Тлеющий Ад 6: Выгорающий Рай. Девочка с красными бантиками.

Я не знаю, но чувствую. Я не вижу, но верую. Если вырастут крылья за спиной, — Я хочу, чтобы были белыми. © После 11 — Крылья.

А тем временем компания разношёрстная наша с нефилимами билась отчаянно, по проспекту сему широкому меж многоэтажками да магазинами некими рассредоточились постепенно товарищи, ибо быстрыми были чудища, не давали опомниться да кучней не дозволяли держаться; резво носились окрест Азазель да Паймон с Боней: Калифа, видом ныне точно фараон египетский, скакал да кувыркался легко, рассекая врагов кинжалами, проворен был да ловок немыслимо, упивающийся наставшею схваткою; Паймон за ним сломя голову бегал, вопя ругательства в запале бойни да размахивая державой со скипетром, а дромадер Боня прикрывал его от угроз исправно, молчаливый да очами сверкающий красными. Отец Энрико к Теофилу переместился ближе, спиной к спине они встали вскоре, козлоногий огнём поливал супостатов, а преподобный клинками рассекал их вострыми, да оба услаждались битвою, оба жадные до таковых сражений; Черносмольный Теофила защищать старался, отражая выпады нефилимов щупальцами, да Саша средь товарищей сих маячила, в чудищ целясь из пистолета чёрного. Отец Закария в одиночку бился, крестом орудуя без жалости всякой, да в одиночку была и Анна, проворная меж громадными монстрами; Белиал ото всех в стороне был тоже, наковальнею аки молотом бил, суровый да сильный, крошащий морды безглазые напрочь. Гавриил в иной стороне сновал, то взлетая, то приземляясь вновь, рассекал нефилимов мечом сверкучим, безжалостный да во гневе лютый, и болталась за спиной его Маша, визжа да ручками вцепляясь отчаянно, да пару раз едва не слетела прочь, ослабевая с минутою каждою. Бафа вновь меж нефилимов маячил, на себя отвлекал их усердно. Папа Римский невдалеке был тоже, без шляпы да без очков ныне, отдельный от прочих, перебегал он поминутно с места на место, запыхавшийся уже изрядно, да очередями автоматными крыл нефилимов уверенно, покамест не закончились пули. — Чёрт!.. — ругнулся иерарх верховный, огляделся в поисках сумки походной, ибо там запас оставался всяко; да где ж теперь сыскать сумку-то? Суматоха царила изрядная, не разобрать в толчее сей, что к чему и вовсе. Обернулся Папа тотчас, порешив не медлить особливо, — да и вовремя, впрочем; налетел на него нефилим огроменный тут же, и когда б не отпрянул понтифик — всяк головы бы лишился разом под оскалом пасти чудовищной; но во сторону ушёл Папа Римский, да, однако же, не совсем удачно: впился во плечо его правое нефилим треклятый, прокусил едва ль не насквозь, прочно стиснул челюстями мощными, вперёд рванулся, видать, чтоб вырвать кусок немедля; вытаращил глаза Папа от боли немыслимой, лютой, стиснул пасть сию рукой свободной, да так и припали они ко стене с размаху, спиною иерарх верховный в кирпич твёрдый врезался, едва-едва напор нефилима дикого сдерживая, что бесновался да крылами бил неистово, стремясь отцапать от врага кусок. — Отче! — заслышал Папа вдруг вопль Вани истошный, истекая кровью да всё пуще ослабевая в отчаянии; да и разжалась вдруг пасть чудовищная, клыки отвратила прочь: осел Папа наземь бессильно, схватившись рукой за рану, дыша тяжко да морщась от боли дикой, а едва взгляд воздел, — то узрел удивлённо, как оттолкнул прочь монашек Ваня нефилима огромного, на него в ответ бросился, а из спины монаха бесстрашного крыла вдруг разверзлись великие, да ощерились когтями пальцы, хвост длиннющий из-под подола рясы вылез; и рык чудовищный раздался из уст Вани вдруг, ибо не было боле лика его человечьего, вместо этого лик о двух пастях был, из коих одна — дабы терзать, а вторая — дабы молвить разумно. Опешил Папа Римский знатно, глаза тараща на то, как раздирает Ваня когтями грудную клетку нефилиму огромному, не столь же ростом великий, в габаритах оставшийся прежним, но силою нечеловечьей исполнившийся не хуже своего противника. А когда пал нефилим чудовищный, истекая багряною кровью, — остановился тогда монашек Ваня, обернулся к Папе робко, растерянно. Ещё боле Папа Римский вытаращился, дыша судорожно, ибо узрел сполна этот лик: сверху до уст обыкновенным он был, человеческим, и очи знакомые глядели в ответ разумно, но носа человечьего не было да оскал чудовищный зачинался ниже, пасть клыкастая дышала шумно на месте уст былых, да под нею — вторая пасть, и темнела окрест них плоть, тёмно-серая цветом будучи. — Ты… — но боле ничего не смог Папа Римский выдавить, ибо охрип его голос, ослаб, и по новой ощутил иерарх верховный, как мутнеет пред глазами от боли, опустил голову, морщась да держась за плечо окровавленное. Ни слова не проронил Ваня, лишь с места сорвался тотчас, подскочил к Папе резво да под руку его схватил; почувствовал Папа засим, доселе глаза закрывший, как ведут его прочь куда-то уверенно, да сила во руках ведущих шибкая, без усилия особливого держит. Привёл монашек Ваня Папу раненого в закуток за домом сим неизвестным из кирпича красного, во дворике был закуток сей, у стены иной да подле заборов неких; усадил Ваня иерарха верховного подле стены той, плащ на плече кровавом порвал ему пуще вдруг, схватившись когтистыми пальцами. Да тотчас опомнился Папа Римский, насторожился люто, руку левую вскинул да сжал в пальцах дрогнувших запястье Вани чудовищного, взгляд воздел на него напряжённый. — Всё в порядке, отче!.. — произнесла пасть нижняя, когда взглянул во глаза понтифику Ваня мирно очами светлыми. — Это я!.. Я помочь хочу!.. — Ты… один из… — прохрипел Папа тихо, бессильно. — Я не ведаю!.. Нет! — монашек мотнул головой отрицательно. — Я ответы ищу всю жизнь! Но один, видать, нашёл всё-таки! Нефилимы… Они из чрева жён людских вышедшие. А я… женщиной ангельской рожен, да брошен, видать, за ненадобностью. Те — чудища напрочь! А я… вполовину только. Потому я на компасе вашем заклятом виден-то не был. Всё, отче, бросьте, дозвольте спасти вас, ну! — со словами сими оттолкнул Ваня руку понтифика, за плащ на плече его взялся снова, разодрал пошибче с дзимаррой совместно, дабы видно было рану жуткую. И под взглядом Папы смятённого приник он к ране устами чудовищными, одарил касанием языка длинного. Шикнул Папа Римский от боли жгучей, глаза вытаращив, зажмурился после, запрокинув голову к стене кирпичной, схватился рукою за Ваню, — да ощутил чрез минуту отчётливо, что отступает боль потихоньку. Открыл глаза Папа Римский вскорости, не меняя положения прежнего, да на Ваню поглядел молчаливо; тот отстранился уж от плеча его, на коленах напротив стоя, да отирал рот рукой, облик человечий вернув себе. Нахмурился Папа, на рану взглянул засим. А от той и следа не осталось, затянулась неведомым образом, да лишь крови остатки окрест напоминали, что была она, всё же. — Здорово, да? — вопросил монашек Ваня мирно, да печаль в его гласе зазвучала тайная: — Хоть какая-то от меня такового польза… — он опустил взгляд невольно, но засим воздел вновь да улыбнулся приветливо, ласково. — Это… — произнёс Папа растерянно, глядя на него в ответ. — Спасибо, — он моргнул пару раз, собираясь с мыслями пуще. — Не хотел я раскрывать этой правды, — молвил Ваня спокойно, вздохнув. — Что ж… Уйду, когда стихнет битва. А покамест буду вас защищать. — Да никуда ты не уйдёшь, дурнина, — нахмурился Папа Римский сурово, приподнялся чуть, получше у стены усаживаясь, потёр рукою плечо. — Тоже мне, чего выдумал! Да удивишь меня будто таким? — Так я демон, выходит… — поглядел на него Ваня с мольбою, будто с надеждою, что возразит иерарх верховный. — Ну и пусть! — ответил тот беспечно. — Энрико, вон, тоже с демоном… Так они и вовсе такое творят!.. Ты со мной теперь железно, парень. Не дури и не выдумывай глупости. И расплылся Ваня в улыбке счастливой тотчас, подался вперёд разом, стиснул Папу в объятиях крепких, руками обвив его плечи. — Ну!.. — тот усмехнулся мирно да по спине его рукой похлопал. — Коль в тайне держишь — никому не скажу. Впрочем, нашим рассказать-то можно. Но вот иным я ни слова. — Спасибо, отче!.. — выдохнул Ваня с улыбкою, объятий не прекращая тесных. — Вы такой…хороший!.. Самый лучший на свете, клянусь!.. Хмыкнул Папа Римский на это, улыбнувшись печально, смущённо, да в ответ монаха обнял сердечно, прижал к себе, по спине огладив. — Отдохнуть вам покамест надобно, — добавил монашек уверенно, услаждаясь его руками крепкими. — А уж после вернёмся к битве. И боле не допущу вам ран. — Пойдёт, — кивнул иерарх верховный, глядя на монаха с нежностью.

