Глава 20
21 января 2021 г., 02:44
Тишина гремит в стеклянных садах, Молнии там пересекают священные небеса. Согласившись на эту сделку, я был уничтожен. Вдали я найду тебя вновь, я буду любить тебя всегда. © Dernière Volonté — Toujours
Безмолвие тягостное царило на краю мира некоем пасмурном, где на скале, на вершине да с краю, покосившись ненадёжно да накренив свой стан, стояло блудилище «Moulin Noir» чёрное, жуткое, за вратами Бар-Шахат золочёными. Да тоскливо не менее во комнате одной было ныне, на этаже нижнем, впрочем, извечно исполнена была сия комната тоскою тягостной, ибо мрачно в ней было, темно, в окошко малое под потолком самым едва ли пробивался свет; и странно, но холодно было здесь шибко, так, будто в могиле какой под землёй сырою, да мебели никоей не было посередь голых да серых стен, окромя стола письменного, справа у стены поставленного, подобно столу в кабинете Бельфегора известном; а на стуле деревянном за столом сим Асмодей сидел злобный, мрачный: закутавшись во плащ цвету кремового поверх костюма своего привычного, откинулся он на спинку, съёжившись как-то, засунув руки во карманы плаща да пред собою глядя понуро, а брюк белых штанины на ногах его тощих задраны были до коленок острых, ибо стояли ноги худющие да разутые во тазу внезапном, льдом до краёв исполненном. Сидел так Асмодей близ стола, на коем бумаги присутствовали некие, да размышлял молчаливо в тишине давящей уже который час напролёт, прочь прогнав всех рогатых прислужников, ибо не хотелось ему никого видеть более, окромя одного лишь на свете — окромя Бельфегора, вестимо, что сгинул нынче в роковое Пекло да и невесть когда вернётся оттуда, хоть и известны были обоим товарищам пути кратчайшие чрез сердцевины планетарных твердей, в отличие от времён незапамятных, когда века ушли у архидемонов на то, дабы выбраться из миров пекельных обратно к людскому миру. Впрочем, что «незапамятных»? Для людей — пожалуй, но не для тех, кто живёт, не ведая тягот старения да смерти никогда не позная. Всё помнил Асмодей хмурый, от началу самого, со времён жития на Небесах Божиих; то, как говаривал порой с Бельфегором тогдашним, чином ангельским будучи с ним совместно, но чаще наблюдал молчаливо, как возится ангел с ребятишками родными во саду близ дома да супругу привечает поцелуем нежным, подымаясь со скамьи деревянной; но как, павший, перемениться умудрился в столь страшное? Али скрывал натуру истинную за улыбкой беззлобною с изначалу самого? А дурить таковою улыбкой он умеет складно и впрямь, спору нет… Но не мог Асмодей припомнить ни единого случая, что указал бы тогда на столь жуткого зверя во душе бельфегоровой, — лишь дальнейшие его разумения… Настроения мятежные, дерзкие, по воле коих выступил Бельфегор супротив Господа за Люцифером вслед. Отчего-то да зародились разумения эти в голове его, не рогатой покамест; да не раз он Асмодею сказывал, когда прогуливались они порой на Небесах совместно, — о том сказывал, что не по нраву ему уклад местный да законов дурных множество, и что за будущее сможет он детям собственным выстроить, коль невольники все здесь под взглядом Божиим? «Неволя душная» — так отзывался он о Небесах всё чаще. Но со злобой ли? С таковой ли злобой, что сидит в нём ныне чудовищем? О, нет, злобы не было ранее! Лишь уверенность в себе привычная да задумка мир лучший соделать! Но опосля рокового события… Переменилось в Бельфегоре нечто. Всколыхнулось, ощерилось страшно, клыки да когти отрастило немыслимые. И рога, что изо лба при падении выдались, заклеймили зверем навеки, да кровью вязкой багряною залили глаза жестокие, дабы цвет таковой даровать им да навечно оставить кровавыми, исполненными багрянцем болезненным, во который так избегают глядеть все извечно, по неизвестной какой-то причине. А Асмодей с ним пал вместе. Разумея, что Небеса — то неволя и впрямь…но особливо оттого никогда не терзаясь. А пав, опешил, едва лишь лик свой новый узрел в отражении, — и долго опосля не мог смириться с ликом теперешним да с очами своими змеиными, что не способны на слезу и вовсе, ибо нет у змей могущести слёзы лить, таковая от природы задумка. Да и поныне не любит зеркала Асмодей, не глядит в них особливо, взгляд отводя всякий раз, да толком уразуметь всё не может, отчего на лик свой не смотрит, коль за века минувшие сумел с ним уж точно свыкнуться, — на лик, обезображенный малость шрамами несколькими, протянувшими рубцы длинные чрез скулу левую да чрез уста тонкие; опосля ссоры одной с Бельфегором остались те шрамы, причины коей уж подстёрлись из памяти, как и век происшествия точный; видать, не по нраву пришлось нечто Бельфегору жестокому, да столь люто, что аж из себя он вышел, полоснув неугодного когтями чёрными во вспышке гнева несдержанного; и долго таил обиду на него Асмодей, навеки оставшийся со следами от когтей роковых на собственном лике, — но да что лик? По сердцу чувствующему прямиком прошлись когти эти, на сердце остались и шрамы, весомые да болезненные стократно сильнее, нежели на лице змеином. Поёжился Асмодей зябко, погружённый в думы нелёгкие, мигнул очами жёлтыми, зрачки вертикальные лишь пуще во щёлку сузив. Не было ныне Бельфегора во блудилище жутком, и тоскливо оттого было на сердце у змия, неуютно да тяжко; поминутно хотелось ему встать да к кабинету знакомому устремиться привычно, остановиться во проёме дверном, наблюдая, как щёлкает Бельфегор клавишами ноутбука чёрного, делами персональными занятый, али как документы разбирает мирно, напялив на нос очки-половинки, дабы ещё деловитее выглядеть, ведь «бизнесмен», как-никак… Да прежним остался кабинет сей, прежним и стол был тёмный с бумагами да статуэтками всякими, прежним кресло стояло бордовое, — лишь Бельфегора непривычно не было, и тосковало по нему сердце сдержанное, ведь так жаждало вновь наблюдать за очами багряными, то вширь зрачки раздающими, то сужающими в вертикаль по новой; за руками мужскими да грубыми, со златом колец на перстах, то сигару дымящуюся держащими, то трость чёрную с набалдашником в виде главы стервятника, то оправляющими галстук стильный, посверкивая златыми перстнями; глядеть во спину ему хотелось, покуда шёл бы архидемон по коридорам местным, солидный, импозантный да статный, — да взгляд отводить непременно, когда б оборачивался Бельфегор чрез плечо, вещая порою нечто с ухмылкой; во соития хотелось насильственные, на пару терзать невольников, ибо было сие сокровенным немыслимо, дорогим сердцу люто, ведь соития эти совместные, обоюдное злодеяние каждое, — то близости