Тлеющий Ад 6: Выгорающий Рай. Девочка с красными бантиками.

Слезы богов из толщ мезосферы Огненным ливнем стремятся к земле, Боги грустят, что истинной веры Люди не знают, копаясь в золе. Люди стремятся понятной картиной Изобразить то, что сложно понять, Но выше богов есть Разум единый, Его не дано мыслью объять. © Отто Дикс — А.О.У.М.

В ином городе современном некоем, где не ведали о нефилимах покамест, ночью минувшей да пред утром роковым грядущим громыхала музыка в клубе ночном оглушительно, под мерцанье прожекторов разноцветных; плясали толпы людские неистовые во клубе этом, толкалась молодёжь пьяная, непотребная да не в уме и вовсе, обжималась друг с другом тесно да распивала коктейли пьянящие; да и не видел никто из танцующих, как средь толчеи сей шумной да под музыку ритмичную клубную Ешу самозабвенно танцует ныне, скорбный ликом, воздевает ввысь руки плавно, изгибая стан стройный печально, — в одёжу длинную облачён он, ровно в ту же, в коей стоял в Йерушалайме пред гробом собственным под взором Теофила задумчивого, да тогда в капюшоне был, а ныне — с главой открытою; и власы его тёмные на плечи ниспадали волнами, невесть почему отросшие да с бородой невеликой совместно, будто во времена стародавние воротился Ешу неизвестным образом, когда выглядел схоже, да без рогов во лбу покамест, пришедший из Вифлеема мессией да Спасителем для народов тамошних. «Дозволь войти мне в Иордана воды», — звучало отголоском из памяти, покамест танцевал Ешу под ритмичную музыку, да не в ритме со всеми неистово, а грациозно, плавно, так, будто время уняло ход да всё вокруг будто во съёмке поползло замедленной. «О, ты ли Избранный Мессия воистину?» — вопросил Иоанн проповедник, коего после нарекли Крестителем, хоть и не было во времена те крещения, ибо и христианства никоего не было; стоял Иоанн на брегу реки Иордан, а пред ним — иудеи многие, что внемлить пришли его проповеди, а ныне как один на Йешуа смотрели молча, что вышел из толпы вперёд, всё в той же холщовой одёже. «Я» — ответил Йешуа спокойно. «Так почто же предо мною стоишь с сей просьбой, коли я пред Тобой стоять должен?» «Так надлежит нам исполнить правду всякую» Склонил голову Иоанн почтительно, рукою повёл к Иордану, взгляда с мессии ни на миг не спуская. Прошёл Йешуа к нему неспешно, взор опустив да одёжу снимая с плеч, и едва лишь пали одежды простые наземь, обнажив стройность тела мужеского, — ступил пророк в Иордана воды, ведомый Иоанном за руку, погрузился по пояс, смежив веки да омовение от проповедника покорно приняв. «Да преисполнится Иордан твоей святостью, Дух Божий, — молвил Иоанн в полголоса, окропив водой его плечи. — Упаси нас от греха со скверною, от тьмы убереги нас, молим» Открыл глаза Йешуа стройный, поглядев, как волнуются воды Иордана великого, исполненные бликами света дневного, — и ожил взгляд его пуще, интерес в нём невинный вспыхнул, ибо вспорхнула невесть откуда голубка белая, опустилась на длань протянутую, когда руку воздел мессия, дабы птицу к себе принять. Улыбнулся Йешуа, наблюдая голубку прелестную, — да и заслышал вдруг, будто громом с Небес надвышних: «Ты Сын Мой возлюбленный, в Тебе Моё благоволение!» Взволновались иудеи на брегу позади, оробел и Иоанн в стороне, ведь не слыхали они доселе голосов из мегафона громкого, что изобретёт люд веками позже; а Йешуа воздел взгляд пресветлый, чистоты да добра исполненный, поглядел на небосвод растерянно, — да и закрыл глаза печальные вновь, стоящий в водах Иордана по пояс, нагой да благодати исполненный. Иное вспоминалось засим, да смешалась очерёдность верная, вразнобой возникало из памяти: пустыня душная отверзла пред Йешуа чертог, когда вошёл он в свой скит покорно, в уединение средь песков безжизненных, дабы с мыслями собраться пуще да духом готовым быть для исполнения Дела Великого, предназначения, дарованного