***

— Откуда только прут-то они?! — процедил Гавриил сквозь зубы, мечом сверкучим взмахивая да отлетая во сторону, дабы мимо промчал очередной нефилим неистовый. — Их всё больше! — пискнула Маша встревоженная, отчаянно цепляясь ручками за плечи архангела. — Панда, мне страшно!.. — Держись, мелочь! Лучше б спрятать тебя где… Да достанут точно! — Сзади! — завопила вдруг девчушка дико; мгновенно Гавриил развернулся, сверкнув тревогой во глазах тёмных, но не успел воздеть меч вовремя: сбил архистратига с ног нефилим треклятый, столь мощно отшвырнул прочь, что закрутилось всё пред глазами тотчас, ибо кувырком полетел прочь архангел, беспорядочно махая крылами да меч вострый невольно выронив. В стену дома ближайшего угодил Гавриил с размаху, боком врезался, зажмурившись от боли лютой, наземь рухнул под грохот кирпича крошащегося, прошуршав по асфальту крылами да пав ликом в дорожный песок. — Панда! — тотчас заслышал он дикое; открыл глаза Гавриил, дыша едва, загрёб твердь земную руками слабыми, ибо не было времени медлить, со спины его Маша, видать, слетела, не удержавшись от толчка такого. Вскочив кое-как, разом прочь он бросился, оглушённый болью от удара минувшего, но невзирая на неё и вовсе, Машу завидел сразу, ибо выцепил взгляд лихорадочный бантики обширные красные из общей пестроты да гущи; удирала девчушка от чудовищ лютых, что норовили всё зацепить её когтями вострыми, друг с другом порою сталкиваясь да сворой зверской устремляясь вслед. — Панда-а-а! — завопила Маша лишь пуще, завидев, что несётся к ней Гавриил чрез толчею брани всеобщей, вне себя от ужаса искренного, ибо видел, как щёлкают звериные пасти прямиком за спиною девчушки. Не стал архистратиг боле медлить, взмахнул обширными крылами, вперёд рванувшись по воздуху, в секунды считанные достиг Маши испуганной, сбоку нагрянув, поперёк нефилимов бегущих, схватил в объятия да наземь пал нескладно, пропахав плечом асфальт шершавый, ибо зацепили за крыло чудовища, схватить устремившись добычу. — Вставай! Вставай! — заслышал Гавриил потрёпанный, да ощутил, как толкает его Маша ручками, под ним к земле ненароком прижатая. Но не успел ничего архистариг соделать и вовсе, ибо руки когтистые мощные схватили его за шкирку, воздели рывком ввысь от Маши; то один из нефилимов поднял архангела в воздух, отверзнув пасть, дабы, видать, откусить ему голову тотчас; забрыкался Гавриил отчаянно, в лик чудовищный ногой со всей силы двинул, замахал неистово крылами, да рухнул наземь, обратно, ибо отпрянул нефилим чудовищный от удара дикого, пошатнулся на месте, ослабнув. Но не дали передохнуть Гавриилу, ибо тут же узрел он, как схватили Машу иные руки, воздели в воздух с такой же целью; немедля кинулся архистратиг на чудовищ, с кулаками на них набросился, в воздух взмыл, перехватил девчушку вопящую, оттолкнувшись от одного из чудищ. А едва приземлившись на ноги, обернулся Гавриил напряжённо, ибо грохот заслышал да треск; да и узрел вместе с Машей в руках, как порушили нефилимы сильные дом трёхэтажный кирпичный, прямиком напротив, да стена сего дома на архангела с девчушкой падает, крошась по кирпичам коричневым да громадою надвигаясь стремительно. Завизжала Маша вновь оглушительно, а Гавриил прочь немедля кинулся, тараща глаза дикие да наблюдая тень на асфальте обширную, становящуюся всё темней да отчётливей. Но рухнула стена первее, чем сумел архистратиг убежать из-под тени этой; пал дом с великим грохотом, тучи пыли дорожной подняв сим падением ввысь, кирпичами поломанными заполонил окрестную улицу, сотрясший земную твердь; да под кирпичами сими и сгинули Гавриил с Машею, совместно с инкубами многими да с нефилимами, что не успели убраться прочь. Обернулся на грохот сей Теофил с иного конца улицы этой, уразумел всё, на помощь бросился на пару с отцом Энрико, ибо видал краем глаза доселе, как исчезли с глаз долой белоснежные крыла под обломками кирпичей роковых; отбиваясь от нефилимов попутных, подоспел козлоногий к завалу, разгребать сходу принялся в определённом месте, кирпичи от себя прочь откидывая; да Гавриила на свет божий он в итоге вытащил, за ворот пальто потянув, из-под обломков сих усердно вытянул, затряс настойчиво, перевернув его на бок поспешно. — Живой?! Живой ты, болезный?! — заслышал Гавриил издалека будто, да открыл глаза тут же, закашлялся, наглотавшийся пыли сходу, приподнялся, руками об асфальт опираясь, на кирпичи обернулся резко. — Где?! — рявкнул архистратиг, обезумев словно бы, да ринулся разгребать развалины; и помог ему в том Теофил, покамест прикрывал их отец Энрико от нападок нефилимов некоторых. Да в итоге и отыскали они Машу вскорости, ибо там же она была, где до этого лежал архангел. — Маша! — вне себя от ужаса жгучего, подался Гавриил к девчушке несчастной, на руки взял её бережно; та не сразу ответила, в себя приходя поначалу, да засим открыла глаза кое-как, перепачканная в пыли, ослабшая; да и узрел Гавриил, доселе не заметив и вовсе, как порвано её платьице с боку правого штырём железным, прутом из каркаса дома рухнувшего, — насквозь с поясницы прошёл прут сей, окровавленный да жуткий воистину. Вытаращился архистратиг испуганно, задрожали его руки тотчас, заколотилось сердце во груди обезумевшее, покамест пуще намокало окрест платьице светлое багряною быстрою кровью. — Как-то странно мне, Панда… — произнесла Маша слабо, жалобно, глядя на друга любимого да не разумея, что стряслось такое. — В боку болит очень… Как тогда, когда я с велосипеда упала однажды… — Едрёный корень… — протянул Теофил поражённо, горестно, осев на коленах подле, воздел взгляд засим на Гавриила застывшего, что таращился на Машу бледную, не в силах во случившееся уверовать да и пошевелиться, видать, не могущий. — Спасай подругу, пернатый! — бросил ему козлоногий тотчас, по спине его хлопнув, дабы в себя пришёл; пошатнулся Гавриил от хлопка столь сильного, но опомнился сразу, взглянув на Теофила в ответ; а подле них из асфальтовой тверди Древо Чёрное внезапно выдалось, и воззрился из разлома древесного на зрелище скорбное Пут Сатанакия внезапный, жуткий. Уразумел Гавриил всё, на него поглядев да с земли подымаясь на ноги, прижал Машу к себе покрепче, прута не вынимая из раны, молвил твёрдо: — В её граде нет нефилимов? — Нет, — ответил ему Пут уверенно. — Веди к больнице тамошней! — повелел архистратиг растрёпанный, горестный, отныне едва ли не плачущий. Склонился чуть архидемон, согласный с таковым решением, да пропустил архангела во пропасть чёрную, подождал, покамест в черноте он сгинет, да отправился за ним и сам, увлекая за собою Древо обратно во глубь земной тверди. *** …Во здание больницы белокаменной некоей ворвался Гавриил вскорости, с Машею на руках, дикий видом, бешеный, злобный; крыла на бегу спрятав с глаз людских да зримым из надпространства выскочив, ввалился архистратиг в приёмную, двери входные растолкав плечами с грохотом, и опешила дама в летах полноватая, за стойкою в регистратуре сидящая, едва узрела посетителя этакого, взъерошенного, разгорячённого бегом, прижимающего к себе девчушку бледную, истекающую кровью багряною. — Врачей сбирай! — рявкнул Гавриил сходу, затормозив напротив стойки. — Умирает девчонка! — Куда?! — воскликнула дама протяжно, недобро. — Палат нет! Нет мест! В другую идите клинику! — Ты чё, тварь, совсем попутала?! — зарычал архистратиг злобный, от гнева едва ли в уме, тараща глаза дикие. — Сбирай чудотворцев, карга! — и со словами этими в коридор до палат он бросился, не слушая возражения