момент сокровенный, единственный допустимый и вовсе, единственный и вовсе возможный для гордеца Асмодея, ни пред кем бы не ставшего слабым, беззащитным да покорным ничтожно, да единственный возможный для сердца сдержанного, робеющего пред всякой близостью. О, но как же был красив Бельфегор во насилии!.. Сильный, уверенный, берущий себе желаемое!.. Наготы нисколь не стесняющийся пред Асмодеем да нечистью, великолепен он был в наготе своей, исполненный истинной мужескостью, неистовством зверя дикого, и глядел на него Асмодей всякий раз с трепетом сердечным тайным, да всякий раз не упускал за компанию жертву помучить, единство воцаряя с несчастным, но на него не глядя, а лишь на Бельфегора устремив свой взгляд, лишь его мечтая коснуться. Вздохнул Асмодей тягостно, в лице не меняясь, прошипел ядовито: — Ч-щёртов архис-стратиг… С-сказал же, убиратьс-ся вон… А ведь ведал, ш-щто таковое может с-случ-щитьс-ся… «Правою рукой» Бельфегора будучи, помощником его наипервым да одним из двух боссов синдиката сего преступного, нисколь не страшился Асмодей того, чтоб управлять в одиночку покамест; и без того управленцем значился, распоряжаясь то так, то эдак, да порой и без спросу вовсе, ибо своим обладал разумением, — и как огня его боялись рогатые, не менее, чем Бельфегора опасного, ибо хладно да жестоко было сердце его змеиное, не знающее пощады да жалости, никому ещё за жизнь целую не оказавшее добра да тепла. Но что за толк в одиночестве, коль иного напрочь жаждется? Да не абы с кем, разумеется, а с одним лишь, с одним в целом свете… Стук внезапный отвлёк Асмодея от раздумий тягостных, очнуться заставил да взор воздеть на дверь плотную, что справа от змия во стене значилась. — Кто? — подал голос Асмодей недовольно, враждебно. Приоткрылась дверь сия опосля его ответа, да заглянули в комнату рогатые, столпились во щёлке узкой. — Босс… — молвил один из них робко, тихо. — Обвинители… — Что с ними? — воззрились на него жуткие жёлтые очи. — Все… того… — рогатый повёл рукою да осип под конец окончательно. — Полегли… И тотчас прочь ринулись прислужники от двери роковой да в коридора глубь, ибо грохнула им вослед о дверь сию статуэтка тяжёлая, запущенная со злобы рукой когтистою да прежде на столе стоявшая, — не для красоты, вестимо, а для того лишь, чтоб летать в неугодных стремительно. Оскалился Асмодей злобно, клыки обнажив вострые, встал со стула, плащ сбросив с плеч да надев ботинки на ноги, постоял так, от злобы дыша тяжко да глядя пред собою взором жутким, стеклянным, — а засим ринулся разом да и перевернул стол тяжёлый махом единым, вцепившись в столешницу пальцами тощими. Едва грохнулся стол бедный наземь, подле стены за стулом, пошёл Асмодей прочь тотчас, вне себя от гнева жгучего да хвостом длинным бьющий во стороны, из комнаты вышел вон, по коридору устремился куда-то. А явился во подвалы страшные, к решёткам кованым, за коими в камерах тёмных томились специальные узники, то ли рогатые, то ли крылатые, то ли человечьи и вовсе, — так и не уразумеешь сходу; ворвался змий в одну из камер тюремных, схватил кнут гибкий, со входу приготовленный загодя, оборотился к пленнику некоему, что у стены в оковах жался испуганно; и нагрянул на него Асмодей, сверкая гневом в очах жёлтых, жутких, размахнулся кнутом тугим, — да так и бил всё без остановки да роздыху, скалясь злобно да таращась глазищами круглыми, равнодушный к истошным крикам, до крови иссёк несчастного, до плоти да до костей и вовсе, не взирая на брызги крови летящие, что кропили лик змеиный россыпью да с костюмом белоснежным совместно; да вскоре весь был во крови Асмодей жестокий, и ликом, и костюмом стильным, и лишь тогда остановил кнут тугой, лоснящийся багряною влагой, когда пал пленник замертво подле ног его да более никогда не поднялся. …Когда вышел Асмодей из подвалов хладных, кровью алою залитый да успокоивший злость кое-как, — узрел, что ждут его рогатые за углом одним, боясь выйти пуще, но ожидая приказов новых с расстояния этого. «Асмодей, — воскресло из памяти вдруг гласом Бельфегора уверенного, покамест шёл змий по коридору длинному, засунув руки в карманы брюк да посверкивая бликами канделябров златых в багряных брызгах на костюме да лике. — Стрястись может многое. Ты стратег меня пуще, но внемли. Может статься, что кану я в Пекло вновь, а ты притом на Земле останешься» «Я за тобой пойду с-следом немедля» — ответило эхом гласа собственного. «Нет. Не ныне. Ты здесь нужен, ведь задумка у нас важна немыслимо, и оставлять мой чертог без присмотру — беспечность глупая. Присмотри за чертогом, коль будет резон таковой. Но без меня не зачинай, дождись. А я подоспею позже. Послушай да не шипи. Так надобно. Следи за тем, как процветает задумка, контролируй прирост потомства, вербуй новых рожениц… но не зачинай без меня на Небеса атаку, не выпускай без меня нефилимов!.» — Нефилимов с-с цепей! — рявкнул Асмодей прислужникам, столпившимся за углом коридорным. — Зач-щинаем брань с-с Небес-сами! — Но босс! Это!.. — подал голос один из рогатых. — Ведь их, вроде, покамест ещё не достаёт в количестве, чтоб, того, надёжнее было!.. — Ты не с-слыш-шал приказа, падаль?! — прошипел Асмодей злобно, жуткий стократно во крови багряной да идущий по коридору узкому. — Вс-сех во дос-спехи литые — да ввыс-сь! И пус-сть внимание ещё их будет… к архис-стратигу белокрылому извес-стному! Пус-сть на ч-щас-сти его порвут! Да вс-сех иных зас-сим тоже! Кинулись рогатые приказ исполнять расторопно, по коридору прочь стремглав бросились, грохот воцарив немыслимый, а Асмодей устремил взор очей жёлтых пред собою задумчиво, решительный да на победу настроенный. «Я подарю тебе Небо, — помыслил он твёрдо, к Бельфегору обращаясь серьёзно да по коридорам невесть куда стремясь. — Самолично свергну Господа с трона…дабы тебя усадить заместо. Руками собственными я поднесу тебе Небо. Я просто хочу видеть твою улыбку, не ту, извечную… а ту самую, искренную, исполненную счастья да радости… Я хочу, чтобы ты улыбался… Я хочу…подарить тебе… Рай…» — Я хочу… ч-щёрт бы тебя побрал!.. — прошипел Асмодей злобно сквозь зубы сжатые, покамест иные рогатые из дверей выбегали стремглав, ажиотаж воцарив во блудилище. — Я хочу… щ-штобы ты… улыбался!..***
Мы — это способ, которым Космос познаёт себя. © Карл Саган
