный! А ну! Высоко? — да со словами этими оборотился козлоногий вкруг оси неспешно, будто мир целый демонстрируя мэру маленькому. — Высоко!.. — подтвердил Паймон, оглядевшись с одухотворённым ликом да рассматривая толпы нечисти. — А теперича наземь вертайся да к высоте тянись, — Теофил подхватил мэра на руки с плеча ловко, на бревно усадил обратно, пиджак ему одёрнув встопорщенный да глядя на него сверху вниз. — Ну чего? — козлоногий поставил руки на пояс, выпрямившись, Паймон же обернулся к нему немедля, воздел взгляд. — Неча хандрить, сердешный! Не беда, что мал! Беда, ежели не стремишься вырасти! Ну, бывайте, — он махнул рукою, намереваясь к хороводам направиться, дабы кутить продолжить беспечно, да на отца Энрико взглянул мельком невольно, нахмурился едва заметно тотчас, ибо смотрел преподобный в ответ, взгляда не сводя и вовсе. — Пошёл я, — договорил Теофил задумчиво, да спохватился, улыбнулся лучезарно Паймону, Саше да Черносмольному, а после и устремился прочь, вознамерившись уйти поскорее; да только встал отец Энрико следом, не стал медлить, перешагнул бревно да за возлюбленным следом направился. Оборотился Паймон тем временем к огню обратно, отёр слёзы рукавом пиджака да улыбнулся мирно, носом пару раз шмыгнув; Саша да Черносмольный смотрели всё ещё Теофилу вслед, наблюдая растерянно, мрачно, как преследует его отец Энрико, уверенно расталкивая скачущую во плясках нечисть. — Прошу прощения за эти слёзы дурацкие, — произнёс Паймон, поглядев на товарищей. Те отвлеклись от Теофила с Энрико, на мэра посмотрели молча. — Врасплох застал меня Инкуб, — добавил мэр, ухмыльнувшись да воздев взгляд на танцующие толпы невдалеке, за пламенем костра пылающего. — Ибо доселе вещей таких мне никто не говаривал. Друзья… И впрямь, что ли? — он улыбнулся печально, да затем добавил с умыслом тайным: — И… с ним?.. Нахмурилась Саша, за взглядом Паймона проследила молча да уразумела тотчас, на кого смотрит мэр со столь превеликой печалью: средь толпы рогатых напротив, что в пляске скакали неистово, вился в танце складном да плавном Азазель лукавый, руки стройные воздевал к небесам, изгибаясь да по ветру власы вскидывая, грациозен был в движениях этих, бросающий взгляды коварные на нечисть вокруг, что воздавала ему почесть поклонами поминутными, кружась вместе с ним во пляске. — А это он ведь познакомил меня с Боней, — поведал Паймон задумчиво. — Ну, с дромадером моим. Когда вытащил меня из колодца пустынного. Сказал… мол, дабы впредь не попадал я в ситуации схожие, пусть будет у меня тот, кто защитить меня от беды сумеет. Сказал так да рукой поманил кого-то, и из толпы шеддимов чёрных за спиной его один наперёд вышел, прежде прочих, хотя не звал Калифа его конкретно. «Назови», сказал. Ибо не было у шеддима этого имени. И я назвал. Но потом, не сразу. Бонифаций, таково его имя полное. Знаешь, чего означает? «Хорошая судьба». Это на латыни. А я сначала назвал, а потом лишь разузнал значение. А тогда попросту в голову что-то ударило, само имя возникло, без усилий умственных. Так бывает в жизни, и у люда даже, да не только насчёт имён. Неспроста оно, вот. Так вот с Боней мы и стали вместе. Не раз он меня выручал. И это он надоумил меня на цветок. Он, в самом деле, мой единственный друг. И мне стыдно немыслимо…что позабыл я о нём в чертоге Мельника. А в чертоге-то… от химер меня Калифа и вывел. Опять, опять он. Что из одного колодца глубокого, что из иного, нынешнего… Схватил за руку, невесть откуда и взявшись, да потащил за собой без сомнения. Вот песчаная кобра… Немерено в нём загадки. — Слушай, — подала голос Саша спустя время некое, глядя на то, как наблюдает Паймон за танцем Калифы пустынного; мэр оторвался от созерцания, поглядел на неё растерянно. — Если ты хочешь дружить с ним, — продолжила Саша ровно. — Иди и скажи ему об этом. Я не умею как Тео, ну, отношения строить, но зачастую и не нужно особого мастерства, чтоб дружбу воцарить с кем-то. — Думаешь? — нахмурился Паймон чутко. — Ну да. Это как в детстве. Правда, у меня малость не так было… Но я видела, как это делают дети. Подходят друг к другу и говорят: «Давай дружить». И дружат отныне. Думаю, нам многому у детей поучиться нужно. Например… искренности. А ещё такой вот простоте и решительности. Так что давай, — девушка кивнула на Азазеля. — Иди. Я думаю, он не откажет. — Почему? — Потому что… — Саша задумалась малость, взгляд пред собой устремила под взором Паймона робкого, да всё и уразумела сходу, припомнив минувшие дни. — Потому что он тоже хочет дружить, — закончила она уверенно. Поднял брови Паймон, заслышав таковой ответ, да затем и сдвинул брови решительно, да таковым, насупившимся, и спрыгнул с бревна обширного, к Азазелю прямиком направился, что танец уже закончил да отошёл в сторонку, ибо у бревна иного гадюку заприметил некую, а заприметив — присел перед нею на корточки, наблюдая, как скользит змейка подле бревна самого, да огладил засим с улыбкою ласковой, видать, особливое отношение к ползучим гадам имеющий. И тогда лишь отвлёкся Калифа от гадюки тоненькой, когда заслышал вдруг позади: — Ты не чокнутый. Ёкнуло сердце во груди в тот же миг, сжалось болезненно; обернулся Азазель неспешно, затем и вовсе встал, на Паймона устремив взгляд растерянный; мэр стоял подле, брови сурово хмурил, дабы посмелее ощущать себя да поуверенней, да глядел на него в ответ, задрав голову, да руки, по швам прямые, в кулаки стиснув твёрдо. Моргнул Калифа пару раз, наблюдая решимость Паймона маленького, ничего не ответил покамест, оправив власы рукою небрежно, всколыхнутые порывом ветра. — Ты не чокнутый, — повторил Паймон тем временем, во глаза его тёмные прямиком глядя. — Врут они всё. Я им никогда не верил. Давай дружить. Поднял брови чёрные Азазель, заслышав предложение этакое, — да затем и улыбнулся мирно, тепло, кивнул согласно, ответил: — Давай, страдалец из колодца пустынного. И расцвёл тотчас в улыбке радостной Паймон, прекратил хмуриться, возрадовался аки мальчишка малый, на месте едва не подпрыгнув, но да тотчас вид приобрёл деловитый, серьёзный, выпрямился пуще, руку одну заложив за спину, вторую же протянул Калифе, молвил: — Соглашение принято! Благодарю вас за удачную сделку! Азазель усмехнулся весело, пожал руку протянутую да молвил: — Было приятно работать с вами, господин мэр! Закончили они рукопожатие крепкое, и отошёл на шаг Паймон деловитый, да затем не выдержал, вновь в улыбке расплылся, растеряв официозность мэрскую, да и воротился к бревну вприпрыжку, уселся подле Саши радостно, сияя от счастья искренного. А Калифа ухмыльнулся ласково, проследив взглядом за радостью этой, да к танцу воротился засим, но уже — с гадюкою найденной во руках когтистых, что прежде поднял с земли. — Как дети малые, — усмехнулась Саша тем временем. — Значит, искренние? — поглядел на неё Паймон улыбающийся. — Хм, — девушка пожала плечами спокойно. — Быть может. Помолчав малость да во пламень глядя задумчиво, посмотрела Саша на мэра снова, что сидел, болтая в воздухе ногами козлиными да опираясь о бревно руками, да вновь наблюдал за калифой. — Расскажи мне… — подала голос девушка вскоре; Паймон отвлёкся от Азазеля немедля, посмотрел на неё в ответ. — Чем ваш мир, мир демонов, да и ангелов, отличается от людского зримого. — «Наш»? — не уразумел Паймон. — Почему ты молвишь так, будто сама не из наших? — А ты не в курсе? Мне казалось, все ваши чуют. Вон, этот, Астарот знал откуда-то. Я человеком была прежде. — Человеком?! — поразился мэр люто, глаза округлил да вытаращил. — Вот это новость!.. Ха, знать, хреново человеку живётся, раз человечность он на рога променял? — А то, — ответила Саша мрачно. — Ну, ладно, — кивнул Паймон, глядя на неё с интересом. — А что рассказать-то? О нравах, устоях? — Ну типа того. — Знаешь… — мэр отвёл взгляд, на пламень смотреть принялся. — Мир человечий изучаю я издревле, да неустанно поражаюсь отличиям. Не ведаю, с чего начать… К примеру, знаешь ли ты, что наружности наши — это наружности душ непосредственно? У люда как: с какой наружностью уродиться выпало, так и живёшь, и очень редко совпадает она с тем, что в душе человечьей. Впрочем, это мною сполна не изучено… Но за наш мир я ручаюсь железно: наружности наши суть душа обнажённая. Потому не принято у нас оскорблениями наружность одаривать. У люда я видал не раз, как порицается полнота, к примеру. Дикость! Некрасивыми зовут иных. Но как возможно? Ведь все красивы! Это истина негласная Божия. А люду лишь бы ненавидеть за что-то. Также… У люда, слыхивал, соитие порицается, чем-то пошлым зовётся, непристойным, срамным. Целомудрие в чести у люда. У нас напротив. Коли кто целомудрен, тот чудак, не иначе! Отношение к соитию у нас да у людей разнится. Люд телесным его кличет да и относится аки к телесному, бренному. Но соитие — великий дар Божий, единение душ прямое. Как того не видят люди?.. Престранно. — А скажи ещё вот что, — прервала его Саша, доселе внимательно слушая. — Тео тогда заметил тоже. Ты — мэр, Азазель — калифа, Белиал — шаман, Вельзевул — доктор… И так далее. Вы будто роли какие-то выбрали. — Ну… — Паймон задумался малость, помолчал чуть, затем ответил: — Знаешь, наверное, так и есть. Роли выбрали, что нам по нраву, и играем по сценарию этому, будто дети какие и впрямь. Мы, лорды адовы, едва ли не с начала начал живём. А тот, кто живёт вечно, подчас перестаёт ценить и свою жизнь… и чужую. Для нас жизнь прежде прочего зачастую — игра. Ведь смерти нет! И кто кого переиграет… Такой вот вселенский спектакль. — А зрители? — ухмыльнулась Саша. Ничего не ответил Паймон, лишь взгляд странно поднял, на небосвод устремил высокий; Саша примеру мэра последовала, уразумела ответ без слов. — Не зрители, — молвил всё же Паймон в итоге. — Зритель. Смотрит, как умираем со скуки да со скуки же игры выдумываем. Впрочем… — он опустил взгляд обратно. — Оно не значит, что не имеем мы ценностей или того, что принимаем всерьёз. Дело в том, что мы все, пожалуй… — мэр огляделся задумчиво, взглядом обвёл пустырь, — …просто очень устали. И просто… лишь растерянный люд. Черносмольный хмыкнул, заслышав таковое, да покивал согласно, когда взглянули на него Паймон да Саша разом. Отвела засим взгляд девушка обратно, на пламень ненароком взглянула, — да и обмерла вдруг малость, ибо там, позади да во лесочке ближнем, косы мелькнули знакомые, рыжие; а то Анна серьёзная из кустов вышла, гордая, прямая осанкою, да на Сашу посмотрела в ответ, в лице не изменилась никак да во лесок обратно канула, взмахнув красно-коричневой мантией. Нахмурилась Саша, губы поджала задумчиво, да после и решилась, всё же, поднялась поспешно с бревна да и устремилась до того лесочка, поначалу робко шла, неспешно, да после ускорила шаг, руки из карманов толстовки вынула, огибая толпы нечисти пляшущей да протискиваясь меж силуэтов беснующихся; а Черносмольный хотел было за ней последовать, да Паймон осадил его чутко, покачал головой: — Да никуда не денется, там же эта, рыжая. Не даст в обиду. Успокоился тогда Черносмольный, обратно сел, сферу возложив на колена, пред собой глядеть задумчиво принялся; и долго так сидел он, уж и Паймон ушёл куда-то, видать, с Азазелем танцевать на пару, а пламень костра яркого всё вился в неистовой пляске, да осветить собою не в силах был черноту капюшона рогатого, непроглядную, кромешную темень, в коей, пожалуй, лишь две души за жизнь целую углядеть улыбку живую сумели. Вздохнул Черносмольный, вспоминая далёкое прошлое, на Папу Римского посмотрел засим; тот на бревне ином, справа да подалее, сидел устало, о колена облокотившись да попивая из чарки пенное, поверх очков солнцезащитных на огонь смотрел из-под широкополой шляпы; монашек Ваня же рядом сидел, беседуя с ним мирно да вещая о бытие, о временах с эпохами, о небесах да о чувствах тонких, и слушал сие иерарх верховный с интересом искренним, порой отвечая нечто да отвлекаясь от созерцания пламени. «Слово это и вовсе итальянское по своей природе… — вспомнил Хозяин болот вдруг без слов сказанное, не слухом услышанное, да призадумался тотчас. — Словом сим итальянским хвост зовётся. Но я мыслю, что зовусь я так не потому, что хвостом я позади всего мотаюсь, а потому что… звучу, аки музыка!..» — Простите, любезные… — обратился Черносмольный к парочке на бревне соседнем, откашлялся неловко, поближе чуть подвинувшись, во сторону правую; монашек Ваня прекратил разговор, на Хозяина болот поглядел с любопытством, Папа тоже обратил на него взор суровый, изогнул чёрную бровь. — Не подскажите ли, — продолжил Черносмольный тем временем. — Что за слово есть в говоре вашем, и-таль-янском, что хвост обозначает собою, да одномоментно и к музыке отношенье имеет? Папа Римский усмехнулся мирно, приложился к чарке вновь, осушил остатки залпом, запрокинув голову, да затем, в положенье вернувшись прежнее, вновь взглянул на вопрошающего да и ответил одно лишь: — Ко́да. Ёкнуло тотчас во груди у Черносмольного болезненно, зажгло да засаднило тягостно, гладом загудело привычным; ничего не ответил поначалу Хозяин болот растерянный, да затем спохватился, покивал, бросил тихо: «Спасибо…» да воротился на место прежнее. — А те на кой? — заслышал он не шибко учтивое, взглянул на Папу, что смотрел на него с ухмылкою, да, видать, заинтересованный вопросом озвученным; помолчал Черносмольный малость да ответил в итоге, глядя на пламень неистовый, что всё вился да вился ввысь: — Запомнить на века несметные имя мелодии той, чьё звучание навеки в сердце да никогда из него не сгинет. …А Саша тем временем уж до лесочка добралась вскорости, за кусты забежала колкие да остановилась за ближайшими древами, ибо тотчас Анну пред собою завидела, стояла та под кронами древ сих да меж стволов древесных, грациозная, гордая, полубоком была к Саше да глядела на неё молчаливо. — Ты…чего к нам не идёшь? — вопросила Саша спустя миг молчания тягостного, ибо растерялась как-то пред рогатою девой, прелестной станом да ликом. — Я не люблю шум гулянок подобных, — ответила Анна ровно. — Я тоже, — хмыкнула с интересом Саша, рассматривая красавицу строгую. — А ты…уходишь? — спросила она зачем-то, не ведая сполна, отчего и вовсе стоит здесь ныне, ведь деву сию в жизни собственной лицезрит раз вторый — но отчего-то и далее глядеть на неё искренно хочется, а не к костру на пустыре воротиться. Усмехнулась Анна тихо, отвернулась, взглянув на Сашу лукаво как-то, будто с ухмылкою внезапной да едва ли видимой, а после и поспешила вдруг за кусты иные, вглубь леса. — Постой! — окликнула её Саша тотчас, растерявшись на миг, но немедля кинувшись следом, и вместе кусты они миновали колкие, остановились за ними сразу, ибо вновь повернулась к Саше рогатая дева, вздрогнув тугими рыжими косами. — Откуда ты? — вопросила очередное Саша, замерев да глядя на неё внимательно. — И кто такая? Мне Тео о тебе рассказывал… — Кто ты ему? — молвила Анна в ответ вдруг. — Дочерь. Приёмная. — И по нраву тебе быть в тени его? — В тени? — не уразумела Саша, нахмурившись. — Мужчины, — воздела Анна голову гордо, надменно. — Пуще них лишь червь, жрущий падаль. — Знаешь… — Саша опустила взгляд мрачно, призадумавшись. — Я всегда думала так же. А ныне иное вижу. — И что ты видишь? — Что мужчины… такие же живые души. Какая разница, какого кто пола… Ведь бесполо живое сердце. Хмыкнула Анна сдержанно, ничего не ответила. — Расскажи мне, откуда ты, — повторила Саша настойчиво, взгляд воздев. — Тео учил меня различать наших, а ты ни в один вид не вписываешься. — И не впишусь, — подтвердила рогатая дева. — Ибо я полукровка. Вдохнула Саша резко, глаза округлив, затаила дыхание малость, а Анна добавила: — Женою человечьей от неизвестного рожена. Во времена стародавние. И пусть рога я во лбу ношу… — она отвела взгляд задумчиво, поглядела во сторону гордо. — Не разумею себя рогатой. Матерь славянкой была, арийкой, вот и я от неё — арийка. По Мидгард-Земле издревле странствую, познаю Бытие Вселенское, и многое уже повидала, помню многое. Например, как Леля рушилась, и воды с тверди её затопили Мидгард обширно. — Леля?.. — То Луна вторая из трёх, что твердь Мидгард-Земли сопровождали с изначалу времён. — Три луны было?.. — Да, твой Тео, поди, тебе такого не сказывал. Он молод да несведущ шибко. — Подожди… воды с Лели? Потоп Великий? — Да. — Но Бог сказал нам, что это он залил Землю потопом. Себя винил в этом. — Бог сказал? — нахмурилась Анна, вновь поглядев на Сашу. — Ну… — та смешалась, не ведая, можно ли о таком рассказать и вовсе. — Было дело. — Что ж… Он не солгал. Винит себя в том, что ради победы над силами вражьими одной из лун пришлось поступиться. — А кто… враги эти были? — Да много во Вселенной всякого. Быть может… наши. А может, с человечьими схожие. — Слушай… — Саша нахмурилась мрачно. — Ты мне сейчас говоришь фигню эту… Я знаю, о чём ты, названия эти слышала. Это же антинаучный бред. — Бред ли, коли воочию я времена лицезрела те? — ответила невозмутимо Анна, глядя на Сашу в упор да гордо. — И сказать хочешь, будто люди на кораблях летали? — Летали воистину. На вайтманах небеса изведывали, аки Первобог да иные Боги. — Первобог… — протянула Саша задумчиво. — Это… — Создатель Сущего. — И что, не обманываешь? — А мне резон есть? — Выходит, прежде человек и впрямь был умнее? — Знаниями обладал несметными, мастерствами владел всевозможными. Впрочем, то цивилизации отдельные. Наша на твердь Мидгарда извне прибыла, Даарию основала на континенте северном. Прежде нас и иные были, местные. — А куда все делись-то? — Кто? — Цивилизации эти развитые. — Множество войн во времена те было. Воевали с Богами Боги, с народом Дьявола тоже. Архистратиг Гавриил с вами ходит ныне… Он ведает войны эти. Пусть рожен на свет уже после падения Лели, над землями, чьи народы развитости не имели в умах своих… Но самолично водил войска несметные на рогатых ворогов. Да сказывают… — дева усмехнулась сдержанно. — Будто Господа к себе он потребовал, когда воцарился чином. А едва увидал — развопился, будто