бранные, вослед ему полетевшие тотчас; мигом отыскал он палату свободную, что значилась под наименованием «VIP» да платною была, вестимо, специальная, дабы с зажиточных деньги драть, комфорт пущий им предлагая; уложил Гавриил на кровать Машу бережно, взглянул на неё скорбно, помедлив малость, да засим прочь немедля бросился, в коридор обратно; а выбежав, заслышал он топот неистовый по лестницам с концов коридора сего, уразумел, что врачи то несутся, взбаламученные, всё-таки, дамой сварливой в итоге да бранью крикливой прежде. Мигом сообразил Гавриил, отшатнулся от двери, крыла разверзнув вновь, незримым отошёл ко стене, да наблюдал отныне молча, внимательно, как хирург да главврач с медсёстрами подбегают к палате сей, заприметив дверь раскрытую да след из капель кровавых на полу гладком. «О, док, да был бы ты́ тут…» — помыслил Гавриил невольно, к лавкам отойдя подалее да узрев спустя время некое, как вывозят Машу на каталке быстро, — в операционную, видать, гремя конструкцией каталки дребезжащей да укрыв девчушку бедную простынёю белой. Да коли б знал архистратиг, что монашек Ваня могущ исцелить Машу во мгновение ока, — к нему бы в первую очередь кинулся, да только вот, увы, не ведал напрочь, как не ведали и остальные, впрочем. «Исцелил бы ты тотчас… — опустил Гариил взгляд понуро, обращаясь к Рафаилу мысленно, походил подле лавки, засунув руки в карманы спортивок, пальто снял засим отчего-то, во всполох световой спрятал. — Ведь скудно человечье знание, особливо опосля того, как знания-то люд утратил со времён стародавних… А док, известное дело, одним бы касанием сходу… Люду далеко до такого… Э-э-х, Машка… — сел Гавриил на лавку, облокотился о колена да лицо ладонями закрыл устало, одинокий посередь коридора больничного. — Рано ведь тебе умирать-то… Столь мала ещё… Жизни не ведаешь… На кой хрен тебя я не спрятал где-нибудь… Уверен был, что защитить сумею… Идиот… Кретин… О, какой же я идиот…» И просидел Гавриил так невесть сколько и времени, не шевелясь и вовсе да размышляя о чём-то понуро, — покамест не заслышал вдруг голосок знакомый поблизости: — Панда? Вздрогнул он тотчас, отнял руки от лица, обернувшись влево… да и узрел пред собою Машу, у лавки подле него она стояла растерянно, и прежнею была как будто, с рюкзачком голубым за спиною, глядела на друга очами искренними; вот только платьице целым было, не торчал штырь жуткий из плоти, да и намёка на кровь ныне не было. И всё уразумел Гавриил, обмер лишь пуще, таращась на девчушку безмолвно, не ведал, что и сказать ей ныне, как обмолвиться о том, что стряслось. Но не пришлось слов искать для этого. — Я умерла? — вопросила Маша спокойно. Гавриил пожал плечами растерянно, задумался, взгляд опустив; а засим лязг каталки заслышал вдруг, в коридор поглядел немедленно, — да и узрел с Машей вместе, как везут её же, Машу, обратно, усеянную трубками некими, капельницу несут с собою, иные приблуды какие-то; и невесть что с девчонкою бедной нынче, лежит она под трубками сими, глаза закрыв, не говорит ничего, не шевелится. — Это…я!.. — Маша, что подле Гавриила стояла, растерялась пуще, обернулась на друга засим. — Что со мною? Ты знаешь? — вопросила она с недоумением искренним. — Телесно, видать, пострадала сильно… — ответил Гавриил, наблюдая, как завозят каталку во палату рядом да как Машу располагают там усердно, во кровать перекладывают, приборами усеяв несметными. — Да во покой организм впал, не в силах тебя отпустить, но и связь с тобою утратив. Люд зовёт это…комой. — Блин… — Маша поджала губы смятённо, оглянувшись на палату светлую. — И что теперь делать? Может…обратно тогда пойдём? Мы сражаться должны с теми монстрами! — Да обожди ты, сражаться… — посмотрел Гавриил на девчушку печально. — Разрешиться должно всё как-то. — Как? Ты что, не знаешь, что такое кома? В ней люди лежат годами! — У тебя иной случай. Ранение сильное. Стабилизировать тебя пытаются, но если не получится всё же… Со мной не пойдёшь ты далее. — Почему! — воскликнула Маша расстроенно. — Как раз ведь пойду! Я коснуться тебя могу, вот! — она подтвердила слова свои, пихнув архистратига в плечо. — Законы бытия не нарушишь, ибо то механизм рабочий… — ответил Гавриил на это, взгляд отведя. — Умрёт организм твой — отпустит тебя, и увлечёшься ты в мир дальний, туда, откуда зачнётся твой новый путь. — Я не хочу ни в какой новый путь! — всплеснула ручками Маша сердито. — Я с тобой хочу! Мама говорила, что души в Рай попадают точно! Она рассказывала мне, что это сад такой, на Небесах он цветёт! Значит, в этот сад пойду! И буду ждать тебя там! Нахмурился Гавриил мрачно, ничего не сказал, задумавшись. — Панда! — окликнула его девчонка требовательно. — Рано тебе умирать, — изрёк архистратиг в итоге, глядя пред собой угрюмо. — Ты век не дожила свой. Не повзрослеешь боле, не познаешь своего Грядущего. Девчонкой отойдёшь незрелою. Куда там твой путь лежит?.. Когда б я ведал… Ты умираешь, дурёха, — поглядел Гавриил на Машу. — А столь спокойно стоишь тут да о Рае твердишь мне. Тебе что, не страшно нисколь? — А чего бояться? — пожала плечами Маша спокойно. — Быть может… — архангел задумался на секунду, да засим воздел взгляд вновь. — Неизвестности? — Мне любопытно только, не страшно! Но… — девчушка опустила взор. — Наверно, мама ругаться будет. — Ругаться? — изогнул Гавриил бровь чёрную. Да и хотела было Маша ответить нечто, да только воскликнула вдруг удивлённо, в коридор взглянув: — Мама! Обернулся Гавриил тотчас да и узрел, что и впрямь спешит по коридору к палате мать девчонки раненой, во халате она белом нынче поверх одёжи обычной, и скорбен лик её женский, горя исполнен лютого; дозвонились до неё врачи, ибо узнали девчушку, знакома была главврач с их семьёю, да и больницу сию посещали они прежде не раз. — Мам! — окликнула Маша матерь свою взволнованную, когда промчалась та мимо да во палату ворвалась сходу; не услыхала мать оклика этого, как не увидела и Машу подле лавки в коридоре пустынном, лишь ту узрев, что во кровати лежала без чувств. — Да не слышит она тебя, — произнёс Гавриил ровно, наблюдая лик девчонки растерянной да печальной малость. — Она не знает, что со мной! Нужно сказать ей! — и со словами этими бросилась Маша за женщиной вслед, прошмыгнула во щель проёма дверного, настырно протиснулась; вздохнул Гавриил, с лавки поднялся неспешно да за подругой пошёл во палату. — Говорю же, не услышит она тебя, — молвил он, засунув руки в карманы спортивок да встав неподалёку, за спиною матери скорбной; Маша тоже стояла нынче, смотрела на матерь рыдающую: та, на стуле сев, припала во слезах ко кровати, то на Машу бесчувственную воздевая взгляд, то закрываясь рукою горько да отирая слёзы стремительные, ручьями по щекам бегущие. — Сначала пропала!.. Я все участки и морги обзвонила!.. — рыдала матерь под взорами врачей, что прежде оборудование вкруг Маши ставили, а ныне к выходу близиться начали, поглядывая на женщину молча да с сочувствием сдержанным. — А теперь!.. Теперь!.. — мать уткнулась в одеяло лицом, сжимая во руках дрожащих ткань белоснежную, и сотряслись плечи её от рыданий неистовых по дочери своей несчастной. — Разве я была плохою матью?!.. Ну зачем ты убежала, зачем?!.. Или украл тебя кто-то?!.. Ведь говорила, не общайся с незнакомцами всякими!.. Дура, дура!.. Бедная моя Маша!.. — не в силах боле причитать, ибо сел глас окончательно, сдавленный горечью в горле, закрылась матерь руками отчаянно да так и была отныне, заливая одеяло слезами, покамест сердцебиение