Всю ночь не сомкнул глаз Теофил нынче, хоть и молвил доселе, что спать собирается, — не сумел он уснуть, да и не стремился, впрочем, ибо думы его одолели несметные, порождённые рассказом Белиала о спиралях да цифрах; лежал он на боку левом, пред собою потерянно глядя, хмурил брови усердно, ощущая, как обнимает его во сне отец Энрико крепко, а в мыслях вертелось настойчиво, мелькало да роилось аки мошкара назойливая: «Яхве… Яхве… Тетраграмматон… Золотое сечение… Число Бога… ДНК человечье… Ибо роспись его на нас аки на картине художника истинного!..» А к утру ближе, когда заря занялась едва, увидал козлоногий, как, крылами шурша великими, приподнялся Гавриил с тверди скальной, Машу от себя отстраняя бережно, — встал архистратиг, отряхнувшись, да ко краю площадки прошёлся, засунув руки в карманы спортивок, а на краю том уселся в итоге задумчиво, ноги свесив да глядя на восход багряный. А засим Белиала Теофил заприметил, поднялся шаман, опираясь о посох тяжёлый, прежде подле костерка сидел он да всю ночь, видать, пробыл так, глядя, как угасает постепенно пламя трескучее, после лишь тлея угольками от щепок; а ныне к Гавриилу подошёл Белиал чинно да опустился с ним рядом вдруг, сел ему подобно, справа, на горизонт устремил свой взор. «Чудно́ как-то… — помыслил Теофил невольно, наблюдая за парочкой сей да поудобнее уложив локоть под головою рогатой. — Ангелы, лорды адовы… Ведь воюют извечно да, по совести, враги друг другу. Но едва очутятся вместе, да не на поле брани друг супротив друга, а вот так, средь бела дня попросту, — так глядят друг на друга, будто солидарны в чём-то, да будто и не враги извечные, а соседи, в подъезде взглядами встретившиеся». — Как там на Небесах ныне? — вопросил Белиал тем временем спокойно, ровно, любуясь с ликом суровым на восход. — Чёрт знает, — ответил Гавриил мрачный, выудил из кармана сигарету с зажигалкой совместно, закурил затем. — Я давно там не был, — добавил он, отняв от уст сигарету да словам попутно дым сизый изо рта выдыхая клоками призрачными. — Отчего же? — Нет…надобности. Без меня и так управляются, заместителей тьма там. — Да напрочь заместить не смогут. — Да и не надо…напрочь. Ухмыльнулся Белиал едва заметно, склонил одобрительно голову. — Лишь мир человечий стремительно вдаль несётся, — продолжил Гавриил угрюмо, следя за горизонтом багряным, за тем, как разливается зарево пуще. — Да неустанно меняется. На Небесах же всё ровно так, как было тысячи лет назад. А человек… не сидится ему на месте. Эпохи одна за одною. Видать, неявно для самого себя же стремится наверстать упущенное, вернуть те знания да умения, коими обладал доселе. Впрочем… знания ничто без духовности. А духовность человек позабыл. Не всякий, да. Но машина для него важнее, он машину вместо себя развивает. Она же его и погубит. — Ждёшь момента сего? Когда погибель человеку настанет. — Ну ты изверга из меня не делай. — Противен ведь тебе человек. — Со стороны одной. — Нахмурился Гавриил лишь пуще, отвёл взгляд влево, будто обернуться хотел на Машу, что осталась спать в одиночестве. — Но с другой… — добавил он задумчиво, — …путь персональный проживает он. Всякий из люда наземного. С прихода в Асию да до смерти самой, да после смерти продолжая странствие. Нет, я… не хотел бы, чтоб мир этот в небытие канул. В нём — века несметные прожитые, исполненные такого, что боле не повторится точь-в-точь. — И давно ты так мыслишь? — поглядел на него Белиал с ухмылкою сдержанной. Архистратиг замялся малость, пожал плечами, держа пред собой сигарету дымящуюся, ничего так и не ответил, затянулся вновь, дым сизый из носа выдохнул. — Откуда ещё увидеть возможно столь немыслимый по красоте восход? — молвил он вскоре. — В космосе нет рассветов. Да и закатов там нет. Обращается вкруг себя Солнце ослепительно белое, на пару с миллиардами схожих Солнц, и не ведает, сколь разным его наблюдают, зависшее в черноте кромешной. Несметны планетарные тверди, и со всякой Светило разным видится. А рухнут тверди — и отовсель одинаковым будет. И не будет восходов немыслимых. Кивнул Белиал, устремив взор на зарю багряную, и с минуту наблюдали они, как зарождается над горизонтом неровным покамест сонный, но уверенный солнечный диск. — Пора. — Молвил шаман в итоге. — И так затянули мы с любованием сим. Во Древе Стоящий света чурается, ведь сохнет под ним лишь пуще. — Валяй, — согласился Гавриил равнодушно, да поднялись они с краю на ноги вместе, оборотились к товарищам спящим. И ощутил Теофил, доселе разговор их слушающий, как дрожь глухая из глубины тверди скальной воцарилась вдруг; да всё пуще она разрасталась, отчётливей, и пробудились немедля остальные товарищи, всполошились малость, не разумея, что происходит такое нынче. А с краю самого площадки скальной, отверзнув твердь да из глубины сей пробившись разом, выдалось ввысь Древо Чёрное стремительно, под наклоном скошенным, извило стан, замерло окончательно, пополам раскрывшись обыкновенно да пропасть чёрную обнажив оскалом сим; и из пропасти жуткой Пут Сатанакия немедленно вылез, перебирая ветвистыми паучьими лапами, встал, опираясь о ствол древесный раздвоенный, на компанию воззрился молча. — Путь наш к концу подходит, — молвил Белиал серьёзный, окинув всех взором мрачным; Гавриил же к Маше воротился тем временем, что пробудилась со всеми вместе, привстав растерянно да оглядевшись тотчас в поисках друга любимого. Остановился Гавриил с ней рядом, — да вдруг руку протянул девчушке мирно, дабы на ноги встала. Улыбнулась Маша тут же, воздев на него взгляд радостный, да приглашению вняла, поднять себя рывком позволила, подле архангела встала засим, так всё и держа его за руку, на остальных обернулась внимательно. — Уже? — удивился Паймон, отирая глаза ото сна да подымаясь на ноги вслед за всеми. — Наконец-то, — ухмыльнулся Папа Римский, оправив ворот плаща помятого да шляпу водрузив на голову. — А тот невесть зачем шляемся в угоду некоторым, — он усмехнулся беззлобно, обернувшись на отца Энрико, что с Теофилом поднялся вместе да оправлял возлюбленному одёжу ласково, покамест стоял козлоногий молча да сносил сие терпеливо, поглядывая на преподобного кратко да порой улыбаясь неловко, сдержанно. — Ой, любопытно как! — подал голос монашек Ваня, схватив сумку дорожную обширную да подтащив кое-как к иерарху верховному. — Оставь тяжесть! — осадил тот монаха, отнял сумку, поставил наземь. — Пусть Энрико таскает, ему что пушинка! — Хорошо, — улыбнулся Ваня ласково, кротко, отойдя на шаг да заложив руки за спину. Папа усмехнулся вновь, взглянув на него по-доброму, обернулся к Белиалу обратно. — Любопытно, куда ведёт твой путь, многоокий, — улыбнулся Азазель лукавый, вставший подле Паймона да на шамана поглядевший так, будто всё уж заранее ведает, всё на свете, гордо