это не Бог. Слыхала о Сидящем на троне? Саша нахмурилась пуще да плечами пожала лишь. — То Господь, сошедший Богослову во пророчестве о грядущем Конце Всего. — А-а… Ага. — Сидящий к Гавриилу и вышел. — И что же?.. — Как ты думаешь… — Анна улыбнулась едва заметно, хитро, — … Это Сидящий с вами тогда говорил? — Я… — Саша растерялась заметно. — Я… не знаю. — И никто не знает. Лишь Господу всё известно. Отвернулась Анна строгая, ухмыляющаяся лукаво ныне, отошла чуть подлее, ко древу обширному, аккуратно ступая изящными босыми ножками по колкой лесной траве; остановилась дева засим, обернулась чуть, на Сашу посмотрела очами печальными, воздев голову рогатую гордо, молвила: — Я — последняя арийка, верно. Иных не встречала покамест. Ищу по свету всему неустанно, но мыслится мне, что вечен мой поиск тщетный. Не вопрошай меня о временах минувших, не отвечу. Знания несметные эти таю в уме да в сердце, несу чрез века в одиночку. У вас путь иной, с моим ему нет единства. С рассветом уйду я далее, и более мы не увидимся. Кольнуло тотчас сердце во груди болезненно, и шагнула Саша вперёд невольно, глядя на деву стройную, да сказала с мольбою тихой, с печалью во гласе уверенном: — Не уходи. Опустила чуть голову Анна, взглянув на девушку зеленою очей прелестных, ухмыльнулась вновь, отвернулась да и шмыгнула коварно за древо. А Саша тотчас за нею бросилась, разумея твёрдо, что не хочет отпускать деву нынче, ибо вспомнила разговор один, бывший некогда, да из памяти недр глас Теофила прозвучал настойчиво: «Ежели по нраву тебе кто, — человек, не человек, вещь, иное да прочее… Бери без раздумий!» «В нашем мире так в тюрьму загреметь можно» — ответствовало в голове Саши её же гласом с усмешкой скептичною. «Да брось, прелестница… Чего за жизнь тогда, коль желаемое не берёшь себе? Будто удавку поперёк горла́ тянуть рукою собственной. А на кой задыхаться, ежели лучше дышать свободно?» И носились так время некое Анна да Саша по лесочку близ пустыря повыжженного, покамест не завернула Саша за очередное древо внушительное; вмиг схватили её ручки изящные за ворот толстовки чёрной, и вжала девушку Анна во ствол древесный спиною, ростом равная ей да лукавая взглядом нынешним. Вдохнула Саша резко от неожиданности этакой, брови подняв да воззрившись на деву с удивлением искренним, и обе замерли в тиши чащобы лесной, глядя друг на друга в близи шибкой, лишь дыхание с уст девичьих обоюдно срывалось отчётливым, напряжённое, разгорячённое, частое. И нахмурилась Саша вдруг, будто с духом собравшись пуще, схватила резко за запястья Анну хитрую да разом её от себя отвратила, ко стволу древесному заместо себя прижала, поцелуем уверенным к шее бледной приникла сходу, огладив руками талии изгиб податливый. Заломила шею Анна чувственно, прикрыв очи плавно да вздох издав томный под ласкою этой, огладила сашины плечи, изогнувшись под ней лозою, — и обоюдно одёжу друг с друга они стягивать принялись, в уста целуясь жадно да страстно, всё более распалялись в ласках, да вновь отвратились от древа, вновь ощутила Саша спиною твердь коры древесной, когда приникла к ней в объятиях Анна нагая, с плеч хрупких мантию наземь сбросив да платьице отправив вослед. — И всерьёз я тебе по нраву?.. — вопросили уста лукавые, покамест ручки когтистые ласкали пытливо нагие сашины плечи да по груди проводили плавно, по бюстгальтеру чёрному. — А что?.. — молвила Саша в ответ, оглаживая деву по власам рыжим да по спине стройной, гладкой. — А как же твой Теофил? Нахмурилась Саша, едва услыхала таковую внезапность, отстранилась чуть, осадила Анну за руки твёрдо, взглянув на неё растерянно. — При чём тут… он? — вопросила она настороженно. Анна улыбнулась снисходительно, мирно, голову на бок склонила, вздрогнув рыжими тугими косами. — Он мой отец, — добавила Саша мрачно, вглядываясь в зелёные очи. — На отцов так не смотрят, — покачала головою Анна, проведя пальчиками по щеке сашиной нежно, — …не одаривают таковыми взглядами… как смотришь ты на него подчас… покамест никто не видит… Ёкнуло сердце во груди Саши тотчас, сжалось болезненно опосля слов таковых правдивых, и растерялась девушка лишь пуще, оробела как-то, замерла на месте, глядя на деву рогатую взглядом застывшим; а та улыбнулась лукаво, разумея всё, да опустилась на колена плавно, огладив стан Саши чувственно, джинсы расстегнула немедля, поцелуем к животу стройному приникнув ласково. Вжалась Саша спиною во ствол древесный, ощутив под руками колкость коры извилистой, запрокинула голову, в небосвод ночной устремив растерянный взгляд, вздох издала засим томный, жаркий, когда ниже поцелуи устремила Анна, — а во груди полыхало нещадно, растревоженное словами услышанными, несогласное с ними да одномоментно и разумеющее сполна, что права Анна внимательная, права, как бы ни было горько, да только страшно признать, помыслить страшно, допустить хоть на миг, хоть на секунду краткую… столь немыслимую, роковую действительность… …А Теофил тем временем от отца Энрико пытался отделаться, меж рогатыми он пробирался усердно, оборачиваясь поминутно да надеясь с наивностью странною, что и впрямь потеряет его в толпе кутёжников священник настырный этот; да только тщетною была надежда сия, ибо не спускал с возлюбленного преподобный взгляда пристального, шёл за ним неотступно, расталкивая нечисть собою небрежно, и будто иных никого и не видел-то, не замечал ничего, окромя шевелюры огненной, пуще костров местных для очей стальных полыхающей. Опрокинул Теофил в себя на ходу две новых чарки пенного, видать, с горя, — да уразумев кое-как сквозь хмель, что всё-таки не отвяжется треклятый преследователь, к лесу ближнему устремился козлоногий вскоре, продираясь сквозь толпы пляшущие да сшибая собою танцующих изредка, ибо оборачиваться не прекращал всё, всякий раз позади наблюдая с досадою знакомый лукавый лик. Сквозь кусты колкие кое-как протиснувшись да собой разворотив сии заросли шибко, прошёл Теофил подалее, в чащобу больше, встревоженный малость да какой-то разбитый, а остановился тогда лишь, когда глас бархатный окликнул его негромко: — Ну куда ты уходишь от папочки? Остановился тогда Теофил, пред собою задумчиво глядя, обернулся засим, оборотился к священнику разом, подле древа остановившись некоего. Остановился и отец Энрико, в шагах нескольких, глядел он на возлюбленного с улыбкою привычной на устах, вот только взгляд очей светлых печален был как-то, тоскою исполненный тайною. — Чего ты за мною всё шляешься? — молвил Теофил сурово, глядя на него в ответ. — С тобой хочу быть, — ответил преподобный спустя миг молчания странного. — Да вздоху же не дозволяешь свободного. — Ну прости, что люблю. — Ой, вот не надо мылодрам этих!.. Али как оно там зовётся… — покачал головой Теофил с досадою жгучей, рукою взмахнув недовольно. — Мелодрам, родной. — Ага, вот их! Не надо! Любить — оно не значится, того… подле себя держать на привязи аки шавку послушную… — Ты после соития нашего последнего сам не свой, — не внял словам Теофила отец Энрико, глядя на него внимательно, мимо ушей пропустил сказанное, об ином тревожащийся. — Как и после всякого, впрочем… — добавил он, подходя ближе. Теофил попятился невольно прочь, взгляд отведя, да во древо спиною упёрся, из-за хмеля не рассчитав пути. Да тотчас ускорил шаг отец Энрико, завидев, что препона сия притормозила козлоногого удачно, оказался вблизи в секунды считанные, уйти Теофилу не дал, руками во древо упёршись. — Тео, — произнёс отец Энрико настойчиво, глядя на него в упор очами безумными, пристальными. Смешался Теофил изрядно, головы не поднял, всё стоял молча, совладать силясь с нелёгкими чувствованиями, объявшими мышцу сердечную, измученную думами тяжкими да всяким из этих чувств. — Ну чего?.. — вопросил он в итоге понуро, руки на груди скрестив. — Ты меня любишь? — прозвучало роковое внезапно. Нахмурился Теофил горестно, разумея, что по морде всяко получит, когда не устроит священника ответ на вопрос сей извечный, но ответить не поспешил, однако, стоял всё под взором внимательным в тишине чащобы лесной, в думы погружённый тягостные, былое вспоминал невольно, дни минувшие в доме преподобного, опосля зимы недавней; да чем более вспоминал, тем более жгло мышцу сердечную, ибо случаи в голову лезли всяческие, проведённые с Энрико вместе, и невесть почему, но не было тошно от случаев сих, — напротив, тесно сердцу во груди становилось, будто пламень там разгорался некий. Поднял Теофил голову вскоре да тотчас взглядом с очами преподобного встретился, и сжалось во груди всё разом, оробело, но засаднило странно притом, иначе, чем ежели б от горя дурного. — Видать, давно я поехал разумом… — произнёс Теофил тихо, хрипло, не отведя ныне взгляда да опустив руки. — Да и вовсе не разумею ни черта, это верно… Клубок тут такой, что ни в жизнь не распутать… И чему верить?.. Измышлениям косого разума али…чувству, что не обманешь никоей мыслью?.. Замолчал Теофил растерянно, и с минуту в безмолвии стояли они подле древа