размеренное писком доносилось с кардиомонитора подле кровати, по коему бежала кривая яркая, вычерчивая удары сердечные. — Мама… — произнесла Маша печально, тихо, наблюдая за скорбью матери. — Пойдём сядем лучше, чё тут стоять… — буркнул Гавриил угрюмый, отведя взгляд. — Но как же… — растерялась девчонка, не в силах оставить матерь в неведении страшном. — Пойдём уже, — настоял архистратиг, оборотившись ко двери да раскрыв её пред собой бесшумно. — Мёртвым ходу нет до живых. — Я не мёртвая пока что, — возразила Маша, нахмурившись. Гавриил вздохнул вновь, отвернувшись, ничего не ответил на это, да вышел засим из палаты в коридор безлюдный; Маша обернулась на мать снова, да затем опустила голову хмуро, качнув красными обширными бантиками, да и вышла за другом вслед. А коридор безлюдный тем временем прекращал пустовать потихоньку, ибо начали ходить до забот врачи, пациенты объявились всякие, наполнялся коридор людом уверенно под взором Гавриила мрачного, что встал близ двери, у палаты, да воззрился на сии хождения. — Чёрт бы их побрал, — шикнул архистратиг недовольно, огляделся засим да прочь куда-то направился, сложив крыла за спиной да руки держа во карманах спортивок. Маша ничего не сказала покамест, за ним поспешила меж людом прохожим, придерживая рюкзачок за лямки. А направлялся Гавриил, оказалось, к палате иной, соседней, что тоже пустовала ныне, светлая да озарённая солнцем дневным из окна напротив двери входной, во стене, у коей кровать изголовьем стояла опрятная, ибо тоже не для скудных доходом значилась. — Мы могли бы остаться в той комнате, Панда! — не уразумела Маша, закрывая за собою дверь да обернувшись к архангелу; тот прошёлся ко кровати неспешно да сел с краю засим, опёршись о колена руками. — Нет, — ответил он кратко, угрюмо. — Почему? — девчушка осмотрелась задумчиво, ко кровати подошла тоже, забралась на неё, обойдя Гавриила, села посерёдке, к подушке белой поближе, скрестила ножки тощие да портфельчик сняла со спины. — Просто. — Молвил Гавриил, покосившись на неё да отведя взгляд после. — Тебе мою маму жалко? — догадалась Маша печальная, поглядев на друга. Гавриил не ответил, лишь крылом недовольно дёрнул. — Мне тоже, — Маша опустила голову, глядя на одеяло белое, примятое ныне да сбившееся. — Наверное… — продолжила она задумчиво, в полголоса, в тишине палаты светлой, в коей покой странный царил ныне, супротив коридору снаружи, оживлённому голосами людскими да шумом шагов многочисленных, –…нужно было записку ей оставить. Ну, когда мы ночью улететь собрались. Так бы она не волновалась особо. Я думаю. И знала бы, что я с тобой, а значит, за меня не надо бояться. Гавриил усмехнулся невесело, скептично, покачав головой, сказал засим: — Ну да, ну да, бояться не надо… Когда бы и впрямь безопасно со мною было, не лежала бы ты ныне без чувств да с дырой сквозной в бочине. Ангел-хранитель, ёп твою… Сефирот да Хайот, спаситель народов… Не смог спасти девчонку единственную. — Не ругай себя, Панда! Ты не виноват, что на меня стена упала. Хмыкнул архистратиг, отвернулся пуще, ничего не сказал. — А это… — добавила Маша спустя минуту молчания, взор потупив. — Я правда уйду скоро? — Ну коль не вывезет организм нагрузки… — Гавриил вздохнул тяжко, сдержанно, взгляд опустив. — Уйдёшь тогда. — Понятно… — Маша замолчала на миг некий, засим иное спросила: — А ты со мной пойдёшь? — Это лишь твой путь будет. Мне ходу нет за тобой. — Я не хочу без тебя, Панда! — Придётся. Замолчала девчушка, отвернувшись, прижала ко груди портфельчик, что на ножки прежде поставила, и так сидели друзья время некоторое во молчании обоюдном, пред собою безрадостно глядя да размышляя невесть о чём. — Я не хочу оставлять тебя одного, — заслышал Гавриил вдруг тихое; ёкнуло во груди в тот же миг, защемило болезненно, скосил архистратиг глаза во сторону Маши чуткой, но не взглянул на неё, оробев будто. — Тебя нельзя оставлять одного, — продолжила Маша, воздев на него взгляд внимательный. — Ты снова загрустишь сильно. Кто обнимать тебя будет вместо меня? Я не знаю. Не знаю, кому доверить это, ведь это очень важно! — Да будто я мальчишка какой, чтоб одного меня оставлять бояться… — буркнул Гавриил недовольно. — Мне сотни сотен лет, я старше всякого человека в мире этом. — А ведёшь себя так же, как у нас в классе некоторые, — улыбнулась Маша нежно. — Они тоже обидчивые и часто дуются, но если им предложить конфету, то стесняются смешно в ответ. Прям как ты. Нахмурился Гавриил лишь пуще, недовольный таковым сравнением, а Маша продолжила: — Наверное, просто не важно, сколько кому лет. Важно, что в сердце при этом. И в голове. Не дуйся, ворчун! Ты ведь…очень хороший. Ты очень здорово дрался! Ну, с теми страшилищами! Такой крутой… Жалко, что я так и не увидела тебя в доспехах. Наверное, так ещё круче было бы! Ты защищал меня прямо как принцессу рыцарь, — девчушка улыбнулась смущённо, взгляд опустив. — Как кавалер прямо!.. Мне мама читала такие истории. Рыцарь спасает принцессу от дракона, потому что смелый и сильный, и потому что любит её! — Маша хихикнула кротко, помолчала чуть, отставила портфельчик во сторону, сбоку, подобралась чуть ближе к Гавриилу угрюмому, на коленках подле него сев да глядя на него внимательно, да вновь помолчала малость, наблюдая за архистратигом мрачным очами светлыми, искренними. А после позвала тихонько: — Панда… — Чего? — буркнул Гавриил, покосившись на девчонку настырную. — Можешь наклониться ко мне? — попросила та кротко. — Я хочу сказать тебе кое-что. — Чё, так не сказать? — Ну наклонись немножко, это секрет один, я скажу на ушко! Вздохнул архистратиг в который раз уже, помедлил малость под взором Маши, дыхание затаившей отчего-то, да засим взглянул на неё, наконец, смерил взглядом досадливым, да и нагнулся к ней чуть, неловко да не особливо складно, будто вновь отвратиться хотел, но всякий миг от того себя удерживал. И подалась вдруг Маша вперёд к нему быстро, опёршись о кровать ручками, да и чмокнула мягко прямиком в уста надменные пухлые, отстранилась тотчас, обратно сев на коленки. Опешил Гавриил, глаза вытаращил, отшатнувшись разом, но сидеть остался, выпрямившись резко да сходу опосля поцелуя внезапного, напряжённо глядя на Машу очами круглыми, румянцем лёгким залился и вовсе, смутившись люто. — Прости, — улыбнулась Маша смущённо, взгляд опустив да алея румянцем сходным. — Мне, наверное, рано о подобном думать, ведь я ещё маленькая. Просто… Раз я всё равно умираю… Поцелуй меня, пожалуйста, — она воздела взгляд на Гавриила застывшего, что продолжал на неё таращиться. — Я очень хочу почувствовать, как это. — Ты… сдурела, мелочь… — произнёс Гавриил с трудом, опешив знатно. — Тебе лет-то… — Я знаю, — ответила девчонка, кивнув. — Ну пожалуйста. Мне ведь, как ты говоришь, недолго осталось тут. А там уже, видимо, не до поцелуев будет. И вновь сердце будто тисками сдавило железными, забилось оно от боли пуще во груди архистратига бедного, ибо задели слова таковые там нечто, зацепили до жгучести тягостной; помедлил Гавриил с минуту-иную, совладать силясь со смущением диким, а после, с духом собравшись, смирил робость, прекратив таращиться, о кровать рукою опёрся, к Маше подавшись медленно; та губы поджала робко, ибо дух перехватило тотчас да во груди как-то странно стиснуло, а после примеру архистратига последовала, дыхание вновь затаив, приоткрыла уста невольно, глядя прямиком во глаза тёмные, исполненные чуткости скрытой. Да и сомкнулись их уста в поцелуе осторожном засим, положила