голову держащий да уверенный станом худым; да и извечно глядели так глаза эти хитрые, тёмные, очерченные на манер египетский, загораясь порою зрачками златыми змеиными, — то ли свет так падал особливо, то ли иная была тут причина; несметные века прожитые глядели на мир из глаз сих, несметные таились в них знания, да улыбка на устах лукавых неизменно да непременно присутствовала, ведь не может носить иное на лике тот, для кого жизнь — то игра да забава воистину, что печали да тягот исполненная, что радости да веселья шумного. — Да жаль, что конечна дорога всякая. Во плену мне твоём понравилось, — добавил Калифа, голову на бок склонив хитро да вздрогнув власами длинными. — Вот песчаная кобра… — покачал головой Белиал с ухмылкою. — Ругай меня, но будь правдивым, — сощурил хитро глаза Азазель. — Да коли стал наковальней — терпи, коли стал молотом — бей. — У меня и наковальня — молот, — ответил шаман чинно. Усмехнулся Калифа по-доброму, чрез прищур ласковый глядя на архидемона статного, да и сказал спокойно, с улыбкою доброй, но печали исполненной тайно: — Храни же тебя Аллах. — Поспешите, свет близок! — раздался глас Пута Сатанакии гулкий; все поглядели на Древо вновь, на шамана обратили взоры. — А чего нам, туда, что ли?.. — растерялся Черносмольный, указав рукой на пропасть во Древе том; Теофил обернулся на друга, брови подняв, ибо доселе и не помыслил о подобном даже, а Белиал кивнул утвердительно, молвил: — Во Древе Стоящий провести нас согласился любезно. К хладу все терпеливы? — Смотря к какому! — ответил Папа, насторожившись малость. — Для вас, сыны адамовы, тот хлад силён будет. — «Сыны адамовы»… — протянул верховный иерарх задумчиво, покачав головой. — Звучит дико… Коли знать, что это всего лишь формальность. — Это как? — не уразумел Теофил, поглядев на него с интересом. Папа обернулся на козлоногого в ответ, но ничего не успел сказать, ибо вновь Белиал настоял, ко Древу подходя уверенно: — Поспешите. Да не страшитесь падения в черноту сию. За чернотою последует свет. — В конце туннеля… — шутканул тогда Папа Римский, взглянув на Ваню мельком да направляясь за шаманом с остальными вместе; монашек хихикнул тотчас, подле него поспешая бодро, и удовлетворила иерарха верховного таковая реакция, со спокойной душой отвернулся он, воздев взгляд на Древо впереди. — Ну, прощай, Саша, — молвила Анна тем временем; Саша повернулась к ней немедля, поглядела на деву с тоскою. — Может, останешься? — вопросила она мрачно. — А с какою целью? — улыбнулась Анна мирно. — Оттого, что тебе по душе пришлась? Пусть так, но разве не надоем в итоге? Лишь с одним тебе быть по нраву. — Ты ничего не знаешь… — покачала головой Саша уверенно. — Порой чувство точнее знания, — последовал на это ответ. — Обожди, странница, — раздался вдруг глас Белиала; замолчала Анна, поглядела на шамана сурового. — Думаю, тебе есть интерес в том, куда идём мы, — сказал Белиал серьёзно. — Ведь я ведаю цель твою. Иди с нами, да быть может, узнаешь нечто, что прежде ещё не видала. Нахмурилась Анна строгая, призадумалась над словами услышанными, да затем и направилась к шаману молча, оставив позади Сашу мрачную. А Саша поглядела ей вослед с минуту, но опомнилась, когда тронул её Теофил за плечо чутко. — Пойдём, Сашок, — сказал козлоногий, взглянув на деву рогатую да на Сашу посмотрев засим. — Заждался нас товарищ древесный. Вздохнула Саша, взгляд опустила, не сумев почему-то посмотреть на Теофила в ответ, да за ним пошла молча, опустив голову мрачно да озаботившись нелёгкими думами. — Не медлите, — велел Белиал тем временем, подошедший ко Древу первым; опёрся он рукой свободною о ствол древесный, оттолкнулся, подпрыгнув с силою, да и канул разом в расщелине чёрной, будто и впрямь в пропасть глубокую рухнул, да за шаманом тотчас и Анна последовала, ничего никому не сказав. — Ну, айда, сердешные! — да со словами этими и Теофил присоединился уверенно, прихватив с собою Сашу за руку; а за ним и Черносмольный с отцом Энрико кинулись, да застопорились у Древа самого, ибо пихаться друг с другом принялись, первей иного за козлоногим устремиться желая; да Энрико вперёд по итогу вырвался, и огорчило это Хозяина болот люто, но виду никак он не подал, лишь прыгнул за преподобным вслед. А засим и остальные соделали задумку волнительную, все во пропасти чёрной вскорости сгинули, да Пут Сатанакия завершил сие действо, уполз в расщелину на ногах паучьих. И задрожало Древо великое, задвигалось, воедино расколотый ствол содеяло, да, как доселе из скалы извергнулось, так и кануло вглубь обратно, извивая иссохшийся стан.***
…А вылезло в иной уже местности, посередь снегов ледяных внезапных. Над твердью земною выдалось Древо, всколыхнув собою пласт снега плотного, отверзло раскол привычный, — да и извергло из черноты пропасти товарищей всех, по очереди, в таковой очерёдности, в коей прыгали они в сей портал. — Опять снега́! — удивился Папа Римский сердито, обхватив себя руками тотчас, ибо не грел нисколь плащ осенний тонкий. — Тьфу, чтоб тебя! Мне в тот раз хватило! — Блин… — Маша примеру его тотчас последовала, сжалась вся, хлад ощутив крепкий, лютый, а была ведь и вовсе в одном лишь платьице. Взглянул на неё Гавриил, нахмурившись, да засим нож из кармана пальто тотчас выхватил, в меч обратил сверкучий, вонзил во снег разом; и удивительно, но свечение размеренное, ровное, объяло острие меча тотчас да засим и на несколько метров окрест, из тверди клинка изливающееся, да мало того — тёплое немыслимо; подтолкнул Гавриил Машу к мечу, тепло испускающему, и вздохнула девчушка с облегчением, обняв меч ручками, сказала, обернувшись на архистратига: — Спасибо, Панда!.. Какой ты заботливый!.. Да вслед за Машей и Папа Римский с отцом Энрико без спросу подоспели тотчас, встали рядом с мечом, озябшие, а за ними и монашек Ваня с отцом Закарией притулились вблизи неловко, ибо и им невмоготу на холоде местном стало. Архидемоны же особливо хлада не чувствовали, да и Саша с Черносмольным свободно стояли во снегу этом, осматриваясь со всеми вместе, — вот коли б нечисть простая очутилась посередь таковых снегов, то, может, и пронял бы её мороз вековой, хотя, впрочем, вопрос то спорный; а архидемонам хлад был нипочём и подавно, как и любая температура наземная, вред человеку несущая, — хотя порой оговорки имеются, всё-таки, зависимо от конкретного случая. — Это где мы нынче, припадошный? — обратился Теофил к Белиалу, что прежде всех стоял, высокий, статный, опираясь о посох тяжёлый да глядя окрест внимательно. А вокруг меж