внушительного, в глаза друг другу глядя внимательно. — Да пошло оно всё к чёртовой матери… — молвил Теофил в итоге горестно, мрачно, любуясь очами светлыми, серыми, аки сталь хладная, с дребезжащим огоньком безумия в глубине своей, да с глазами совместно и чертой всякою лика грубого, красивого своею мужескостью. — Люблю… — прошептал козлоногий отчаянно, вне себя от сердечной жгучести. Отстранился отец Энрико от него резко, ствол древесный из рук выпустив, воззрился на Теофила растерянно, дико, видать, не в силах уверовать в услышанное; но едва совладал преподобный с потрясением этаким — ожил взгляд его, таковым стал, будто слёзы вот-вот покажутся, выдохнул отец Энрико шумно, судорожно, руки воздев дрожащие да протянув к любимому лику, да прошептал, обезумевший от чувств нахлынувших: — О, Тео!.. Боже мой, наконец-то!.. И подался преподобный к Теофилу резко, в объятия заключил его страстно, а козлоногий ответил тем же, зажмурившись горько, обвил руками стан священника стройного, уткнулся ликом ему во грудь; и всего возлюбленного отец Энрико огладил жадно, запуская пальцы во власы рыжие да прижимая к себе в объятиях, нагнулся засим, поцелуем в уста его впился, взаимность ощутив в ответ, да ко стволу древесному припали они в сей страсти, услаждаясь друг другом неистово да сгорая от огня сердечного, вожделея друг друга дико в ласках сих обоюдных, жарких. …Напившийся люто алкоголю всяческого да откинувший от себя очередную бутыль, брёл сквозь заросли некие злобный, разбитый, несчастный отец Закария, покинувший празднество вскоре да удалившийся в чащобу поблизости; в полах сутаны путаясь да заплетаясь ногами во траве лесной, продирался он сквозь кусты устало, и скорбью злою исполнен был лик его, мукой жгучею давило в сердце. Да рухнул в итоге он на колена меж дерев неких, опёрся о твердь земную руками, согнувшись горестно, да и зарыдал отчаянно в тишине лесной, сотрясая плачем сим бескрылую тощую спину. Сорвал рыдающий отец Закария повязку со лба с неприязнью лютой, отбросил прочь, стиснув в пальцах рога проклюнувшиеся, лишь возросшие за минувшее время, замотал головой, всхлипывая, сжался весь; да засим нож внезапный из кармана пальто выудил, нащупал рога пошибче да и отпиливать правый принялся, слезами заливаясь злобными да елозя ножом беспорядочно. — Я не хочу!.. — прорыдал он шёпотом, сотрясая белоснежные кудри да сгибаясь над травой измятою. — Не хочу!.. Не хочу быть рогатым!.. За что?!.. За что, Господи?!.. За что ты меня отринул?!.. Да пал вскоре рог правый наземь во траву лесную, и за левый тогда Закария немедля принялся, а когда и с этим было покончено, — откинул серафим нож в сторону, руками упёрся в землю, слезами горькими на траву капая, да согнулся лишь пуще в сердечной муке, скуля тихо да мотая головой отрицательно. — Что мне делать?!.. — прохрипел он, зажмурившись. — Я хочу при тебе быть, Боже!.. Любовь — чушь собачья!.. В ней нет ни черта, кроме боли!.. Прими назад меня, Боже!.. Я правда хочу этого!.. Я… — и осёкся он вдруг, замолчал, глаза раскрыв разом, ибо звук некий, шорох али треск, заслышал неявно вдали. Вскинул Закария голову резко, воззрившись куда-то в чащобу, и неизвестно, разглядел там кого-то али же нет, но уразумел нечто, перепугавшись пуще, повязку с земли схватил, вскочил да и прочь, обратно, немедля кинулся, оборачиваясь на бегу встревоженно да спотыкаясь во траве лесной. …Пошатываясь малость от хмеля, не шибко крепкого, но объявшего мысли уверенно, приложился Гавриил к бутылке пивной в руке, бредя меж танцующей нечисти, миновал толпы эти задумчиво, глядя под ноги хмуро, да вышел в итоге ко Древу Чёрному, пастью на пустыре отверзнутому, да и уселся прямиком наземь пред Древом сим, под пристальным взглядом Пута, о колена облокотился устало, держа во руке пивную бутылку да наблюдая, как отражаются во стекле зелёном пляски отсветов костров беспокойных. — Накуражился? — прозвучал глас Пута Сатанакии вскоре, не обширно по пустырю разлился, для Гавриила лишь молвил. — Пляшешь складно, — раздался смешок засим. — Правда, не достаёт тебе грации. Воздел на архидемона Гавриил взор мрачный, тяжкий, исподлобья взглянув, да и ответил ровно: — А ты и вовсе никак не можешь. — Плясать-то? — переспросил Пут жуткий без эмоций особливых. — Твоя правда, не ступить мне наземь так ловко. — Так и не суди иных в том, чего не можешь сам. — Ну полно, обиделся? Я не со зла, то шутка была и вовсе. Вспомни лучше, как воевали мы друг супротив друга, во времена незапамятные. Ты — полководец, я полководец, за нами идут легионы… А ныне… времена другие. Чем занят ты ныне, архистратиже? Отвёл взгляд Гавриил, отвернулся, глядя пред собою мрачно, отпил из бутылки пивной да буркнул: — Хернёй какой-то. Усмехнулся Пут Сатанакия, в лице притом не изменившись нисколь, продолжил: — Мы сами выбираем свой путь. Я ныне не вожу на бой легионы, ибо нет войн во времена нынешние, таковых, как прежде… Иными занят делами, что в мире этом, что в пекельных. Кабинет у меня есть занятный, стол дубовый. А костюм мой — о, да видел бы! — Потом покажешь, — хмыкнул Гавриил с усмешкою, взглянув на архидемона вновь. — Всенепременно, — ответил тот, склонившись чуть. — А что есть у тебя? Призадумался Гавриил малость, помрачнев снова, покрутил во руке бутылку да ответил засим: — Лишь горечь поганая в горле. — От хмеля, видать? — осведомился Пут участливо. — Нет, не от хмеля. Впрочем, жизнь целую с хмелем сравнить возможно. Опьяняет, но вкус её горек, да на утро болит голова.  — Тебе бы в театр с таковыми речами, — усмехнулся архидемон вновь. — Ты издревле актёр драмы воистину. — Как изящно ты заменил слово «истеричка», — хмыкнул архистратиг, разглядывая пивную бутылку. — Да что может знать люд о сердце израненном, будто нерв оголённый чувствительном? Воздел Гавриил взгляд снова, посмотрел на Пута задумчиво. — Я не чувствительный, — произнёс он в итоге. — А подо мною не пропасть чёрная, — ответил Пут снисходительно, мирно. Вздохнул Гавриил едва слышно, взгляд опустив на черноту расщелины страшной, что под архидемоном зияла во древе, ничего не сказал на это, о своём задумался хмуро. — Панда! — раздался вдруг возглас позади громкий; и тотчас налетела Маша на Гавриила со спины крылатой, обвила за шею ручками, прижавшись радостно, архистратиг же вздрогнул кратко да покосился на неё растерянно. — Тут так интересно, так здорово! — воскликнула Маша бодрая, тиская друга любимого. — Я с чёртиками пообщалась со всякими! Здесь так много их, разных! Каких только нет! И все очень добрые! А вы часто так собираетесь? Мне так здесь нравится! — Столь редко вижу, чтоб человек так чертям радовался, — усмехнулся Пут Сатанакия. Маша взглянула на него с интересом, не выпуская из объятий Гавриила мрачного, произнесла засим дружелюбно: — Ты такой страшный! Симпатичный очень! А что в этой пропасти? Там, под тобой! — Там Пекло, — ответил Пут, глядя на неё в ответ. — Ого! Там грешники жарятся? — Нет, — вновь издал архидемон смешок мирный, склонившись чуть. — Там мы́ умираем от хлада. Покоробили странно слова эти Гавриила хмурого, поднял взгляд он, на Пута поглядев внимательно, а Маша вопросила с удивлением искренним: — Почему? Пекло — это же когда жарко! — Люд мыслит, что в Аду придуманном жарко воистину, — ответил Пут Сатанакия под взором архистратига задумчивого. — Но в Аду настоящем… холодно. Ведь лёд… — взгляд очей жутких на Гавриила устремился вдруг, — …пуще огня всякого. И насмерть замерзать от хлада больней да страшнее, чем сгорать в огне. — Не факт, — произнёс Гавриил растерянно. — Ну ты же разумеешь, темноокий, что речь моя не про тот лёд, что вода застывшая, да не про тот пламень, что во костре горит. — Мне одинаково погано и во льду, и в пламени. — А без них — жизнь ли? — Без них я жизни не ведаю, посему не могу ответить. — А без них и не будет жизни. Опустил Гавриил взгляд, ничего не сказал. — Панда! — окликнула его Маша участливо, лишь пуще к нему прижалась да в объятиях крепче стиснула. — Ну чего ты опять грустишь? Что случилось? Вздохнул архангел тяжко, помолчал с минуту, да хотел было ответить нечто, но глас Пута раздался засим: — Цени её, архистратиже. Поднял Гавриил взгляд, поглядел на архидемона растерянно. — Столь мало на свете тех, кто спросит у тебя подобное, — продолжил тот, глядя на него в ответ. — Да с искренной жаждой помочь, рождённой неравнодушным сердцем. Кивнул Гавриил задумчиво, опустил голову, поглядев на ручки девичьи, обвившие его вкруг шеи, а Пут Сатанакия добавил тем временем: — О, повоевать бы с тобою вновь! Жду времён таковых с нетерпением! Чтоб вновь друг к другу шли полководцами, за собою ведя легионы! Несметные воинства по землям пеленою единой… Звон клинков да гомон голосов бесчисленных… Это наша с тобою стихия. Ты влюблён в войну моего не менее. Но разнятся разумения наши. Ты мыслишь искренно, что мир пожинаешь клинком. Но где бы ты мир свой ни сеял — кровью кропил твердь земную да сеял одну лишь войну. А я не бьюсь за мир. Я