Маша ручки хрупкие Гавриилу на плечи, прижавшись к нему лишь пуще да глаза закрыв томно, да ощутила поцелуй настоящий, искренный, от близости таковой интимной притихшая да кроткая ныне. И целовал её Гавриил время некое, точно так же глаза закрывший, не касался девчушки руками, о кровать опираясь, да чувствовал, как колотится сердце во груди бешено, будто и вовсе пробьёт собой рёбра насквозь, с ума сведённое сокровенностью момента этого да болью нестерпимой ноющее, смущением непомерным вызванной. …Отстранился Гавриил вскоре, прекратил поцелуй чуткий, открыл глаза несмело, взглянув на Машу молча; та на кровать осела вновь, ручки тощие возложив на коленки, голову опустила робко, дрогнув красными обширными бантиками, да затем воздела взор, на друга поглядела с улыбкою, молвила: — Было… мягко. И вновь смутился Гавриил, опустил взгляд с досадою, нахмурившись как-то жалобно. — Мне очень понравилось, — уверила друга Маша, улыбаясь нежно. — Всё было так, как я себе представляла. Здорово. Ты очень красивый, Панда. Гавриил, — исправилась она вдруг ласково. — Хорошее имя. Ты знаешь его значение? Гавриил кивнул, не подымая взгляда: — «Бог есть сила моя». — Это странно, — сказал Маша задумчиво, тихо. — Почему?.. — вопросил архистратиг невольно. — Я другое значение в интернете читала. Другой перевод, то есть. — И… И какой же? — нахмурился Гавриил отчего-то, да насторожилась мышца сердечная, напряглась по-иному теперь. — Ты сказал… «Бог есть сила моя». Но то значение, которое я видела… звучало так: «Сила Божия». Не уразумел Гавриил поначалу, пред собой мрачно глядя, — да засим вдруг глаза округлил поражённо, ибо дошло до него сполна то, что молвила ему ныне Маша. — Сила… Божия?.. — проговорил он сбивчиво, тихо, поднял голову, взглянул на девчушку растерянно. — Я… — он сдвинул брови удивлённо, — …Сила Божия? — Ну да, — улыбнулась ему Маша. Будто громом каким оглушило Гавриила растерянного, ибо мир словно бы с ног на голову обратился разом опосля слов девчушки; «Ведь нет у Бога рук, кроме твоих» — прозвучало гласом Белиала из памяти, и всё тотчас на места свои встало, будто раньше стояло на местах не тех, неправильно да криво, косо. — Твою мать… — выдохнул Гавриил опешивший, таращась пред собой поражённо. Но заставила его вдруг отвлечься от дум сих Маша; ахнула она резко, вдохнув судорожно, ручками себя обхватила, согнувшись бессильно; мигом опомнился архистратиг, воззрился на девчонку встревоженно, подался к ней быстро, схватив за плечики тощие: — Чего ты?! — Как-то странно мне было сейчас… — проговорила с трудом Маша, морщась от боли некоей, обратно медленно выпрямилась, поглядев на друга взволнованного. — Так… непонятно… Будто куда-то с места дёрнуло. Печалью сдержанной исполнился взгляд Гавриила встревоженного, ибо уразумел он всё, с сочувствием на девчушку глядя, ничего не ответил на слова её, отпустил из захвата рук грубых плечики девичьи, обратно сел. — Знаешь, — добавила Маша тем временем, глядя на него в ответ. — Я не уверена, что тот сад, о котором мне рассказывала мама, и правда существует где-то… Но я тебе обещаю: я буду ждать тебя там. — Ждать? — переспросил Гавриил зачем-то. — Ага, — кивнула девчушка уверенно. — Мне так хочется. Мама рассказывала, что там очень красиво и всегда тепло, и ещё там животные всякие, необычные, деревья цветут повсюду… Я хочу погулять с тобой там. Поэтому, обещай мне, Панда, что придёшь ко мне в сад. Когда победишь тех монстриков, приходи обязательно. Я буду ждать тебя там. Ты запомнил? Придёшь? Обещаешь? — подняла она брови настойчиво, прямиком во глаза другу глядя. Помолчал Гавриил малость, в ответ сей взгляд наблюдая, да затем и кивнул серьёзно: — Обещаю. Улыбнулась тогда Маша, любуясь ликом его растерянным, да привстала засим, подалась ближе мягко, неспешно, да и обвила архистратига за плечи ручками, обняла бережно, прижавшись к нему тесно; напрягся Гавриил от близости новой, да заслышал тихое: — Обними меня, глупый. Помедлил архистратиг, но и послушался вскорости, обнял Машу в ответ осторожно, объяв руками стан её тоненький, хрупкий. — Ты такой смешной, — проговорила Маша в полголоса, услаждаясь объятиями сими да возложив голову на плечо архангелу нежно. — Знаешь, я ведь и правда в тебя влюбилась. Затаил Гавриил дыхание резко, ибо вновь сжало сердце во груди болезненно опосля слов таковых сокровенных. — Но я маленькая совсем, это правда. Я поняла сейчас, кто может обнимать тебя вместо меня, когда я уйду. — И… кто же?.. — вопросил архистратиг чуть хрипло. — Помнишь, у фонтана?.. Там Михаил тогда к тебе пришёл. Я поняла всё. У него взгляд был такой… В нём всё было видно, во взгляде этом. Вместо меня обнимать тебя Михаил должен. — Почему?.. — прошептал Гавриил, таращась пред собою потерянно. — Потому что он этого хочет. Но не решается в том признаться. Скажи ему потом, чтоб не боялся. А то так вечность целую бояться будет, с тоской такой на тебя глядя… А ведь нет ничего на свете важнее любви… Нет в мире больше ничего весомее… Я хочу, чтобы ты был счастлив… Не бойся любви, глупый… И Михаилу скажи не бояться… Всё, что есть на свете, по любви создано… И мы все тоже… И любить умеем друг друга… А кто любит, тот всех сильней… Ведь верно, что Бог есть любовь… Это самый главнейший смысл… И ощутил Гавриил вдруг, что тает во руках его плотность стана девичьего тоненького; опомнился архистратиг, взглянул на Машу дико; а та, его обнимая по-прежнему, исчезала да теряла цвет, да вскоре и вовсе куда-то канула, и впрямь будто растаяв в объятиях архангела да не заметив этого напрочь, и лишь портфельчик её голубой остался подле подушки белой, лежал он там одиноко, когда взглянул на него Гавриил печальный, да единственный никуда не пропал, остался лежать как прежде. Посидел Гавриил ещё с минуту-иную, размышляя о чём-то потерянно, а после взял портфельчик этот да и спрятал во световой всполох, с собою забрал, с кровати засим поднялся да и прочь пошёл из палаты сей, задумчивый ныне да растерянный малость. А явился во палату иную, в ту, где рыдала доселе матерь Маши скорбящая. Встал Гавриил близ двери во палате этой, да наблюдал, как всеми силами оживить Машу несчастную пытаются врачи местные, премудрости свои пользуя да приборы нужные, покамест на кардиомониторе квадратном кривая прошлая линией единою царила, покойная да ровная под писк нескончаемый, протяжный. — Маша! Маша! — звала матерь дико, ко стене медсестрой оттеснённая, дабы спасению не мешала истерикой, да рвалась всё до кровати белой, заливаясь слезами горькими. Но спустя время некое прекратили попытки врачи, отстранились от Маши бесчувственной, меж собой переглядываясь да держа во руках приборы беспомощно, и вынес вердикт врач некий, убирая с лица маску защитную: — Всё. Выключайте. — Повернулся засим он к матери рыдающей пуще, помолчал малость, да молвил сдержанно: — Мне очень жаль. — Не-ет! Маша-а-а! — мать вырвалась из рук медсестры встревоженной, припала ко кровати сходу, на колена, стул прочь отпихнув в сердцах, схватила почившую дочерь за ручку хладную да уткнулась в одеяло лицом, сотрясаясь от рыданий диких. Ничего более и не сказали врачи особливо, лишь к выходу солидарно побрели вразнобой, разумея, что на время некоторое оставить матерь одну надобно, дабы с дочерью попрощаться смогла да смириться с утратою страшной. Посторонился Гавриил, пропуская врачей да глядя на мать стенающую, подождал, покамест все они из палаты выйдут, погружая помещение во тишину звенящую, оглашающуюся лишь плачем