свыше. На камни некие сел Йешуа смиренный, прежде множество дней во пути провёдший, отдохнуть присел да к духу своему обратиться мыслью, внутрь себя устремив свой взор; а едва поднял голову, глаза открыв, закрытые прежде, — узрел вдруг, что на камнях соседних сидит пред ним Сатана, укрытый накидкою длинной тёмною, объявшей широкие плечи, да, как и ныне, — козлиный ликом, глядит очами печальными, мрачными. «Воистину ли ты — тот Избранник Божий? — вопросил Дьявол спокойно, наблюдая одинокого странника. — Воистину ли ты тот Сын?» «Я, воистину» — ответил Йешуа без трепета, смело глядя ему во глаза. «Долог путь твой, видать, во пустыне безжизненной» «Немыслимо долог» «Так почто же моришь себя голодом? Сыне Божий, коли в самом ты деле Сын, прикажи камням сим, дабы хлебами предстали они пред тобою» «В Писании Священном… — покачал Йешуа головой отрицательно, — …сказано: не от хлеба одного жизнь человека зависит, но от слова всякого, исходящего из уст Божиих» Хмыкнул Сатана с интересом, помолчал с минуту, опираясь о колена мохнатые, да засим вдруг копытом двинул о песок пустынный, — и захватило дух у Йешуа тотчас, когда окрест всё всколыхнулось да взвилось, пошатнулся невольно он, уразумев, что не сидит, но стоит ныне, да и узрел, что на крыше храма некоего они очутились, в Йерушалайме тогдашнем. «Коль Сын ты Божий, — молвил Дьявол настойчиво, позади, за мессией, стоя, да глядя на него с высоты роста своего внушительного, — Бросься отсюда вниз. Опасности нет для тебя в том, потому как в Писании сказано: ангелам Своим заповедует о Тебе сохранить Тебя, и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею». «В Писании также сказано… — оборотился к нему Йешуа, посмотрел внимательно, — Не искушай Господа Бога твоего понапрасну». Склонил Дьявол голову, дескать, воля твоя, да засим вновь копытом топнул. И очутились вдвоём они тотчас на горе великой, на вершине её немыслимой, с коей вид открывался на земли многие, на обширные несметные дали. «Гляди!» — произнёс Сатана повелительно, рукою взмахнув сильною да всколыхнув по ветру мантию тёмную. И узрел Йешуа в миг тот же все богатства всех царств наземных, всё величие да блеск злата бренного, власть царей земных, кнутом понукающих, благоденствие имущих блага. «Всё это дам тебе я, — сказал засим Дьявол уверенный. — Ибо власть над сим предана мне, и даю я её всякому, кому пожелаю. Внемли мне: коль падёшь пред мной тотча́с, а, падший, во поклоне согнёшься, — то всё это будет Твоё». Обернулся к нему Йешуа немедля, взгляд отвратив от богатств надуманных, оборотился серьёзно да и молвил в ответ гласом твёрдым: «Отойди от меня, Диавол. Ибо сказано во Писании: Господу Богу твоему поклоняйся да ему одному служи». Отошёл Сатана на шаг, глядя во глаза его светлые, исполненные великой решимости да веры во путь свой избранный; ухмыльнулся Дьявол засим как-то странно, будто вовсе и не расстроился ответу сему прозвучавшему, да склонил рогатую голову на бок, дёрнув ухом козлиным длинным: «Диаволом ты меня нарёк… Но разве дьявол — я?» Нахмурился чуть Йешуа, на вершине горы стоящий, ничего не ответил покамест. «Я ангел падший, — продолжил Сатана тем временем. — С душой да именем. А дьявол до меня средь живого извечно бродит. Да глазами людскими зрит совместно с Господом». «Что ты хочешь от меня, искуситель?» — вопросил Йешуа на это. «Узнать, что принесть в мир сей ты хочешь, наречённый Избранным». «В мир принесть я хочу лишь любовь». «Неужто так повелел тебе Бог?» «То моё разумение. То, что сердцем я чувствую. Я хочу, дабы всякий человек, как и я, почувствовал это… да уразумел, что всего главней». Улыбнулся тогда Сатана, склонил голову чинно, будто устроил его таковой ответ, да и сказал засим: «Тогда пути сложного желаю тебе я. Да не со злобы какой, а от сердца. Ведь сложен путь — у