бьюсь за то, чтобы биться. Значит, я всегда побеждаю в войне сей, даже коли терплю поражение. Усмехнулся Гавриил скептично, сказал на это: — Войной созидаю я мир. — Что за мир может быть, войною созданный? — вопросил Пут на это мирно. Воздел архистратиг голову гордо, ухмылкой косою исказив уста, да и ответил уверенно, мрачно, глядя на архидемона взором надменным: — Лучший из всех возможных. Издал Пут Сатанакия смешок краткий, добрый, наблюдая своенравный да дерзкий лик архангела, да ничего не ответил, о своём о чём-то задумавшись. Да к тому времени уж воротились к пустырю уходившие во лесок, то бишь, Саша, задумчивая отныне пуще да лишь сильнее мрачная, Анна внезапная, что следом за ней устремилась, ведь молвила, что отправится в путь дальний лишь утром, Теофил, от хмеля протрезвевший уж, да отец Энрико счастливый, ведущий возлюбленного за руку, — таковыми к костерку и вернулись под задумчивым взглядом Черносмольного, что покосился на друга любимого в обществе седого священника, на то, как за руки они мирно держатся, да ничего не сказал, отвернулся лишь, опустив рогатую голову. И время некое провели все за беседами разными, оглядываясь на Гавриила порою, что так и сидел всё напротив Древа Чёрного, пиво из бутылки потягивая да наблюдая за тем, как скачет вокруг него Маша радостная, вещая очередные истории. Но из дум основательных вывел архистратига вскорости вопль истошный, встревоженный, хриплый да дикий: — Беда!.. Там! Там такое!.. Там…что-то-о-о!.. Обернулся Гавриил напряжённо, совместно с прочими, да и узрел, с земли подымаясь поспешно, что несётся из лесу Закария бешеный, руками машет, спотыкаясь о подол сутаны, спилы рогов во лбу доселе вновь повязкой закрывший. Остановились шумные пляски вкруг костров полыхающих, застыли на месте рогатые, оборотившись с недоумением на вопиющего, да товарищи на брёвнах подле костра известного взволновались тоже, Белиал первым встал, прежде к прочим пришедший откуда-то, куда удалялся под шум празднества; за ним и Теофил с прочими поднялись немедля, глядя на серафима внезапного. — Там чушь какая-то!.. — продолжал вопить отец Закария на бегу неистовом, миновавший едва границу лесную да по пустырю к друзьям устремившийся. — Беда!.. Прочь! Все прочь!.. Я… Он осёкся, замолк, затормозив резко, да обернулся под взорами нечисти; и оробел серафим разом, глаза вытаращив, ибо узрел прямиком пред собою нечто: возвышался над ним неизвестный, чёрный весь аки смоль настоящая, высокий, да будто в одёже некоей длинной, рваной, но впрочем, не разобрать было, одёжа это али сам он таков наружностью; тощим был силуэт сей, сухим, и не было главы на плечах угловатых, а во груди глаз огромный да круглый со зрачком красным на серафима таращился, да за спиною крыла чернели ободранные, встопорщенные клочьями рваными; рука же левая кинжал сжимала изогнутый, из недр одежд чёрных вынув прежде да отводя во сторону медленно, для замаха, видать, пущего. Опешил отец Закария, осип изрядно, попятившись, а нечисть бесчисленная с места сорвалась разом, прочь рогатые во спешке кинулись, пустырь покидая толпами, да лишь компания известная стоять осталась по-прежнему, таращась на зрелище жуткое. Нахмурился Гавриил, уразумев опасность, обернулся на Древо Чёрное, — да и узрел, как исчезает во пропасти жуткой Пут Сатанакия, перебирая паучьими лапами. Задрожало Древо великое, зашевелилось, задвигалось, воздело две половины собственные ввысь, в одно целое объединив с треском лютым да разлом с глаз долой сокрыв, а после и рухнуло во твердь земную, целое, ушло во твердыню да вглубь, напрочь сгинуло, лишь почву всклокоченную после себя оставив. — Панда! — пискнула Маша испуганно, подскочив к архистратигу сзади да обвив его за талию ручками; и взглянул на девчушку Гавриил встревоженно, покамест огибала их нечисть множественная, несущаяся пеленою прочь; да оттого была его тревога нынче, что уберечь девчонку треклятую от опасности нагрянувшей надобно, необходимо охранить всей силою, а иное недопустимо и вовсе, неприемлемо для него иное! Воздел Гавриил взгляд снова, поглядел на неизвестного близ границы лесной, не шибко далеко, но и не близко, — да лишь пуще посуровел в одночасье, лишь пуще встревожился, ибо узрел, как выходят из лесу и прочие, такие же наружностью точно, отовсюду грядут уверенно, и много их во количестве этом внезапном, уж всяко не менее сотни. — Это кого ещё принесло?.. — вопросил Теофил тем временем, покосившись на Белиала серьёзного. — Ангелы-Обвинители, — ответил тот ровно, взгляда не отводя от врага. — От ангелов, впрочем, у них лишь крыла, да и то на полёт не способные. — И чего им надобно? — Воли своей не имеют. Наслал их некто, причину обосновавший надёжно, ведь иначе не станут слушать. — Ежели обвинители…знать, винят нас в чём-то? — Наславший в вине нашей убедить сумел их, видимо. — Вот напасть-то… — оробел Паймон, отошедший за Теофила невольно да на Азазеля покосившийся тотчас; Калифа же подле стоял спокойно, глядел на Обвинителей мирно, с улыбкою своей привычной. Да окромя Паймона маленького, за Теофилом и Саша с Черносмольным схоронились тотчас, спасения невольно ищущие в надёжном да сильном друге. Папа Римский нахмурился мрачно, разглядывая чудищ грядущих, да ощутил, как стиснули за рукав плаща его руки дрогнувшие, — то монашек Ваня из-за плеча иерарха верховного выглянул, таращась на врагов настороженно, воскликнул горестно: — О, Свят-Свят, упасти раба Божиего!.. Чтоб вам пусто было! — он высунулся из-за Папы пуще, насупившись да кулаком погрозив супостатам. — Исчадья адовы!.. — да со словами этими обратно прильнул к понтифику, глядя на Обвинителей глазищами круглыми, робкими. Папа Римский усмехнулся невольно, покосившись на монаха молча, ничего не сказал, вновь на врага переведя свой взор. — А в чём вина-то наша? — так и не уразумел Теофил, разведя руками, но более ничего не сказал, ибо взбередили вдруг воздух крыла белоснежные мощные, взмахом единым промелькнув пред глазами, и встал наземь пред всеми Гавриил внезапный, мрачный, сложил за спиною крыла, меч сверкучий да вострый во руке сжимая уверенно, а за спиною его Маша сжалась испуганно, обвив друга любимого за плечи да шею ручками. — По мою они душу, — ответил Гавриил на вопрос козлоногого, глядя на Обвинителей близящихся, что скользили по тверди пустыря повыжженного, шурша одёжей истрёпанной. — Не по ваши. Убирайтесь прочь, коли жизнь дорога. — Да ты сдурел, сердешный! — ответил Теофил немедля с усмешкою, всполохом огненным огнемёт особливый свой вложив себе в руку. — Будто одним мы тебя тут оставим? — Бежать велишь нам? — хмыкнул Папа Римский вослед. Обернулся Гавриил да и узрел тут же, как выудил иерарх верховный из сумки походной автомат с пулями сребряными да обратно выпрямился. — Не пойдёт так, крылатый, — усмехнулся Папа с угрозою, вскинув автомат во руках привычно да нацелив на врага без жалости всяческой. — Мы не крысы да не шавки трусливые. Да вслед Теофилу с Папой и остальные вооружились немедля: Азазель кинжалы, волною изогнутые, из всполоха дымового выхватил бодро, сверкнув огоньком азартным во глазах тёмных да скрестив клинки пред собою, Саша пистолет достала из кармана толстовки чёрной, Анна меч обнажила из ножен, отец Энрико же клинки-распятия приготовил с улыбкою, пред Теофилом первее выйдя. Хмыкнул Гавриил ровно, узрев готовность сию решительную, ничего не сказал, отвернулся обратно. — Архистратиг Гавриил, архангел вторый, Сефирот да управитель Махона! — прогремело над пустырём едино; то Обвинители в один глас смолвили, таращась вперёд да постепенно окружая компанию; отец Закария тем временем к товарищам подбежал под шумок, ибо не тронул его ангел жуткий, за Папой Римским встал серафим раздосадованный, на врагов обернулся злобно. — Склони колена да покорным предстань пред Судом нашим! — продолжали Обвинители речь свою. — Ибо виновен! Виновен да грешен! — А чем грешен-то? — осведомился Теофил с любопытством. — Обвинители — то души ангелов бывших, — ответил Гавриил ровно, не обернувшись. — С коими приключилось…страшное. Неизвестно доныне, что именно. Но, фанатикам Святости да Господа, Обвинителям дай только повод — все грехи на тебя повесят, виноват будешь смертельно да страшно, даже коли ничего и не сделал. Впрочем, прав я был. По мою лишь они душу. Мелочь, — обратился архистратиг к Маше за спиною своей. — Слазь. Та послушалась молча, разжала ручки, спрыгнула наземь немедля. — Я один хочу биться, — оборотился Гавриил к товарищам, на каждого взглянул взором твёрдым, полубоком к ним стоя. — Вас не тронут. Уведите девчонку прочь, охраните да уберегите общно. Мне место нужно для битвы. — Да мы ж сказали уже… — начал было Папа Римский грубо, но осадил его Белиал вдруг, рукой поведя, дабы замолк иерарх верховный; тот замолчал и впрямь, воззрившись на шамана с недоумением сдержанным, а тот на архангела смотрел серьёзно, в ответ на взгляд его решительный, мрачный. Да спустя минуту скомандовал, кивнув: — Уходим. — Панда! — встревожилась