отчаянным, горестным. А затем, руки держа во карманах спортивок по-прежнему, подошёл Гавриил к матери ближе, за спиною её встал на расстоянии некотором, и крыла вдруг смирил обширные, соделал незримыми, из надпространства сим выйдя, да и молвил ровно: — С ней всё будет в порядке. Вздрогнула матерь рыдающая, утихомирила плач кое-как, обернулась, уставилась на архистратига глазами заплаканными. — Вы…кто? — не уразумела она, лишь это спросить нашедшаяся. — Друг её, — ответил Гавриил мрачный, глядя в ответ на женщину. — В коего ты столь упорно не верила. — Что?.. — напрочь не понимала его слов матерь, заливаясь ручьями слёз да разглядывая лик незнакомый, странный. Ничего не ответил на это Гавриил, на Машу бесчувственную да бледную взор перевёл, посмотрел так малость в раздумьях неизвестных, да засим и разверзнул крыла вновь, но ныне — зримым оставшись для женщины; а посему воссиял свет внезапный да белый, когда раскрылись за спиною архистратига крыла великие, белоснежные, обширные, и опешила матерь, рот раскрыв да дара речи лишившись тотчас, ко кровати лишь пуще прижалась, во все глаза глядя на зрелище это, на то, как раздались вширь крыла оперенные, раскрывшие сие оперение от стены до стены, а после смирившие ширь сию да сложившиеся позади архангела, что стоял всё, сверху вниз глядя на матерь заплаканную, да сиял ныне нимбом света Пречистого вкруг себя да вкруг головы светлой. — С Машей всё будет в порядке, — повторил Гавриил ровно, наблюдая потрясение женщины. — Она далее пошла по пути своему, а во кровати пред вами лишь наземное её обличие. Она… очень смелая. Гордитесь своею дочерью. И после слов сих развернулся архистратиг да и пошёл прочь из палаты быстро, сиять прекращая со временем, ибо незримым вышел в коридор людный, оставив матерь таращиться вслед; постоял Гавриил малость в коридоре этом, пред собою задумчиво глядя, — а затем и ожил взгляд его пуще, ибо вспомнил он разговор минувший с Машею, словеса роковые, значительные, произнесённые девчушкой малою. И мигом с места Гавриил сорвался тотчас, бешено по коридору пронёсся, огибая привычно да ловко люд прохожий, да порой, всё же, едва ли налетая на некоторых, из больницы выскочил вскоре, взмахнул обширными крылами да ввысь взмыл сходу, встревоженный да взволнованный люто; и за секунды считанные добрался он до здания некоего, старым было оно, белокаменное да с лепниной вычурной, и знал люд окрестный, что живёт здесь доктор почтенный, дом сей, как говаривали, выкупивший да под нужды свои обустроивший, ибо денег у него немало водилось, у деятеля наук уважаемого. Впрочем, не знал люд окрестный, что доктор тот — Рафаил, архангел прямиком с Небес, да к нему-то и нёсся Гавриил ныне с ликом бешеным, ибо знал да чувствовал, что так надобно, что должен сказать он друзьям своим нечто, отринувший их неучтиво прежде да в неведении о себе оставивший. Без стука ворвался Гавриил в дом сей, ибо дверь была для него всегда открытою, очутился тотчас в обстановке строгой дома жилого, сдержанного цветами хладными да опрятного убранством комнат, пронёсся к лестнице, что на этаж вела вышний, вбежал по ступеням сим да в итоге в одну из комнат нагрянул сходу, дверь распахнув небрежно. И тотчас обернулись на него Рафаил да Уриил, во комнате сей беседовали они прежде о чём-то, доктор у окна стоял, заложив руки за спину крылатую, архангел маленький же во кресле резном развалился, возложив ногу на ногу да покуривая мундштук дымящийся, и как прежде были одеты они, с заботою на серьёзных ликах. — Гавр! — воскликнул Уриил тут же, узрев друга лучшего, с кресла поднялся поспешно, глядя на архистратига очами взволнованными, цвету разного. — Друг мой!.. — произнёс Рафаил растерянно, сверкнув бликами на очках квадратных да воздев взор печальных глаз. Ничего покамест Гавриил не ответил, дыша тяжело от бега неистового да во проёме дверном встав, окинул он друзей взглядом мрачным, внимательным, пока глядели они на него молча в тишине дома обширного этого; а засим рявкнул вдруг Гавриил на Уриила грубо: — Дрянь эту выбрось! — А?.. — не уразумел тот сходу, да понял засим, на мундштук во руке поглядел. — Ты чё?.. — удивился Уриил, вновь подняв взгляд на товарища, закашлялся невольно, не сводя с архистратига взгляда. — Я сказал!.. — Гавриил устремился вперёд, таращась глазами дикими. — Выбрось ху*ню эту нахер! — Ты в уме вообще?.. — не разумел всё архангел маленький. — И шубу свою сраную… снимай к чёрту! — и со словами этими, вперёд рванувшись, схватил Гавриил Уриила за ворот пальто его обширного, что громадой своей скрывало хрупкость болезненную, которую столь беззащитной считал обладатель её же, что вечно кутал в одёжи широкие, дабы никто сию хрупкость не видел, не калечил неосторожным взглядом, да более того, не касался и вовсе; дёрнул архистратиг за ворот пушистый, пошатнул сим Уриила лёгенького, на каблуках едва ли стоять могущего, и завопил тот, противясь люто под взором Рафаила взволнованного: — Ты спятил, Гавр! Ты чё?! Отстань!.. — Никто!.. Тронуть боле тебя не посмеет!.. — рычал Гавриил дикий, сдирая пальто с Уриила. — Если сам ты не пожелаешь того!.. Хватит, Мелкий!.. В шатрах этих шляешься!.. Ты прекрасен!.. Все остальные — сосут!.. — Хватит! Отстань, больной!.. — отпирался Уриил бедный, глядя на архистратига злого. — Не сниму никогда! Никогда!.. — Снимешь! — рявкнул Гавриил грубо да и стянул, наконец, пальто злосчастное с архангела маленького, отшатнулся, на ногах не устояв малость, бросил прочь одёжу бордовую, на Уриила воззрившись серьёзно. А тот воздел взгляд на него жалобно, в рубашке с рюшами оставшись ныне да в шортах узких, хрупкий станом, тощий, болезненный, руками себя обхватил, мундштук выронив, опустил голову скорбно. Шагнул тогда к нему Гавриил уверенный да и пал пред ним на колена сходу, встал так, гордо держа спину крылатую да глядя во глаза разноцветные. — Гавр… — прошептал Уриил растерянно. — Танцуй, Мелкий, — сказал Гавриил твёрдо, взирая на него очами искренными. — Ч-чего?.. — опешил архангел ещё более, сжавшийся будто под ветром хладным. — Ты же… в курсе… я не танцую… — Ты придумал себе это!.. — помотал головой архистратиг настойчиво. — Ты всегда танцевать любил!.. Помнишь? Когда мальчишками были! Когда трубу ты мне подарил!.. — Да когда ж то и было-то… — Всего лишь тысячи лет назад! — Гавр… — Танцуй, Мелкий! — и явил Гавриил вдруг трубу злато-бронзовую, во руках сжал. — Всем назло! Так, как всегда хотел! Под музыку трубы моей! Помнишь?! Ты хотел! Так танцуй! Танцуй! И пошло всё оно нахер! — Гавр… — повторил Уриил робко, глядя на блеск трубы гладкой во руках архистратига грубого. — Ты прекрасен! — рявкнул Гавриил, таращась на него злобно. — Ты лучше всех! Так танцуй на боли собственной, во твердь земную дави её танцем! Поджал Уриил губы, сжавшийся да хрупкий станом, стоял он пред другом настойчивым, прикрывшись обширными крылами малость, и печален был лик его стройный от муки сердечной, от жгучести той неистовой, что со времён стародавних поселилась там на века; а засим выпрямился вдруг архангел медленно, наблюдая уверенный взгляд Гавриила, а после и воздел вдруг руки плавно, неспешно, глядя на длани собственные с удивлением странным, будто не веря себе же, что делает это нынче; изогнулся Уриил грациозно станом, и, неловко малость да поначалу не шибко складно, крутанулся медленно в пируэте изящном, стукнув каблуками туфлей в тишине невеликой комнаты, простёр во стороны крыла, прикрыв глаза томно на миг некий, — да затем и закружился архангел