тех, кто в гору к высотам идёт. А лёгок путь — по равнине или вовсе под гору вниз. Во пустыню верну тебя тотчас да покамест не потревожу боле. Потревожит тебя иной дьявол. Тот, что зрит из людских глаз извечно». …Да засим сад Гефсиманский возник из памяти древами частыми, ночной сад, тёмный, ибо пора тогда была ночная. В сад тот любил Йешуа приходит для роздыху сердца, приводил и учеников-апостолов, вот и в тот раз явился с ними. Но молвил вскорости: «Обождите меня тут, посидите, пока я отойду помолюсь» Послушались Апостолы, ждать остались у входа в сад, и лишь троих взял Йешуа с собою: Петра, Иоанна, Иакова. С ними вглубь сада засим он проследовал, но и им по итогу сказал, дабы в стороне постояли чуть; у древа одного сели тогда Апостолы, провожая учителя взглядами, а тот к камню некоему подошёл тем временем, что невдалеке да за кустами проглядывал, во размерах не малый, но и не шибко великий. И боле не было уж сил никоих сдерживаться; пал Йешуа подле камня сего на колена, руками себя обхватил, склонив голову, да и зарыдал сдавленно, тихо, во дрожи мелкой да поминутно всхлипывая; ибо знал он уже, что случится в грядущем, что судьба ему уготовила вскорости, о кресте ведал, о плене, об истязаниях страшных, немыслимых, что ему, Йешуа, предначертаны Господом. О, что за мука безжалостная! Что за пытка, — знать наперёд о грядущем!.. Страх объял душу живую, трепещущую, горе сдавило горло, да слёзы горькие текли всё по щекам дрожащим, ибо всякий убоялся бы так же, всякая душа живая да чувствующая, узревшая свои страдания будущие, что закончатся и вовсе погибелью; как же тут не оробеть было сердцу? Как же тут не убояться, не зарыдать в отчаянии? Страшно умереть человеку, да страшнее — умереть в мучениях, да коли будут над мучением диким твоим зубоскалить жестоко, равнодушные к горю чужому, — света белого от страха не взвидишь, от горя да одиночества жуткого!.. «Авва! Отче!.. — воззвал Йешуа к Господу, воздев взор, муки исполненный лютой да сгибаясь над камнем в бессилии. — Всё возможно тебе!.. Пронеси чашу сию мимо меня!..» Не ответил небосвод ночной, не огласил свой простор ответом, и зажмурился тогда Йешуа, зарыдал лишь пуще, опустив голову да власами застилая лик. И не слыхали сей муки Апостолы, ибо сморило их сном невольным, ведь ночной был час, поздний, для сна отведённый люду. «Впрочем… — прошептал Йешуа хрипло, горестно. — Не моя воля, но Твоя да будет… Я снесу мытарство лютое, коль мне Ты его уготовил да нарёк непременным… Но мне страшно, Отче… Содрогается дух мой от мысли…» И воссиял вдруг свет престранный, белый, пред камнем внушительным да вспышкою яркой, пронзительной; поднял голову Йешуа, уразумев сияние, отёр рукавом слёзы с лица неопрятно да и узрел вдруг, что из света сего вышел архангел Божий, во доспехе статном да с накидкой серо-синей чрез плечо правое; крыла великие белоснежные за спиною его были сложены, на голове не было шлема нынче, а власы были под цвет тех крыл, ибо то был архистратиг Гавриил, глашатай да посланец Божий, Сефирот да управитель Махона, к Йешуа любезно ниспосланный. Встал Гавриил мрачный на камне внушительном, звякнув сандалиями коваными, воззрился на страдальца скептически, руку держа на рукояти меча, что покоился в ножнах на поясе; а во другой руке трубу архистратиг держал злато-бронзовую, аки знамя посланца Небес. «О, Пречистый!.. — изумился Йешуа явлению, очами искренними да заплаканными на Гавриила взирая, простёр руки к нему в мольбе, заливая колена слезами. — Посланец Отца Небесного!.. Видно, внемлет Господь слезам моим!.. Неравнодушен он к горю Сына!.. О, Пресвятый!.. — проповедник отёрся рукою вновь, лишь пуще подался к камню, к ногам Гавриила угрюмого. — Почто мне такое мытарство?.. Как погибель моя образумит народы тёмные?.. Как образумят их мои муки?..» Помолчал Гавриил малость, глядя