Маша тотчас, на Гавриила обернулась растерянно, но не дали ей опомниться, ибо поспешать было надобно; подхватил Теофил девчушку на руки, подойдя к ней немедля да одарив Гавриила попутно внимательным взором очей своих выразительных, ничего не сказал, развернулся да пошёл прочь уверенно, да с ним вместе и остальные последовали, оборачиваясь поминутно на архистратига да миновав Обвинителей вскоре без труда и впрямь. А Гавриил ухмыльнулся кратко, наблюдая за уходящей компанией, а засим развернулся обратно, к Обвинителям, что подошли уж едва ли не вплотную, размахнулся мечом вострым резко, злобою жгучей сверкнув во глазах, да и ринулся на врагов разом, сходу, бесстрашный пред внушительным множеством. А товарищи прочие тем временем за Белиалом серьёзным проследовали, чрез чащу лесную, доселе неведомую, и вышли в итоге к скале некоей, — да и неизвестно-то, до́лжно тут быть скале этой али же она опять особая, человечьему глазу невидимая; на скалу за Белиалом взойдя, очутилась компания, молчаливая ныне, на площадке некоей, на верхушке, то бишь, вперёд выдающейся шибко; да там и обосновались тут же, к краю ближе, костерок возвели невеликий, вкруг него солидарно расселись да наблюдать принялись с высоты сей, как пятном белоснежным, пронзительным, мелькают крыла великие на пустыре повыжженном, что отсель был виден прекрасно; отпустил Теофил Машу наземь с рук, и подбежала девчушка ближе к краю скальному, бесстрашно там встала с тревогою на лике расстроенном, да с прочими смотрела отныне, как сражается Гавриил бесстрашный в одиночестве полном супротив Обвинителей жутких: остервенело, безжалостно, дико бился архистратиг с полчищем чудищ сих, что, кинжалы воздев изогнутые, бросались на него нескладно, скользя по тверди земной подолами рваных мантий; то взлетал архистратиг над пустырём сим, взмахом крыл мощных огибая врагов поверху, то меж ними увиливал ловко, все навыки воина наизусть помнящий да уверенный в бою всяком, рассекал али пронзал клинком глаза вытаращенные, что по одному сидели у каждого во груди обширно, и падал тогда наземь очередной Обвинитель сражённый, чёрной рваною грудой лежать оставался почившим; и всей злобой имеющейся, всей болью сердечной исполнен был очередной взмах меча во руке Гавриила жестокого, что отчаянно бился, с усладою, кровью багряною из тел рассечённых заливая серую почву, и ни усталости ныне не ведал, ни страха, ни жалости, да не унял прыти вплоть до того момента, когда последний Обвинитель оставшийся свалился с хрипом подле ног его, пронзённый мечом сверкучим. Тогда смирил Гавриил гнев свой, дыша тяжело да глядя на труп бесчувственный, а после развернулся, прошёл ко бревну близ костра одного, что пламенел уже не столь неистово; сел архистратиг на бревно это, спиною к жару пламени яркого, воткнул резко меч вострый во твердь земную, сигарету из кармана выудил, протянул руку к костру, не обернувшись да глядя пред собой задумчиво, о пламень зажёг бесстрашно, едва ли руку не опалив, но, впрочем, нисколь о том не тревожась; облокотившись о колена, затянулся Гавриил сигаретой, сидя на бревне обширном посередь рассечённых тел, по пустырю в беспорядке разбросанных, да после, вобрав в лёгкие дыма терпкого, запрокинул голову медленно, выдыхая дым сизый чрез нос; да одномоментно с сим действием распались вдруг тела Обвинителей павших на всполохи чёрные да и взвились ввысь разом, едино, прочь сгинули, после себя оставив лишь пятна чёрные на земле безжизненной, будто сгорело там нечто дотла когда-то. — Тяжко ему, видать, — вынес вердикт Теофил задумчиво, со всеми вместе наблюдая зрелище это с высоты вершины скальной. — Отчего? — поглядел на него Папа Римский, напротив, за костерком, сидящий. — Персональную муку несёт он в мышце сердечной. — Надобно к нам позвать его! — встрял в разговор монашек Ваня чуткий, подле Папы, как всегда, примостившийся. — А то чего ему там одному? О, жаль, правда, что не выдалось вам, отче, изрешетить супостатов из пушки! — он взмахнул руками пылко, брови сдвинув. — Бах-бах-бах! Вот было бы здорово! Я так хотел на сие поглядеть! — Хе-хе, — выдал Папа Римский, глядя на монаха с интересом искренним. — Наш человек! — одобрил он, хлопнув Ваню по спине дружелюбно, отчего тот согнулся малость, но зарделся смущённо тотчас. — Знаешь ли… — добавил верховный иерарх задумчиво, наблюдая, как бежит во спешке Маша прочь, дабы Гавриила позвать к костерку; Ваня поглядел на него тут же внимательно, чутко. — Ты мне мальчишку одного напоминаешь сильно, — молвил Папа в итоге, взглянув на монаха вновь; а из памяти недр тем временем события лет далёких воскрешались невольно, улыбчивый лик Альберто пред глазами вспыхнул, не кардинала да камерария почтенного, но юнца-гимназиста, с восторгом взирающего на задиристого грубого Марко, порешившего стать Папой Римским да искоренить грех со скверной с лица земли. — Тот восторгался схоже, — улыбнулся Папа мирно, пред собою глядя. — Так верил, так рад был… Пока не узрел… — он вздохнул тяжко, с мукою сердечной сдержанной, — …что я не свят. А мыслил, видать, что свят воистину, раз столь ненавижу скверну. Когда узрел тот мальчишка, к моменту тому — муж в летах, что зря восторгался мною — отворотил свой лик. Боюсь, и ты отвернёшься, дружочек. — Отче, — протянул монашек Ваня с нежностью, наблюдая за раздумьями Папы, рукава его коснулся уверенно, на себя обратив взор. — От вас я под машиной уже прятался, — улыбнулся монах ласково, глядя прямиком во глаза тёмные без страха да робости. — Но не спрячусь боле. Что не святы — мне это видно. Но сильны взамен, да и стремитесь к святости. И в том я сопровожу вас надёжно. Ухмыльнулся Папа Римский в ответ, наблюдая очи светлые, искренние, да смутился, видать, ибо отвернулся да взгляд потупил, улыбаясь по-дурацки малость. А тем временем шелест крыл отчётливый, наконец, заслышался, и узрели товарищи на вершине скальной, как, крыла вздымая неспешно да бередя внушительными взмахами воздух, взлетает Гавриил над краем, без меча да с Машей за спиною вновь; взмахнув крылами в последний раз, сошёл архистратиг на твердь скальную, ступил уверенно, угрюмый да мрачный обыкновенно, Машу наземь спустил со спины, и побежала девчушка к костерку бодро, махнув другу рукой на ходу. Вздохнул Гавриил, о своём о чём-то раздумывающий, воздел взгляд, — да и узрел тотчас, как смотрят на него все разом в молчании общем, с любопытством да напряжённо малость. — Чё надо? — буркнул Гавриил сердито, нахмурившись пуще да засунув руки во карманы спортивок. Поначалу никто не ответил, да затем Теофил ухмыльнулся мирно, кивнул ему, молвив: — Давай к нам, горемычный. У пламени обогрей одиночество. Сжалось сердце странно во груди опосля слов таковых, болезненно засаднило, тоскливо; хмыкнул архистратиг кратко, постояв у края ещё с минуту, да затем и внял приглашению этому, обогнул товарищей да сел подалее, вместе с Машею радостной, что глядела на всех с любопытством да в небосвод звёздный порой поглядывала. А ночь и впрямь была звёздною жутко, чернел небосвод над головами товарищей будто пропасть глубокая, и во пропасти сей горели мириады точек, будто очи существ незримых, во черноте этой спрятавших лики. …Поначалу молча сидели товарищи, на костерок смотрели задумчиво, да всякий мыслил о своём о чём-то, никому не раскрывая сих дум. Но после разговорились потихоньку, с подачи Теофила бодрого, что истории очередные сказывал про похождения свои занимательные; а Маша тоже не сидела на месте, со всеми ей пообщаться хотелось, то к одному она подбегала весело, то к иному, с каждым говорила о чём-то, да подскакивала бодро на бегу, когда сновала мимо костерка пламенеющего; да всякий добр с нею был во компании этой, отвечал охотно, наблюдая за девчушкою скачущей, и всякий же проникся постепенно дружелюбием девочки искренной, дружелюбием и сам исполнился, — не бранился никто, не высказывал колкости, и уютною была атмосфера на вершине скалистой этой, спокойной да по-домашнему тёплой; лишь Гавриил во стороне ото всех сидел, одинокий как прежде, но угрюмость смирил постепенно, не говоря, но слушая разговоры окрест, и боле мрачнее тучи не выглядел, наблюдая за компанией молча. И вдруг воскликнула Маша встревоженно, на костерок смотревшая прежде: — Ой! — да и кинулась ко пламени без раздумий долгих. Прекратили все разговоры свои тотчас, на девчушку обратили взоры; а та нагнулась поспешно, едва к костерку подоспев, с земли подняла что-то быстро да показала засим товарищам, оборотившись вкруг себя: — Улитка! Чуть не сгорела! А в ручке её и впрямь завиток раковины присутствовал ныне, в коем спряталась улитка рогатая, растревоженная таковым вмешательством. — Экая наблюдательная! — одобрил Теофил с улыбкой. — Добро! Спасла животину! — О, великое чудо природы, — ухмыльнулся Азазель, что сидел скрестив ноги подле Паймона да Васи, во кругу товарищей прочих. — Спираль — кривая жизни! — Спираль! Точно! — поглядела на него Маша с интересом. — Мы с Пандой говорили об этом! В