маленький в полноценном танце, вспоминая на ходу науку забытую да воздевая руки тощие ввысь. И поначалу в безмолвии общем был танец одинокий этот, но засим поднёс Гавриил к устам мундштук трубный да и заиграл мелодию плавную, наблюдая за другом танцующим да подобрав мотив в такт. И, поначалу осторожный, неспешный, всё резче становился танец Уриила печального, ускорял темп, отчаянный ныне да страстный, покуда прикрывал архангел глаза будто в муке, отдавшись на волю музыки, но то была мука сладостная, услада души живой, исполненной чувств несметных, чрез танец сей одинокий наружу льющихся со слезами по щекам совместно. А чрез время некое закончил Уриил танцевать, запыхавшийся изрядно, разгорячённый, уставший, пал на колена пред Гавриилом, — да и зарыдал лишь пуще, зажмурившись; схватились друзья за плечи друг друга, обоюдно сходно мучимые жгучестью сердечной лютой, и прохрипел Гавриил судорожно, прижав к себе Уриила да оглаживая его нескладно в объятиях сих по волосами растрёпанным: — Он урод, понятно?.. Он не имеет над тобой власти!.. Он просто чмо, ты слышишь?.. Он чмо!.. Ничтожество!.. — Чмо!.. — повторял Уриил сквозь рыдания, кивая головой беспрестанно да хватаясь за друга будто за круг спасательный в пучине океана тёмного. — Ничтожество!.. — Пошёл он нах*й!.. — Да!.. Пошёл он!.. Нах*й!.. — Да много чести думать о нём!.. — Да!.. Много чести!.. — Чё он нам сделать может?!.. — Н-ничего!.. — Вот именно!.. Ничего!.. Мы вместе!.. Ты лучше всех, Мелкий!.. Назло всему!.. — Назло всему!.. А тем временем и Рафаил присоединился к объятиям сим отчаянным, пал на колена слева, объял руками друзей обоих да и прижал к себе крепко, уверенно, сопереживая в трагедии этой общей да зажмурив глаза печальные. — Мы сила вместе… — продолжил Гавриил, глаза закрыв да продолжая оглаживать Уриила, что уткнулся во плечо ему да слезами заливал футболку, содрогаясь от всхлипов. — И по отдельности тоже сила… Мы путь такой прошли!.. — Что с нами стало?.. — прорыдал Уриил сдавленно. — Гавр… Что же…с нами стало?.. — Жизнь всякому переломает рёбра… Никто не уцелеет, никто не уйдёт невредимым… Ну и насрать… Переживём и жить дальше будем… Мы себя нашли… И нашли друг друга… Вот что важно… Вы семья моя, идиоты… — опустил Гавриил голову, замолчав на миг, ибо комок к горлу подступил горечью. — Простите меня за всё… — прошептал он скорбно. — Я не знаю, кто вынести меня вообще способен… — Хватит себя ругать!.. — Уриил отстранился чуть, поднял голову, поглядев на архистратига горестного. — Ты тоже лучше всех!.. Понятно?.. — Ты друг наш и наша семья, — подтвердил Рафаил, глядя на Гавриила очами печальными, мудрыми. — Мы навсегда с тобой, одною командой, одним Хайот. Открыл глаза Гавриил, окинул взглядом виноватым друзей своих, а Уриил воздел осторожно руку, огладил его по щеке с улыбкою нежной да произнёс ласково, тихо, глядя во глаза его тёмные: — Мы навсегда на твоей стороне. Ты… потрясающий. Когда бы не Михаил… не ушёл бы ты от меня, клянусь. — Мелкий… — прошептал Гавриил поражённо, наблюдая очи его разноцветные, любовью глубокой исполненные. — Поспеши, Гавр, — улыбнулся Уриил печально, мирно. — Он ждёт тебя во квартире твоей. Торчит постоянно там, на поиски тебя всё рвался… Но обязанности не дозволяли, приказ был свыше, что…сам разберёшься. Не ведаю, что это значит. Но вопрошу. Разобрался? — Разобрался!.. — выдохнул архистратиг уверенно, отстранился от друзей засим, на ноги подымаясь поспешно. — Давай, — кивнул Уриил улыбающийся, вставший с Рафаилом следом. — Скажи ему всё, как есть. И сорвался Гавриил с места тотчас, ко двери бросившись, из дому на улицу выбежал, бегом понёсся по бульварам людным, не взмывая отчего-то в воздух. «А что, если… отринет?.. — крутилось в голове тревожно. — Что если… всё это — обман?.. Столько лет… Отчего же молчал он?.. Да, наверное, оттого же… Отчего молчал и я…» «У него взгляд был такой… В нём всё было видно, во взгляде этом» — донеслось из памяти голоском Маши ласковой. «Он ждёт тебя во квартире твоей, торчит постоянно там…» — вторил глас Уриила тотчас. «Наплевать! — сверкая решимостью лютой во глазах тёмных, нёсся Гавриил по городским улицам, шурша оперенными крылами да глядя вперёд. — Если даже отринет!.. А что мне терять?!.. Что терять мне?!.. И так ничего нет от сердца, одна лишь рана кровавая вместо!.. Убей!.. Убей, златоглазый!.. Умру — так от твоей руки, от слова твоего, пред тобою!.. Лишь пред тобою умереть готов!.. Вонзи слова свои мне в сердце, я готов, не боюсь!.. Я этого и вовсе… жажду!..» Да вскоре и двор знакомый издалека показался, всё ближе становился да ближе, а там уж и подъезд возник с дверью старой, потёртою, до боли уже привычный. Ворвался Гавриил во подъезд этот, квартиры достиг долгожданной, распахнул дверь чёрную, во комнату ринулся тотчас да во проёме дверном остановился засим, дыша тяжко. И узрел Гавриил, что стоит у окна Михаил златоглазый, заложив руки за спину, смотрит наружу задумчиво, сложив крыла великие, гордый станом, серьёзный, строгий. Перехватило тотчас дыхание у Гавриила при виде архистратига великого, опёрся белокрылый архангел о косяк дверной, отдышаться стремясь от бега, а Михаил, заслышав шум, обернулся, — а после и оборотился полностью, ожил взгляд его, привычно сдержанный, едва увидал он воспитанника своего излюбленного, пропавшего прежде. Но безмолвие ныне царило во комнате этой да во квартире целой; ничего покамест не говорили друг другу архангелы, стояли всё по разные стороны комнаты да глядели друг на друга молча, Михаил — строго, серьёзно, внимательно, Гавриил — мрачно да тягостно, дыша часто опосля бега минувшего быстрого. — Что ты тут делаешь? — бросил архистратиг белокрылый в итоге, с привычною неучтивостью во гласе грубом. — Это не столь важно, — ответил Михаил на это. — Важнее стократ, где ты пропадал, спесивец. — Не дай Бог тебе пропадать там, где я был, — молвил Гавриил, прямиком во глаза златые глядя, вновь язвительный, дерзкий, угрюмый, сокрывший за сим немыслимую жгучесть сердечную, что разгоралась всё более да тянула, тянула, всякий раз таковая пред златоглазым архангелом; «надо сказать, надо сказать…» — всё пульсировало в мыслях настойчиво, но робело сердце предательски, сводило его нещадно, да колена слабели к тому же, едва только мыслил Гавриил произнесть желаемое. «Тогда… выяснить нужно… что-либо… что подсказало бы верно!..» — промелькнуло в голове архистратига в итоге, и вопросил он вдруг, прекратив опираться о косяк дверной да пуще выпрямившись: — Каков мой цвет излюбленный? Нахмурился Михаил едва заметно, да ответил сходу, немедля: — Чёрный. Засим — красный да фиолетовый. С чёрным сочетания цветов различных. Хмыкнул Гавриил сдержанно, подумал, спросил иное: — Какая музыка мне по нраву более? — Тебе всякая по нраву, что душу трогает, — склонил голову Михаил чинно. — Агрессивная же по натуре ближе. — А пища земная любимая? — Та, что фастфудом люд нарёк, да пуще всей — хлеб белый, разделённый надвое, да начинённый разнообразным яством. — А пища, что меня пугает? — Жареные крыла куриные. А ещё клубника. — Что мыслю я о минимализме в искусстве? — Поносишь его за леность. — Что скрываю я о себе насчёт температур земных и чувств физических? — Что не разумеешь в них да дурно ощущаешь телесно, но подчас, наоборот, чересчур. — А сколь партнёрш ради отношений возможных у меня наблюдалось? — Сто двадцать четыре. Поднял брови Гавриил в удивлении сдержанном, ибо ни разу Михаил не ошибся, ни разу не призадумался даже прежде