тем равнина простиралась неведомая, зимняя, снегом многолетним укрытая, небосвод над головами сер был, укутанный облаками призрачными, да горы снежные невдалеке темнели громадами обширными, длинными. Кануло во твердь земную тем временем Древо Чёрное, стан извивая извилистый, пропало во снегу глубоком; Белиал же ответил не сразу, постоял ещё малость, наблюдая окрестности, но затем и молвил: — Антарктида, так люд зовёт сию твердь. — Ничёсе нас занесло! — послышался глас Папы Римского. — Урал и рядом не валялся, к чёртовой матери… — Ты сюда столь упорно стремился? — не уразумел Теофил, подняв брови, оглядел товарищей прочих. — На кой, сердешный? Поведай! Каков резон твой, кончай таить! — Снега вековые, — раскинул Белиал руками вширь, жестом сим объяв равнину белую да расхаживая во снегу неспешно, который, впрочем, плотен был столь, что по колено лишь достигал товарищам. — А ведь когда-то не было зимы в мире Асии, — продолжил Белиал свою речь. — Да и твердь её по-иному выглядела. Там, где снега лежат ныне, прежде были поля зелёные, и простор сей когда-то пестрел обилием зелени, но позабыто это людом напрочь, под зимою захоронено прочно. Долгие годы глядел я на карты земные, современные со старыми сравнивал, древние искал усердно да в итоге едва отыскивал. Я помню…не всё, — Белиал обернулся к компании, взглянул спокойно очами пронзительными, покамест ветер хладный трепал его власы чёрные порывами поминутными, колкими. — После падения собственного. Отчего — не ведаю. То тайна для меня самого. Посему не мог никак я вспомнить, из памяти одно знание выявить… Но, карты сравнив меж собою да раздобыв множество знаний различных, во скиту одиноком своим умом до всего добираться решивший, без помощи сторонней чьей-то, утвердить я могу уверенно, — и вновь раскинул шаман руками, голову гордо воздев. — Вот она, твердь наземная, где был Сад Эдемский воистину! — Сад Эдемский?.. — вопросил Теофил удивлённо, огляделся окрест, снега несметные окинул взором растерянным. — По картам древним это видно отчётливо, — утвердил Белиал, склонив голову. — Там, где ныне снега, — зеленеет твердыня на картах. Четыре реки непосредственных отвне к сердцевине держат путь свой, о коих и говорится в писании, и во средине сей — остров, на коем стоим мы ныне. Тот остров и есть Эдем. — Ты уверен?.. — протянул Паймон задумчиво, озираясь да местность разглядывая. — А мне думается, он в Месопотамии был! Близ Багдада Тигр да Евфрат проистекают уверенно, и как знать, не были ли они едины во древности да и не было ль где поблизости ещё двух рек? — Но коли ошибка, оракул? — осведомился Азазель мирно, глядя на Белиала строгого. — Ведь мне, в свою очередь, мыслится, что Эдем — это Пунт тот самый, что описан египтянами древними аки рай наземный, «земля богов» с невиданными да чудесными животными во своих чертогах, и был он в Африке точно, ведь и Адам с Евою обладали кожей цветом что земля сама. — Не факт! — взглянул на Калифу Паймон. — Я слыхал, они белыми были! Азазель лишь руками развёл с улыбкою, дескать, чёрт разберёт, в самом деле. — Вы чего же, не помните? — обернулся на них Теофил удивлённо. — Вы ж годы те наблюдали своими зенками! Воочию, то бишь! — Много тысячелетий минуло… — ответил мэр недовольно. — Из нас никто об Эдеме не помнит. О том, где был он на тверди наземной. Кого ни спроси из лордов, все по-разному тебе ответят. Но впрочем… Вряд ли виной тому длина веков минувших. Память у нас неплоха. Но позабыли о Рае… и вспомнить более не можем, где он. Но и ты!.. — обратился Паймон к Белиалу с недовольством явственным, пальцем погрозил уверенно. — Утверждать не смей, будто прав единственный! У нас тоже разуменья имеются! — Но с нами ныне архангел небесный, — заметил вдруг Азазель, поглядев на Гавриила мирно, что в стороне стоял, малость съежившись под ветром хладным; да тотчас все на архистратига посмотрели разом. — Разве не будет разумным у него вопросить… — добавил Калифа, — …где всерьёз сад Эдемский был? Тишина воцарилась на время некоторое, покамест глядели все на Гавриила молча да с вопросом во взгляде этом; архистратиг хмыкнул с досадою, помрачнев малость под вниманием сим, отвёл взгляд затем да и ответил угрюмо: — Нихрена я не помню. — И ты? — удивился Теофил в который раз уж, брови подняв. — Угу, — ответил Гавриил, не взглянув на козлоногого да во сторону глядя мрачно. — Я рождён был уже стократ позднее, чем Эдем был забран с тверди земной. И пусть сказывали мне о том, где располагал он чертог свой… Не помню я рассказов этих. И Эдема никакого не помню. — Ну и дела… — протянул Теофил задумчиво, растрепав власы рыжие на затылке рукою да глядя пред собой растерянно. — Вопрошал ты, Инкуб, отчего наместник Божий окрестил моё обращенье формальностью, — поглядел на козлоногого шаман вдруг. — Так внемли. Люд человечий мыслит, будто начало своё он от Адама да Евы взял. Так в библиях современных писано. Но когда эту пару соделали… на Земле уже были люди. Рас иных, иных народов. Адам да Ева — не перволюди вовсе. Лилит это помнит особливо. — Эвона как… — Теофил засунул руки во карманы плаща, глядя на шамана растерянно. — Ни черта я не разумею чего-то… — Сад Эдемский, — продолжил Белиал серьёзный. — То эксперимент был некий. Ныне всё, что с ним связано, нарицательным звучит из уст всякого, и даже из уст Тенгри, Создателя-Господа. Но правда иною выглядит. Сад Эдемский воздвигнут был посередь жития людского, в отдалённой от прочих местности, да стеной огорожен прочною, со стражами на всякой из сторон своих. Адама с Евой соделал На Троне Сидящий. Разместил во Саду том живущими, оградив и от добра, и от зла. Да в том эксперимент заключался, дабы узреть, какой выбор человек соделает, наблюдая соблазн пред глазами да зная о нём как о запрете строгом. Впрочем, исход сей истории всякий из вас знает ныне. В идеальных, благостных да безопасных условиях человек, всё одно, поступил вопреки завету, разрушив условия эти. Сидящий мыслил суметь воспитать человека без знаний добра да зла, дабы чистую душу соделать и хранить как сокровище без влияния мира внешнего. — Слухай… — Теофил нахмурился задумчиво. — Почто говоришь «Сидящий»? Отчего не назовёшь его «Тенгри»? Ухмыльнулся Белиал сдержанно, глядя на козлоногого в ответ, да молвил: — А он не Тенгри. Изогнул бровь Теофил с недоумением искренним, вопросил иное: — Яхве? — И не Яхве, ведь это одно. — Но Сидящий — то Бог? Али что? — Бог, — кивнул шамана утвердительно. — Да только, увы, не Создатель. Не тот Первобог, не тот Бытие Бытий, что всё сущее