на Йешуа надменно, хладно, да засим и ответил ровно: «Так распорядился Господь, и воля Его — то закон». «Непременно! — всплеснул Йешуа руками, кивнув утвердительно да заливаясь слезами горькими. — И нет помысла во мне супротив Его воли идти!.. Но о другом я Тебя вопрошаю!.. Коль решил таковое Отче, — знать, резон у него есть прямой!.. Так вопрошаю же я о том, как смерть моя спасёт народы тёмные!..» «Неисповедимы пути Господни, — ответил Гавриил мрачный на это, взгляд воздев повыше да боле не глядя на мученика. — И коль решил Он что-либо, так воля Его — то закон». «О, Пречистый!.. — взмолился Йешуа бессильно, руки ко груди прижав да рыдая лишь пуще. — Да нет сомнений в законе Господнем!.. Но не напрасной ли жертва моя предстанет?..» «Ты сомневаешься в Господе нашем?» — произнёс Гавриил хладно, грубо, вновь опустив на проповедника взор. «О, нет!.. — покачал головою Йешуа, глядя снизу на него очами слёзными, искренними. — Не сомневаюсь, не смею, Великий!..» «Тогда смирись с судьбою грядущей да пади под Господней волей». Отёр лик Йешуа ладонью дрожащею, взирая на архангела растерянно, горестно, да засим опустил голову, сжался весь, — да и зарыдал лишь пуще. Вздохнул Гавриил раздражённо, взглядом хладным наблюдая за мукою сей одинокой, — а засим сошёл наземь неспешно, сел на камне том же, трубу отложив во траву, о колена облокотился устало; и приник к нему Йешуа, рыдающий тихо, уткнулся челом во колено, за тоги подол руками схватившись судорожно, да так и содрогался всё от всхлипов частых, покамест гладил его архистратиг по спине нескладно, пред собою взгляд устремив. А после иные события мелькали калейдоскопом из памяти, лица злобные, закон кровавый, боль в голове от венца тернового; тяжесть креста рокового во плечи вонзалась занозами, покамест шёл пленник тощий, во крови перепачканный люто, да слушал гул голосов несметных, в шипение жуткое слившихся, будто змеи во гнезде клубятся; взошедший на вершину Голгофы, взмыл мученик ввысь на кресте роковом, едва ли живой от боли, измученный, бессильный, жалобный; да во хрипе предсмертном устремился взор искренний к небосводу великому, хмурому, и возглас горестный да отчаянный с уст кровавых сорвался засим: «Боже мой!.. Боже мой!.. Для чего Ты меня оставил?!.» …В думы погружённый тяжкие да реальности будто и вовсе не видящий, прошёл Ешу сквозь толпу танцующую, взором потерянным пред собою глядя да пошатываясь при шаге каждом, будто слабости тело исполнено; сел за стойку он барную, облокотился о столешницу, голову опустив печально, разбитый да смертельно от всего уставший, — и потерянным выглядел мужчина ныне, одиноким немерено, скорбным, будто думами тяжёлыми множественными терзал себя уж неделю-иную подряд, — но впрочем, не неделю-иную, а годы да века и вовсе. А отчего терзался? Отчего так мучился?.. Поднёс Ешу длань правую ко глазами ближе, взглянул на бинты потрёпанные, сокрывшие кровавые дыры, что и доселе кровоточили так, будто секундой назад соделанные; поглядел он на бинты эти с минуту-иную, опустил затем руку обратно, вздохнул в который раз уже тягостно да прошептал, пред собой во столешницу глядя: — Во смятении душа моя, Отче… Я не вижу… куда иду… И сидел он так время некое, одинокий да разбитый напрочь… пока возглас внезапный не заставил его от дум очнуться: — Нифига ты, конечно!.. Не уразумел Ешу, обернулся вправо, да и узрел тут же, что подошла к нему прелестница некая, кудрявая аки ангел с картин, остановилась вблизи неловко, смущённая, видать, изрядно, да потому опрокинувшая уж коктейлей парочку, — для храбрости пущей, вестимо. — Так танцуешь чудно́!.. — выдала девушка, улыбаясь нескладно да сжимая во руке стакан, с интересом искренним глядела она на Ешу, а на щеках веснушчатых румянец алел отчётливый. — А рога нафига нацепил? Хеллуин у нас, что ли? — она засмеялась звонко, забралась на стул подле под взглядом Ешу спокойного, облокотилась о столешницу развязно, томно. — Крутой грим!.. Ну ты чё, немой? — вопросила прелестница, подняв брови. — Отнюдь — улыбнулся ей Ешу дружелюбно. — Ох как! «Отню-удь!»