этой улитке — золотая пропорция! Число Бога! — Схема созидания Божия, — подал вдруг голос Белиал суровый; чуть в стороне от всех сидел он пред костерком невеликим, посох к плечу прислонив, близ конца площадки скальной; и устремились тотчас взгляды компании всей на шамана, ибо столь редко и вовсе решал он заговорить о чём-то, извечно себе на уме будучи. — Так и сказал Панда, — кивнула Маша, опустив руку с улиткой. Ухмыльнулся Белиал едва заметно, глядя на неё в ответ, затем голову запрокинул медленно, воздел взор на небосвод звёздный. — О, Тенгри… — сказал он вполголоса, глаза прикрыв. — Величие твоё немыслимо… — Слухай, сердешный, — заслышал он тотчас, опустил голову, поглядев на Теофила спокойно. — Ты вот не единожды уж упомянул своего Тенгри, — продолжил козлоногий, наблюдающий за шаманом задумчиво. — А кто таков-то? — Так зову я того, у кого имён число немыслимо, — ответил Белиал на это. — Ведь народ всякий нарекает Его сызнова. Для меня он навеки Тенгри. Для Калифы — Аллах. Для странницы — Первобог. Моисею он нарёк себя Бытие Бытий, или Сущее Сущих. Но так утверждают одни. А другие молвят, что представился он пророку избранному именем уже иным. — Каким? — нахмурился Теофил, глядя на шамана внимательно со всеми вместе. — Именем Себя-Созидающего, Тетраграмматоном «Яхве». Поднял Теофил брови, едва ли уразумев хоть что-то, товарищей окинул взглядом растерянным. — Пусть темноокий расскажет нам это, — улыбнулся Белиал сдержанно. Опомнился Гавриил, едва заслышав, что о нём идёт речь, голову поднял, доселе о чём-то задумавшись, да узрел, что смотрят все на него ныне. — Я? — удивился архистратиг сдержанно, изогнув бровь чёрную. — Расскажи! — пискнула Маша радостная, подскочив к нему да вскинув ручки над головою требовательно. Вздохнул Гавриил, поглядев на неё задумчиво, плечами пожал растерянно, да затем и молвил, будто навеки заученное да вызубренное, устремив пред собой взгляд серьёзный да опираясь о колено локтем: — Имена Божии к Сефироту относятся. Сефирот, суть Древо Жизни, это последовательность проявления Бога и его Созидающей мысли от тонких высот к низам, что более материальны. Айн Соф… Бог как он есть, а затем Бог Созидающий. Его обитель — Кетер, незримый надвышний уровень, из которого низошёл Его свет через уровень Хокма и создал всё бытие. У всякой сефиры есть имя божественное, и все они, имена эти, то имена единого Бога. Если начинать с сефиры нижней… Малкут, таковая сефира, царство материального мира. Имя Божье — Адонаи Мелек, что есть «Господь Царь», или Адонаи-ха Эрец, что есть «Господь Земли». Далее идут надпространства иные, более тонкие. Вторая сефира — Йесод, моя. Имя Божье — Шаддаи Эль Хаи, что есть «Всемогущий Живой Бог». Третья сефира — Ход, имя Божье — Элохим Цебаот, что есть «Бог Воинств». Это… Михаила сефира. — Добавил Гавриил зачем-то, затем нахмурился пуще, смешался, да вопросил сердито: — Это всерьёз интересно? — Да! — настойчиво подпрыгнула Маша; остальные закивали в ответ. — Ну вот… — продолжил архистратиг. — Четвёртая — Нецах, имя Божье — Яхве Цебаот, что есть «Господь Воинств»… — А уже был! — не уразумела Маша. — То был «Бог Воинств». — А-а! — Пятая сефира — Тиферет… — Гавриил призадумался о чём-то тайном, замолкнув на миг краткий, да засим взял себя в руки вновь. — Имя Божье — Яхве Элоа ве-Даат, что есть «Бог, проявленный в сфере разума». Шестая — Гебура, имя Божье — Элохим Гибор, что есть «Бог в Силе Своей». Седьмая — Хесед, имя Божье — Эль, или Ил, что есть «Бог». Имена наши, ангельские, непременно завершаются образом сим, то бишь, «эль» или «ил» несут в себе. Даат не имеет номера да имени Божьего собственного, но берёт от Хокмы и Бины. Восьмая — Бина, имя Божье — Яхве Элохим, что есть «Господь Бог». Десятая… — Девятая! — вновь встряла Маша. — Десятую скажу сперва, — взглянул на неё Гавриил недовольно. — Так, вот, десятая, вышняя, — Кетер. Имя Божье — Бытие Бытий, или Сущее Сущих, или «Я Есмь то, что Я Есмь». Эхейе. Молвят, таковым Господь Моисею назвался. Но и иное молвят, а ныне кто упомнит точно? Девятая сефира имеется. Хокма. И имя её Божие — Яхве. Четырьмя буквами иврита написанное, оттого Тетраграмматон зовётся. И означает «быть». Это имя Бога-Творца, создавшего Сущее опосля пребывания в Кетер. — Да, — подтвердил Белиал спокойно, и взгляды все вновь на него устремились. — Имя Бога-Творца, создавшего Сущее. — Яхве… — произнёс Теофил вполголоса, завороженно глядя на Белиала статного, ибо сдавило отчего-то мышцу сердечную, до боли мгновенно стиснуло. — Позволь мне спираль живую, дочерь Евы, — протянул шаман руку тем временем, глядя прямиком на Машу по другую сторону костерка пылающего. Та поглядела на него растерянно, засим на улитку в руке взглянула, а после поспешила к архидемону, вложила ему улитку в руку, отбежала обратно тотчас. Опёрся Белиал о посох тяжёлый свой, поднялся на ноги с тверди скальной, сжимая во руке улитку да взирая на неё внимательно, и произнёс засим нечто престранное, таковое, что никто и не разобрал особливо, ибо были то словеса заклятые. — Спираль жизни истинная, — добавил Белиал гласом гулким под взорами притихших товарищей, держа пред собой улитку да опираясь о посох массивный. — Ход времён да Бытия Вселенского, о, Тенгри, Я есмь Ты, Ты есмь Я! Течёт чрез Тебя Бытие! Суть единая течёт чрез Нас! Нус! — рявкнул он громко, грубо, двинув посохом во твердыню скальную. — Руах! Пнеума! Абра Кад Абра! — и опосля слов последних воздел шаман руку с улиткою резко ввысь, пальцы разжал когтистые, запрокинув голову чувственно, и взмыла ввысь из длани его улитка разом, в воздухе зависла тотчас, обернулась вкруг себя немедленно, раздалась вширь силуэтом спирали призрачным, без вреда для улитки живой, да вспышкою цветною резкой ослепило компанию тотчас, закрылись руками товарищи; а едва отвратили руки от лиц, ахнули все как один, ибо космос целый распростёрся над головами их, завихрения галактик вращая да сияя планетарными сферами, а спираль призрачная всё вила завиток свой и далее, во размерах немыслимая да поглотившая собой пространство; а средь космоса этого простёрлись вдруг от Белиала три пары рук иных, из спины его себя оказали, замерли дланями кверху, будто простор космический демонстрируя сим. — Спираль, — молвил Белиал статный, поглядев на компанию вновь, стоял он посередь великолепия сего немыслимого, высокий, суровый, великий, и смотрели на него все, затаив дыхание, в ожидании речи новой, исполненной таинств вселенских. — Золотое сечение, — продолжил шаман тем временем, обведя рукою окрест. — Идеальная пропорция, сокрытая во всём сущем. Число Фибоначии, как зовёт это люд. Число Бога. Одна целая, шестьсот восемнадцать тысячных. Или… Одна целая, шестьдесят одна сотая. Так оно выглядит. Производное из ряда последовательности, по коему крутит спираль Житие. Ноль, один, один, три, пять, восемь, тринадцать… — …Двадцать один, тридцать четыре, пятьдесят пять, восемьдесят девять… — вторили сему счёту невольно Гавриил, Азазель, Паймон, Анна, Закария да Маша внезапная, под удивлёнными взглядами остальных. — И так далее, — склонил Белиал голову чинно. — Сия последовательность есть Золотое Сечение. Пронизана сим вся Жизнь. Симметрия. Вы наблюдали, сколь симметрична природа? Выверенная математически, идеально! То есть прямое доказательство разумной созидательной мысли, доказательство реальности Творца нашего, ибо непроизвольно ничто симметричным не выпадет. Немыслимо многое во природе развивается по спирали; по пропорции этой устроены животные, растения, явления всяческие, галактики да Вселенная целая. И мы с вами. — Белиал указал посохом на компанию подле костерка яркого. — Всякое тело несёт в себе счёт сей, мы выстроены по схеме этой. Мы все с вами, как и природа сущая, — идеал из-под руки Создателя. Мы — единое с вами да целое. Человек, ангел, демон… Одно да то же совершенное творение Божие. Но люд не видит столь очевидного… — шаман отвёл взгляд во сторону, задумавшись будто с печалью в очах пронзительных, а затем вдруг взмахнул рукою резко да и начертал за собою в воздухе, взгляд воздев, четыре буквы значительные: «YHWH», оставил висеть их дымом призрачным, обернулся к товарищам вновь. — Йот-Хей-Вав-Хей, Тетраграмматон «Яхве», имя Бога-Создателя, — объяснил он серьёзно. — На иврите начертанное, и язык сей — язык писаний святых из древности. Внемлите словам моим следующим. Вот ДНК! — раскинул шаман руками, всеми четырьмя парами, и воцарилась над головами присутствующих картина призрачная, ДНК настоящая, великая, переплетающаяся меж собою лентами, объединёнными каркасом из мостиков. — Геном людской да и наш в том числе, — продолжил Белиал засим. — Код прописанный, аки программа компьютерная, заложенная в нас настройка. ДНК несёт в себе информацию об организме да его персональных особенностях, из поколения в поколения передаёт да водворяет в жизнь она прописанные в ней установки. Но вот на что я обращу внимание ваше, — шаман повёл рукою во сторону генома