изъявил своей мыслью. — Чё?! — заслышали все вдруг, обернулись на Гавриила тотчас, ибо из его уст сей возглас раздался; а тот таращился на Белиала дико, стоящий во снегу по колено да с промокшими насквозь носками, в одубевших от хлада шлёпанцах, а крыла его великие трепетали на ветру вьюжном, единые белизной со снегом. — Ты гонишь, демон!.. — произнёс Гавриил поражённо. — Откуда ты знать это можешь?.. — Ты же сам тогда вопил, обезумев, будто это «не тот Бог». — Да потому что не Свят озлобленный! — процедил архистратиг во гневе сдержанном. — Сидит да дурь говорит какую-то! Какой это, к чёрту, Бог? — Знать, разуверился тогда ты в том, что и впрямь есть тот Всевышний, что над всем, Абсолютный, Всесущий. И жил далее во смятении этом, заплутавший в своих разумениях? Но кому же ты службу несёшь? Для кого грех сживал со свету, архистратиг над Небесным воинством? Не ответил Гавриил, таращась на шамана спокойного, опустил взгляд засим во смятении, ибо вряд ли нашёлся бы, что сказать. — Так и впрямь… не Бог? — вопросил он в итоге, пред собою задумчиво глядя. — Кто знает. — Ухмыльнулся Белиал сдержанно. — Ведь нет у Бога рук, кроме твоих. Что говорит тебе сердце твоё, архангел? Воздел Гавриил взгляд, вновь поглядел на шамана угрюмо. — Сердце несогласно с таковыми богами, — ответил он уверенно, твёрдо. — С кем же я тогда говорил?.. — произнёс Теофил чуть слышно себе под нос, задумчиво глядя пред собою во снег ослепительный; а из памяти самый первый разговор по телефону с Господом возник отголосками, и кто ж упомнит теперь все частности? Кто же может всерьёз ответить, Создатель то был иль Сидящий? Ведь ныне… ныне… «Кто ты таков?» — вопросил козлоногий мысленно. «Одно из имён моих ты вечор услыхал, родной» — раздалось в ответ моментально. «Знать, не Сидящий», — решил Теофил, нахмурившись. «Как нет у меня рук, дабы деяния напрямую вершить, так и зада нет, чтоб сидеть на нём!» — возвестил глас Божий весело да и засмеялся скрипуче, гулко. «Шутник, мать твою… Но Сидящий-то кто таков?» «То… тоже я, Тео. Но и не я сполна». «Ни черта не разумею я нынче» «Всё в мире — я, родной, — пояснил глас Божий мирно, покамест говорили о чём-то остальные товарищи, окрест Теофила стоящие. — Ибо всё из меня исходит. Мир да твердь, на коей стоишь ты, — то я. Все, подле кого ты, — то я. То, где тебя нет покамест, — то я. Все Боги и народы — я. И ты тоже — я. Я Есмь тот, кто Я Есмь, я — Абсолют, Айн Соф, Первобог, Сущее Сущих, Бытие Бытий, Внетелесный да Надвышний в Кетер. А Сидящий… — глас усмехнулся лукаво. — Что ж. После меня он вторый. Но для прочего сущего - первый. Шаман многоокий прав да не прав одновременно. Ты погляди повнимательней да то заметить, чего не заметили сотни. Сидящий-то разве в Кетер? Он в Йецире да Брие, в мирах, что выше Асии, но ниже, чем Ацилут. А я в Ацилут, родной. Из меня Сефирот исходит, все сферы бытия нашего». «Да на кой намудрил ты столь?.. — опешил Теофил, уразуметь всё силясь сполна. — И коль пред троном окажусь, пред Сидящим… Как к тебе мне к нему обратиться?» «Нет, родной. Ведь он — личность иная» «А этот, болезный?..» «Гавриил-то?» «Да. То не ты к нему тогда явился? Я не ведаю истории всей, но сообразить успел главное» «То не я был, ты прав» «Отчего же? Отчего ты пред ним не предстал?» «Так не время тогда было, родной» «Это как разуметь?» «Не готов он был ко мне в тот день» Обернулся Теофил молча, на Гавриила поглядел задумчиво; тот стоял в стороне, подалее, засунув руки в карманы пальто, да глядел на Белиала злобно, дикий ликом да глазами тёмными, растрёпанный да потерянный напрочь, напряжённо под ветром съежившийся. «Заговори с ним. — Вновь обратился козлоногий к Богу, не сводя с архистратига взгляда. — Кажись, он в тебе нуждается» «Нет, — ответил глас Божий спокойно. — Он главного не уразумел до сих пор» «Чего же?» «То не он во мне нуждается… А я́ в нём. Как и во всех вас» Нахмурился Теофил лишь пуще, ибо ёкнуло во груди болезненно. «Я всё жду, когда он до сего додумается. Века жду, тысячелетия целые. Но что века с тысячелетиями? Лишь миг один, немыслимо краткий в Вечности. Подожду и далее. Он сможет уразуметь, я ведаю. А когда, наконец, поймёт, — прекратит хоть малость самую сердиться да мучиться, ибо меня обретёт самостоятельно, лично, в голове своей да в сердце чутком». «Но почто…не сообщить ему попросту? На кой загадки гадаешь ты вечно?» «Так ведь говорю я с ним века напролёт. Но он не слышит мой глас из сердца. А уст у меня нет иных. Ведь и с тобой я из сердца беседую, — гласом сердца твоего, родной» Лишь пуще защемило во груди тоскою лютою да болью странною, перехватило отчего-то дыхание, и стоял так Теофил всё, пред собою таращась да выдыхая в воздух зимний клоки пара сизого, покамест из мыслей тягостных не вывел его глас Белиала. — Сидящий Адама с Евой соделал, но не Вселенную целую, не мир весь от мала самого, из мельчайших частиц состоящий да работающий будто машина слаженная. Эксперимент это был, как я уже молвил. Впрочем… не только Сидящий — экспериментатор да наблюдатель такой. Златоглазый архангел мне обмолвился некогда… Нахмурился Гавриил тотчас, от мыслей своих очнувшись, на Белиала воззрился вновь. — Впрочем, — продолжил шаман тем временем. — Не знаю, веровать ли. Так он смолвил, будто всё в этом мире и вовсе эксперимент единый. А златоглазый лгать не заточен. Ну да это пусть. Эдем, — он раскинул руками вновь, оглядевшись, — …после «грехопаденья» Адама да Евы да изгнания их к люду прочему в Небеса вознесён был в итоге. И коль был он здесь, а не в ином месте… За ним спустя время некое Даария была воздвигнута, — и после слов сих на Анну устремили взгляд очи пронзительные. Нахмурилась дева рогатая, подняла заинтересованно голову, осмотрелась невольно. — Так это здесь… — произнесла она тихо, сдержанно. — Ты же арийка с времён тех, — посмотрела на неё Саша, рядом стоящая. — Ты что, тоже не помнишь чего-то? — Видать, и мою память снегом вековым присыпало, — ответила Анна строгая, рассматривая равнину заснеженную. — И позабыла я сюда дороги. Сама не ведаю, как. Здесь был… мой дом… — она прошла во сторону под взглядами притихших товарищей, ступая ножками босыми по ледяному снегу без всякой робости, и вздёрнул порыв ветра буйного рыжие тугие косы, взметнул кратко, собой растрепав да взвив. — Край мирный был здесь, живой, зеленою пышущий, — продолжила Анна растерянно, оглядывая равнину голую да громады гор впереди. — Мать скрывала мою природу от люда, ибо породила от ворога… Голову мне платком пеленала, когда рожки были махонькими, в