… — девушка икнула невольно, состроив важную мину, а затем хохотнула вдруг, по руке мужчину хлопнула: — Во прикол был бы, если б реально немым оказался!.. Неудобно до жопы вышло бы!.. А я Леся, кстати! А тебя как?.. — Ешу. — Чё за имя?.. Прикольное! Иностранец, что ли? — Из далей далёких, воистину. — Тут все уроды такие, — усмехнулась девушка датая, потягивая коктейль чрез соломинку да косясь на Ешу лукаво. — Чуть что –целоваться лезут!.. Я хожу тут всё, ну знаешь, то с одним, то с другим потанцую… Ноги уже отдавили! А потом Лариска таблетку притащила, ну знаешь… «от головы», ага!.. И меня чё-то та-а-ак накрыло!.. Из сортира вываливаюсь… и вдруг — ты! Танцуешь ва-аще не в такт! И я, ну, того… залипла, — Леся хихикнула смущённо, взгляд отведя. — Ты, короче, знаешь, что? — добавила она засим, алея румянцем симпатии. — Как будто Иисус, во. — Отчего же? — вопросил Ешу с улыбкою мирной, да в груди отчего-то ёкнуло. — А красивый! — потупила барышня взгляд. — Я обычно мужиков не клею… Ну это тупо как-то… А ты сидишь тут такой одинокий… Какой-то загадочный, вот. Волосы такие длинные… — она провела пальчиками по власам Ешу. — Вот, серьёзно, прям Иисус вылитый! Я не того, ну, не верующая! Не подумай обо мне плохо! В Бога и всю эту чушь не верю! Какой тут Бог, когда все — сплошные уроды… Но просто мысль такая возникла. Во прикол, да? — она хохотнула снова. — Иисус с рогами!.. — А что ты и вовсе о нём ведаешь? — поинтересовался Ешу, глядя на девушку внимательно. — О…ком? Об Иисусе?.. — та растерялась, нахмурилась. — Ну спасал он там кого-то… Спаситель ведь, да? Вроде так его называют. Раз спаситель, — спасает, значит. Но нифига не знаю, кого? От кого? Слу-ушай… — Леся повела кокетливо плечиком. — Не угостишь даму коктейлем? Ой, погоди… — она осеклась, зажала вдруг рот рукою, будто вырвет её вот-вот, да и ринулась прочь куда-то, в туалет, видать, прочищаться. А Ешу тем временем застыл поражённо на месте, глядя вслед ей удивлённо, растерянно, — но не тому удивился он, что тошнота одолела барышню опосля коктейлей да таблеток всяких, а лишь словам, прозвучавшим из уст женских пухлых: «Раз Спаситель, — спасает, значит…» Немедля слез Ешу со стула барного, не став дожидаться прелестницу, пошёл прочь поспешно, быстро, из клуба наружу вышел; остановился он перед клубом, подалее отойдя с тротуара, голову рогатую поднял, запустив пальцы во власы скорбно, да в небосвод сумрачный устремил взор очей растерянных, уразумевший всё в одночасье. — Отче!.. — выдохнул он поражённо, таращась в небо очами искренними, а во груди всё щемило нещадно, терзалось болью немыслимой, жгучей. — Я ведаю!.. Ведаю ныне!.. Я знаю, кто я!.. Я вспомнил, вспомнил!.. Теперь я вижу, куда идти!.. И осёкся Ешу вдруг, опустил постепенно руки, ибо гул вдруг заслышал некий, будто твердь содрогалась земная; а время ныне уж было утреннее, рассветало да светлело окрест, да ведь то самое то было утро, коим нефилимы нагрянули вскорости. Спохватился Ешу мгновенно, уразумев, что неладное творится нечто, за пазуху руку сунул да телефон известный кнопочный выудил; набрав поспешно номер некий, приложил мужчина трубку к уху, дыша тяжко да пред собою глядя, — а едва лишь ответили в трубке, молвил твёрдо Ешу, уверенно: — Я боле не Ешу, Отец. Я вспомнил. Уразумел. — И прошептал он засим на выдохе, смежив веки печально, горестно: — Я Йешуа Га-Ноцри*. И едва он сие промолвил — воссиял свет престранный от телефончика махонького, объял собою мужчину, раздался вширь пуще, ослепительный да белоснежный цветом, — а засим и исчез во вспышке, и телефон забрав с собой, и Йешуа.