призрачного. — На мостики зрите ныне. Перемычки частые, скрепившие две ленты вьющиеся. В последовательности они строгой соделаны. Чрез десять, пять, шесть, пять, — то аминокислоты, как нарёк сие люди, соединения органические особливые, впрочем, о них бы вам подробнее Вельзевул поведал, то его стихия излюбленная. Запомните цифры эти. Десять, пять, шесть пять. А ныне обратимся к ивриту, на коем Библия истинная писана. И вновь взмахнул Белиал руками множественными, да алфавит воцарил пред товарищами, буквы рядами стройными языка еврейского древнего. — Всякой букве языка сего определённое число соответствует, — пояснил шаман. — А «десять, пять, шесть, пять», коль соотнести с алфавитом сим… — да покуда говорил он это, буквы нужные из списка сего возгорали огнём особливым, — …произносит нам имя «Яхве». Опешил Теофил знатно, совместно с прочими, окромя Азазеля, Паймона, Гавриила да Закарии, что прежде уже сие ведали; не всё разумел козлоногий, не искушённый в науках мудрёных да, что называется, «на лету» таковое не привыкший схватывать; но едва уразумел более-менее — рот раскрыл да глаза от удивления вытаращил, глядя на слово «YHWH», из алфавита буквами горящими выдавшееся да ставшее единым с прежним, что начертано был выше. — И коль воедино слить четыре числа сих, — продолжал Белиал тем временем. — В один-ноль-пять-шесть-пять… да коль первые три разделить на оставшиеся, то бишь, сто пять разделить на шестьдесят пять… То узрим мы число Фибоначчи, Число Божие: одна целая, шестьдесят одна сотая. В ДНК человека живого!.. — шаман взмахнул рукою на геном великий, призрачный, -…Имя Божие Творцом прописано! Да число его совместно с именем! Дабы люди узрели сие да, уразумев всё, молвили: «Воистину есть тот, кто Создал сущее!» Ибо роспись его на нас аки на картине художника истинного! — Да иди ты!.. — выдохнул Теофил, сражённый услышанным напрочь. Папа Римский за компанию с ним таращился, всё глядел на ДНК обращающееся, что зависло в высотах космических, и разделял его потрясение монашек Ваня, рот раскрывший невольно; отец Энрико с интересом слушал, но без удивлений особливых, подле козлоногого сидя; дромадер Боня да Паймон с Азазелем глядели спокойно, размышляли о своём о чём-то, отец Закария недовольно зрил, Черносмольный с Сашей удивлялись сдержанно, даже Бафа притих как-то, у ног девушки мрачной сидя, глядел на простор космический да изредка ухом подёргивал; Маша ахала, вникая в речь сию, на Гавриила обернулась засим; а тот глядел на ДНК призрачное со всеми вместе, раздумывая всерьёз над услышанным, и в сердце измученном щемило болезненно, тоскою немыслимой сдавливало, покуда наблюдал архистратиг за тем, как обращаются ленты генома, единые мостками частыми. — И к чему все войны эти… — произнёс Белиал засим, да во гласе его печаль неявная сквозила ныне. — К чему все распри да брань меж нами… О, люди! Люди! Да будьте зрячими! — он воздел руки ввысь горько, закрыл глаза в одиноком страдании, изогнув стан да запрокинув рогатую голову. — Разумными будьте, любящими!.. В вас теплится касание рук Создателя!.. В Вас — Вселенной спираль обращающаяся!.. В Вас шумливость лесов, простор небосвода великого!.. В Вас — Всё, да во Всём — Вы!.. О, люди!.. Отчего вы себя да сущее губите?!.. Возлюбите, уразумейте, люди!.. Вы совершенство, со Всем единое!.. Друг другу кровные братья!.. Завихрения галактик вселенских в себе навсегда несущие!.. Да любовью созданные, изнутри в естестве пронизанные!.. О, любовь!.. — открыл Белиал глаза, воззрился печально вглубь простора космического, на мерцание звёзд пронзительных, засевших в черноте небесной пропасти. — Нет науки мудрёней, искусства пылче, истины правдивей да величия больше, чем ты, любовь!.. Ведь с тобою созидал Творец!.. И пусто воистину то, что вне тебя суще!.. О, когда б уразумели люди!.. Взмахнул шаман руками вновь, разогнал ДНК призрачное, да спираль улитки обращаться вкруг себя закончила, пала махонькой раковиной во длань архидемона статного; да тотчас и простор космический взвился будто ураган какой, закрутился, засновал повсюду, да в раковину сию крошечную и сгинул, вглубь её канул навеки. Вновь прежний простор воцарился на вершине скальной, и смотрели все как один на Белиала печального, без рук дополнительных ныне, склонившего рогатую голову над улиткою во руке своей; стоял так шаман время некое, наблюдая завиток сей раковины, покамест рожки несмелые не показались из глубины её; а за рожками вслед улитка вскорости выглянула, осмелела поболе, наружу выползла да заскользила по длани тёмной неспешно, домик крохотный на себе повезла. И улыбнулся тогда Белиал суровый, преобразив сей улыбкою лик, нагнулся да возвратил улитку наземь бережно, а сам прошёл к костерку невеликому да сел обратно, туда, где и сидел доселе. Тишина воцарилась вкруг костерка яркого, звенящая, вязкая тишь; слышно было лишь, как пламень на щепках потрескивает, и молча слушали треск сей товарищи, глядя на Белиала во гробовом да всеобщем безмолвии. А первым тишь сию Теофил нарушил в итоге. — Я спать, — буркнул он кратко, смятённый изрядно да известиями разбитый напрочь, отвернулся да и улёгся на бок, там же, где и сидел. — До утра и в самом деле сном забыться можете, — одобрил Белиал сие мирно, наблюдая пламень костерка беспокойного да прислонив к плечу посох массивный. — А поутру ждёт нас путь дальнейший. Никто в ответ не проронил ни слова, вместо этого все разом примеру Теофила последовали, вкруг костерка разлеглись кто как. Саша подле козлоногого прилегла аккуратно на спину, хмурая от дум всевозможных, покосилась засим на друга любимого, так и не сумевшая отогнать от себя мысли навязчивые опосля разговора с Анной в лесочке; а после собралась девушка с духом пуще да на бок повернулась следом, прижалась к Теофилу теснее, уткнулась лбом в его плечи мрачно да так и осталась отныне. А Черносмольный с иной стороны лёг, не глядя на друга лучшего, на спине разместился, сферу пристроив подмышкой, да в небосвод ночной глядеть молча принялся, размышляя о персональных заботах; но встревожился малость, обернувшись вправо, когда заслышал шорох сутаны плотной; а то отец Энрико оттеснил Сашу прочь от возлюбленного да заместо неё улёгся, заключив Теофила в объятия. Сморщила нос Саша зло, очутившись в стороне против воли собственной, но успокоилась малость, когда глас козлоногого засим заслышала: — Плюнь на него, Сашок. Ляг тут вон, спереди. Послушалась девушка мрачная, к Черносмольному переместилась тотчас, где-то сбоку легла, на Теофила ненароком поглядывая, что лежал на боку в объятиях отца Энрико да глядел пред собою хмуро, озабоченный белиаловой речью. Гавриил же окинул всех взглядом задумчивым, на Белиала посмотрел внимательно, что сидел всё напротив костра да глядел на пляску пламени яркого. Воздел взгляд шаман вскоре, на архистратига воззрился в ответ спокойно; поглядели так с минуту они друг на друга чрез костерок потрескивающий, да затем отвернулся Гавриил в итоге, на бок лёг, крылом великим прикрывшись аки одеялом плотным, но опомниться не успел, как подлезла под крыло к нему расторопная Маша, с архангелом легла аки минувшей ночью, улыбнувшись ему дружелюбно. — Не прогонишь, ворчун? — осведомилась девчушка ласково. — Да валяйся уж, — хмыкнул Гавриил беззлобно, глядя во глаза её светлые да руки скрестив на груди. — Столько приключений случилось! — покачала головою Маша. — Так здорово! А как ты тех монстров мечом рассекал! Было круто! Ты и правда смелый и сильный! А ещё… — она хихикнула смущённо как-то, взгляд потупила. — Мне нравится, как ты танцуешь. Так забавно!.. Не обижайся только, это по-хорошему забавно, ну, мило! Тебя сразу затискать хочется… Смутился и Гавриил мгновенно, отвёл взгляд, исказив уста в косой ухмылке, ничего не сказал. — Можно? — вопросила Маша неясно, поглядев на него вновь. — Чё? — буркнул архистратиг, не подымая взора. — Ну… Затискать немножко. — Нафига?.. — хотел было возразить Гавриил, да не успел, ибо и не нужен был ответ Маше особливо; подвинулась девчушка к другу любимому вплотную да за талию обвила его ручками, сжала плотно, огладив робко, ко груди его прижалась щёчкой. — Ты очень мягкий, — улыбнулась она ласково. — И правда медвежонок как будто. Покраснел Гавриил лишь пуще, но ручки девичьи не отвратил от себя, положил руку аккуратно на плечико Маши тощее, иную же под голову себе сунул небрежно, дабы мягче на камне лежалось. — Скажи, — заслышал он спустя минуту тихое. — Тебе повеселее сейчас? Подумал Гавриил малость, да затем и ответил: — Угу. — Это очень хорошо, — одобрила Маша с улыбкой. — Я хочу, чтобы ты был весёлым. Мне очень нравится твоя улыбка. Да засим и заснула девчушка вскоре, обнимая архистратига мрачного, смущённого речами сими; а Гавриил ещё долго лежал без сна, размышляя о том да о сём, да ощущал порою, как лишь пуще Маша во сне его ручками стискивает, — но и тогда не отстранялся прочь, только взгляд опускал, наблюдая, как покачиваются едва заметно ярко-красные обширные бантики.