копне влас их прятала, лет этак до четырнадцати али шестнадцати. Много было событий всяческих, не скажу, что беззаботной была моя жизнь… Но Род свой я чтила честно, неглядя на рога роковые. И всех пережила постепенно, в итоге по лесам скрываясь. — А куда все пропали после? — вопросила Саша мрачно. Опустила Анна голову, остановившись на месте, обернулась засим на девушку, воздела взор очей печальных зелёных. — Я… не помню, — ответила она спустя миг. — Помню только… войны бесчисленные, когда бились с богами боги, когда Сидящий стремился себе подчинить весь мир. Затем… Затем крест носящие пришли с законом собственным да терзали язычников до смерти, вменяя свои заветы да напрочь не разумея притом, что Боги наши оттого никуда не сгинули да есть попутно Богам скандинавским, египетским, японским, прочим… Не разумея, что Первобог — един, один над Богами всеми. — Многое, увы, даже нами позабыто со временем, — молвил Белиал серьёзный. — Иль причина тут не столь во времени… Но до причин нам ныне пока дела нет. Я за иным пришёл. Во Древе Стоящий мыслит, будто мне Эдем непосредственный нужен да будто цель он моя первейшая. Но Сад Эдемский, его обитель прежняя, — то лишь посредники меж мной да целью. Я просчитал всё наперёд надёжно. И ныне на месте я. Но ночи дождаться надобно. До ночи я тут и останусь. — И чего ты делать до ночи-то будешь? — вопросил Теофил задумчиво. — Ждать, — ответил Белиал единственное да опустился на снег ледяной, сел, ноги скрестив, возложил на колена посох. — Ну и ну, сердешный! — усмехнулся козлоногий рассеянно. — Это нам целый день тут торчать без дела? — А вы домой возвращаться можете, — выдал вдруг шаман внезапное. — Вам тут нечего делать более. — Чего-о-о? — возмутился Черносмольный люто, кулаками в бока упёршись. — Мы на кой за тобою тащились?! Пошли, рыжий бес! Ну и чушь! Говорил же прежде, пустая затея!.. — Обожди вопить, — осадил его Теофил, поведя рукою да не сводя с Белиала взгляда серьёзного. — Ты не гони нас, сердешный, — сказал он засим шаману. — Мы путь долгий бок о бок с тобою проделали. Да и куда мы пойдём-то? Я пути отсель до дому не ведаю! Ты не мели ерунды. Все вместе ночи твоей дождёмся. Поглядел на него Белиал молча с минуту-иную, да засим и кивнул согласно. И вдруг навострил дромадер Боня уши чёрные, обернулся куда-то, прислушиваясь, возглас трубный издал встревоженно; а Бафа следом заблеял взволнованно, на месте забегал вьюночком. — Что стряслось? — поглядел на шеддима Паймон, стоящий рядом. — Не к добру, — изрёк Черносмольный понуро. Да более никто не успел из товарищей высказаться, ибо узрели все разом, как небосвод омрачился вдруг; а то стая нефилимов внезапных собою его затмила, обширно раздавшись вширь да бередя воздух великими крылами. — Это эти! — воскликнул Папа Римский тотчас, руку вскинув да указав на чудищ. — Как их! Паскуды драные! — Нефилимы, отче… — произнёс монашек Ваня испуганно, таращась на зрелище жуткое. — Вот-вот! Объявились сами! — Прежде не было их нигде, — заметил отец Энрико спокойно. — А ныне вдруг такая стая. Неспроста оно, Преосвященный. Происходит что-то. — Нефилимы?.. — воззрился Гавриил на летящих, растерялся и вовсе, да вспомнил тотчас давно забытое: чудовищ лики на балконе Собора Святой Богоматери, шелест крыл оперенных ангельских за спиной у демонических тварей… — О, треклятые!.. — Белиал поднялся со снега немедля, глядя в небо со всеми. — Не узрели того глаза мои!.. — Они к нам летят! — запаниковал Паймон, руками взмахнув в сердцах. — Биться будем! Готовьте оружье! — рявкнул Теофил приказ, обнажая огнемёт из всполоха да глядя на летящих сурово. — Что к чему — на ходу разберёмся!.. Да не пришлось повторять сие дважды: немедля выхватили все оружие, окромя Паймона единственного, у коего, видать, его и вовсе не было; на дромадера мэр вскарабкался тотчас, а Боня же оскалился жутко, ощетинил когти вострые на четырёх руках, защищать подопечного своего приготовился. И нагрянули на компанию сию нефилимы огромные, жуткие, когтями рассекая воздух да беспорядочно снуя повсюду; усадил Гавриил Машу себе на спину, крылами закрывая от чудищ, да в бой ринулся со всеми тут же, сжав во руке меч сверкучий да вострый. Около сотни было нефилимов во стае этой; клубились они вокруг товарищей, бросаясь на них аки звери дикие, а те палили по ним из оружия, у кого огнестрельное было, да рассекали плоть серую клинками вострыми, у кого были во руках клинки; Теофил же и вовсе поливал чудовищ из огнемёта своего внушительного, прикрывая Черносмольного с Сашей, что покамест боялись биться, ибо не знали, как атаковать надёжно; да вскоре отстреливаться начала девушка мрачная, за козлоногим по-прежнему прячась, ибо узрела Ваню, за Папой Римским скрывшегося, но из пистолета некоего по нефилимам палящего метко, за компанию с иерархом верховным, что с удовольствием награждал врагов автоматною очередью, одного за другим отправляя наземь. Азазель меж чудовищ сновал да подскакивал юрко, терзая их кинжалами вострыми, отец Энрико бился с клинками-распятиями во руках уверенных, нисколь не страшась опасности, Анна мечом вострым размахивала умеючи, отец Закария посохом в виде креста дрался злобно, Боня с Паймоном на горбу когтями отражал атаки, а Бафа окрест носился, на себя внимание чудищ отвлекая нарочно, дабы пуще под удар попадали. Так, спустя время некое удалось компании одолеть нефилимов неистовых, пусть и потрепали их те знатно, порою когтями цепляя; и едва пал наземь нефилим последний, сражённый несметными пулями, рявкнул вдруг Гавриил: — Не трогать! — да и ринулся к павшему быстро. Послушались его товарищи, прекратили огонь, обступили нефилима следом, когда нагнулся к нему архистратиг с Машей за спиной по-прежнему; девчушка поглядывала чрез плечо архангела встревоженно, обвив ручками его плечи да шею. — Ты! — бросил Гавриил нефилиму, лезвие меча вострое пред горлом чудовища выставив, покамест дышали тяжко пасти раскрытые, заходясь предсмертными хрипами. — Откуда полезли вы? — вопросил архистратиг сурово, наступив нефилиму на грудь. — Да с хрена ли так много вас? — Поганый… архангел… — выдавил нефилим вдруг жутко, и притихли товарищи пуще, ибо не слыхал никто из них доселе, как молвит зверь о двух ртах; низок был глас чудовища, нечеловечий вовсе, хоть и произносил словеса разумные, да как-то странно у него выходило это, будто не до конца он их и разумеет-то. — Век твой к концу ныне близок… И пленным падёшь пред Дьяволом… — Что за чушь?! — выплюнул Гавриил злобно, таращась на лик безглазый. — Падут… Небеса ваши ныне… — продолжил хрипеть нефилим, истекая багряною кровью. — Нас — несметные полчища… Мы грядём… на твердыню Небесную… Взгляд воздень… Мы берём этот мир… Да засим и затихло чудище, испустило дух окончательно. — Чего это значит-то? — вопросил Теофил растерянно, поглядев на Гавриила замершего. А того будто водой окатило хладною; застыл архистратиг на месте, но засим вдруг отпрянул на шаг под взглядами затихших товарищей, на Белиала обернулся резко. — В Париж нужно срочно, — произнёс Гавриил встревоженный. — Неважно, в какой из округов. Вздохнул шаман, опирающийся о посох тяжёлый, огляделся тоскливо, — и каждому было понятно ныне, что не хочет покидать архидемон простор заснеженный, до коего столь упорно шёл. Поглядел так Белиал время некое, да засим к Гавриилу оборотился снова да и двинул во твердь снега хладного посохом несколько раз. — Во Древе Стоящий — рядом, — молвил он. — Не ушёл далече. Донесёт, не откажет. Да и впрямь выдалось из глубины твердыни Древо Чёрное вскоре позади Белиала серьёзного, да ничего не вопросил Пут Сатанакия жуткий, лишь пропасть чёрную предоставил молча; да и не стали медлить товарищи, за Гавриилом кинулись тотчас, что первым устремился ко Древу, вне себя от тревоги лютой.***
…Воздвиглось из тверди асфальта плотного Древо Чёрное вскорости, посередь улицы людной некоей во граде Париже, от центра городского подалее; да едва выскочил Гавриил с Машею за спиной из портала, едва наземь ступил поспешно, — обомлел тотчас напрочь, застыл на месте, вперёд таращась очами дикими: в панике люд городской носился окрест, не разумея да не видя, что и вовсе происходит такое, что столбы да дома корёжит, что автомобили проезжие прочь кувырком кидает; а то нефилимов бушевали несметные полчища, летали повсюду чудища, круша город людской безжалостно, корёжа всё, до чего дотянуться в силах, окромя горожан человечьих, коих покамест отчего-то не трогали. — Пресвятые треники пророка Иоанна!.. — выдал Теофил удивлённо, когда выстроились за архистратигом товарищи все, оказавшиеся из портала вслед. — Кто бы он ни был, — добавил козлоногий засим, разведя руками. — Чёртовы крысы пернатые!.. — ругнулся Папа Римский, потрясённый сим зрелищем да сжимающий в руках автомат. — Это как так?.. Мы искали их повсеместно!.. А они… сами вылезли… все. — Бельфегорова это придумка, — подал голос Пут Сатанакия. Перехватило дыхание у Гавриила тотчас, сдавило во груди болезненно; обернулся архистратиг на Древо, поглядел на архидемона молча. — Свергнуть Господа хочет он, — добавил Пут жуткий. — Как и все вы! — бросил Гавриил в ответ. — Мы к сему не причастны. Красноокий сам на трон Господень хочет, мы ему не желаем клониться да не пособничаем в его задумках. — Да где он прятал их?! — изумился Папа сердито. — Мы же были в его заведении! И нихрена не нашли там! — Да искали-то кое-как, — ухмыльнулся отец Энрико. — Свергнуть Господа… — Гавриил отвернулся обратно, на нефилимов воззрился беснующихся, что нападать покамест не думали. — До Небес не долететь им. Значит, мыслят безумием этим до Небес дозваться да к себе их привлечь… Так и пусть, и сразимся! Где же все? Почему не летят?! — и со словами этими выхватил архистратиг трубу злато-бронзовую из светового всполоха, дунул в неё сходу, ни секунды не медля… вот только не издал инструмент ни звука. Опешил Гавриил люто, отняв трубу от уст да взглянув на неё испуганно, засим вновь попытался дунуть, встрепенув белоснежные крыла, — но не звучала труба ныне, тщетным было усилие всякое. — Да что за чушь?!.. Да как же?!.. Да почто не трубишь ты, дерьмо?! — осерчал архистратиг немыслимо, сжав мундштук трубный во руке трясущейся да взмахнув инструментом в сердцах, будто разбить вознамерившись оземь. — Панда! Хватит! Не кричи, пожалуйста!.. — пискнула Маша встревоженно, обвивая ручками его шею да плечи по-прежнему. — Когда бы Дьяволу была сия битва угодна… — произнёс Белиал задумчиво, разглядывая нефилимов безжалостных, разоряющих град людской. — Но красноокий супротив и ему. Знать, пресечь это мы обязаны. Не серчай на инструмент, архистратиже. Подоспеют и Небеса. А мы прежде охраним этот мир. Осёкся Гавриил разгневанный, обернулся на шамана растерянно, с удивлением искренним, ибо не ожидал такового решения. — Добро! — усмехнулся Теофил согласно да и свистнул вдруг оглушительно, приложив два пальца к устам; и узрел Гавриил, как из тверди земной вылезать инкубы несметные затеяли, да все как один — с оружием, готовые ко схватке яростной. — Шеддимам вне песков нет места, — произнёс Азазель задумчиво, на Боню взглянул засим, уточнил с улыбкою: — Окромя одного. Что ж! — и выудил вдруг он из всполоха дымового да чёрного неме́с полосатый, златой, то бишь, головной убор фараоновский; да и напялил себе на голову, скрестил пред собою кинжалы изогнутые, безумный малость от восторга пред битвою. — Побьёмся же за мир единый! — воскликнул Калифа, расплывшись в улыбке торжественной, ногою топнул, сменив сим тогу свою на костюм иной, на наряд египетский длины той же, тёмный сходно да опоясанный златом. — Чтоб не рухнула в небытие его твердь! — Да! — выдал возглас вдруг Паймон неожиданный, вдохновившись, видать, запалом Азазеля смелого; корону монаршию водрузил он себе на голову да скипетр с державой выхватил, будто ими и собрался биться, воздел их ввысь. — Зададим этим крысам жару! Пусть хлебнут пепелящего зноя Востока! — Э-эх, чем чёрт не шутит… — покачал головой Черносмольный да простёр из-под подола одёжи щупальца, истекающие смолою вязкой. Остальные при оружии стояли и прежде, а теперь лишь приготовились пуще, без страху да трепету всяческих. Поглядел на компанию сию Гавриил растерянно, на Пута Сатанакию взор воздел. — Ну и я помогу малость, чего уж, — ответил тот на сей взгляд спокойно, да и повалили из пропасти чёрной под ним вдруг демоны странные, наружностью будто каменные аки главарь их, телесно различные, но одинаково без лица на головах жутких, с рогами толстыми, будто выросты какие скальные. Оборотился Гавриил обратно, к нефилимам, разрушающим город, — да и ожесточился его взгляд засим, сжал покрепче во руке он меч вострый, воздел ввысь резко да и рявкнул: — В атаку! И кинулась сия компания на нефилимов бесстрашно, посередь демонов «каменных» да инкубов кровожадных, жутких, нагрянуло полчище сие несметное на врагов чудовищных, — да и воцарилась брань великая, шумная, загрохотала выстрелами, зазвенела клинками вострыми под вой да рык нефилимов яростных, что залетали да засновали повсюду, бередя воздух великими крылами.