ответа, будто всё наизусть он помнил. Помолчал архистратиг с минуту, засим на иные переключился вопросы, склонив голову на бок ехидно да смерив архангела строго взглядом дерзким: — Я бранюсь на чём свет стоит. — Сквернословием и правда грешен, но то не смертельный грех, — ответил Михаил серьёзно. — Я… не особливо стройный. — И это прелестно. — Я пью и курю! — Человеку от этого вред, но не тебе. Коль понадобится, то отучим. — Я… У меня… — Гавриил и не ведал уж толком, чего и спросить. — Я грубый, невыносимый, надменный, несносный и гадкий! — бросил он в итоге, глядя на Михаила внимательно. — Ты прекрасен, — возразил тот спокойно. — И второго тебя в целом мире нет. Затаил Гавриил дыхание, услыхав ответ такой, растерялся малость, да и не ведал напрочь, что делать отныне надобно; а после вскинул голову гордо, изогнув шею да надменности высокомерной исполнившись, да и выдал ядовито, с ухмылкою да с умыслом тайным: — А чё меня искать не шёл-то? Я пропал, а ты и не чешешься? А, известно! То Боженька так приказал! Тогда он та ещё мразь, златоглазка!.. Да и тотчас сорвался Михаил с места, на провокацию сию откликнувшись, сверкнув гневом хладным в очах златых, нагрянул на Гавриила дерзкого, схватил рукою за горло да во стену спиной вжал с размаху, с грохотом лютым, прожигая лик ехидный взором страшным. Вдохнул Гавриил резко, затылком больно ударившись, зажмурился на миг краткий, встрепенув оперенные крыла, — но засим открыл глаза снова, воздел взгляд на лик жуткий, дыша сдавленно под рукою грубою, сильной, да ухмыльнулся засим мрачно, нисколь не страшась гнева этого. — Ну давай, раздави до конца… — произнёс он тихо, хрипло, ощущая захват прочный на горле. — Я же создан для сего воистину… А коли заплачу опять, как тогда, в детстве?.. Помнишь?.. Иль не тронут тебя мои слёзы ныне?.. — К чему ты говоришь всё это? — вопросил Михаил суровый, прямиком во глаза ему глядя. — А ты когда-нибудь всерьёз мне сочувствовал? — прошипел Гавриил злобно. — Ты ж из себя — лёд бесчувственный вековой!.. — Бесчувственный?.. — молвил архангел златоглазый с печалью сдержанной. — Как можешь меня упрекать ты, когда с тобой я страдаю вместе? — С… Со мною?.. — растерялся Гавриил, замолчал засим; и пал вдруг взгляд его на тени вкруг глаз Михаила, на круги, что схожи были с чернотою под очами архистратига мрачного, хоть и иные да не настолько чёрные; и ёкнуло во груди болезненно тотчас, ибо вспомнил Гавриил поражённо, что ведь не было теней таких у Михаила прежде, в день тот, например, когда состоялась их встреча первая на рынке небесном; ведь не было, не было точно!.. А когда появились?.. О, неужто… Впервые узрел Гавриил эти тени, когда карал его, юнца, Михаил розгой, — но ведь исчезли после, хоть и не застал тогда этого белокрылый мальчишка, задумавший пасть… Но постоянными, никуда опосля не сгинувшими, узрел Гавриил эти тени тогда лишь, когда явился Михаил на зов трубный, сжигать дотла град Содом порочный, — спасать его, Гавриила, пришедший, сполна уж ведающий, что приключилось с мальчишкой несчастным; вот тогда и узрел Гавриил сии тени, тени муки сердечной немыслимой… за него?! За Гавриила воистину?!.. — С тобою, со времён незапамятных да по сей день, — ответил Михаил тем временем. — Но это полно. К чему ты говоришь престранное? Не ответил Гавриил поначалу, поднял руки медленно, возложил на запястье архангела да огладил задумчиво, сбивчиво, дыша тяжело да любуясь ликом строгим. А после сказал печально: — К тому… Что и тогда… Хоть боялся себе признать… Не хотел я… Чтоб убирал ты руку… Никак не изменился Михаил в лице, лишь моргнул пару раз, — но узрел Гавриил во глазах его смятение странное, будто оробел архангел жестокий разом опосля слов услышанных. — Отчего? — вопросил Михаил в итоге, и ровным был его глас, как прежде, вот только и во гласе не утаилось от Гавриила напряжение некое, будто надежда там сидела какая-то, невесть на что. — Потому что… — произнёс Гавриил, да и сел под конец его голос, ослаб и вовсе, ибо стиснуло во груди всё тисками новыми. — Потому что… — выдавил он кое-как, наблюдая глаза златые да дыша сбивчиво, часто. — Люблю… Тебя… Застыл на месте Михаил без движения, вновь не меняясь в лице, но уставившись на Гавриила в упор; а засим и подался вперёд разом, да и впился поцелуем крепким в уста приоткрытые пухлые, руками сильными стиснув любимый лик. И ответил Гавриил на поцелуй сей неистово, отчаянно, жалобно, ощутив, как словно бы твердь земная из-под ног ослабших уходит, вцепился руками он во плечи широкие, прижавшись к Михаилу тесно да целуясь с ним в упоении жарком, — и почувствовал вдруг, как и впрямь всё куда-то уносится, будто рывком каким их куда-то внезапно дёрнуло; а то осталась позади квартирка мира наземного да Небеса Пречистые предстали тотчас; очутились Михаил да Гавриил целующиеся во дворце некоем, — впрочем, Михаила дворец то был, прямиком в Аравот, на Небе седьмом надвышнем, где царил архистратиг златоглазый; во комнате оказались они сумрачной, во спальне обширной, убранством богатой, но не шибко вычурной, в меру; и одёжа прежняя их сменилась на тоги, что носили архангелы помимо доспехов воинских, да накидки поверх оказались, у Михаила — кирпично-красная, у Гавриила — серо-синяя. Подхватил Михаил сильный Гавриила рывком, развернулся разом да пал с ним на кровать обширную, с колоннами да балдахином призрачным, на спину завалил, на подушки, да сверху на него нагрянул, поцелуями жаркими одаряя шею заломленную; едва ли не задохнулся Гавриил от сей страсти, вцепляясь пальцами в тогу на плечах архангела да изгибаясь под ним отчаянно, и всякий вздох его шумный сводил Михаила с ума, лишь пуще распаляя жажду, что тысячи лет напролёт он сдерживал, в себе запирая умело, но каждодневно изнутри сгорающий. — О, М-михаил!.. — выдохнул Гавриил, изнывающий под ласками архистратига великого, что раскинул над ним крыла обширные, всего его жарко оглаживая да тогу его задирая выше; слёзы счастья немыслимого потекли по щекам Гавриила, ибо не было сил боле сдерживаться, единым хотелось воцариться с душой любимою, в себя вобрать да впустить без преград, отдаться величию Михаила статного, красивого, сильного, без оглядки на страх близости, на страх открыться душою искренно. Взялись за тогу Гавриила руки сильные, и стянул одёжу с него Михаил распалившийся, обнажая бледность кожи трепещущей; закрылся Гавриил руками невольно, наблюдая взглядом мутным, как и с себя одёжу Михаил снимает, отныне нагой станом мужественным, стройным, статным; разведя колена архистратига пред собою, навалился на него Михаил по новой, лаская в упоении жарком да целуя обнажённые плечи, а Гавриил обвил руками его в ответ, сгорая от смущения лютого да одномоментно вжимаясь в архангела жадно, касание всякое рук горячих ощущая во дрожи желания да целуя его в ответ. Вздрогнул Гавриил невольно, почувствовав вдруг прикосновение Михаила уверенное меж ягодиц своих, да тотчас прошептал архангел златоглазый ему на ухо, не прекращая ласк: — Не бойся… Для того это, дабы боли особливой не было… Едва заметив из-за плеч Михаила обширных, как баночку некую прочь он засим откинул, вцепился Гавриил в возлюбленного лишь пуще, разумея, к чему дело близится, да дыша часто, сбивчиво; и под ласками жаркими паника вдруг охватила сердце измученное, невесть по какой и причине, заколотилось сердце во груди болезненно, в голове помутилось иначе; да и замотал вдруг головой Гавриил отрицательно, взгляд отведя да пред собою потерянно глядя, отпихиваться слабо принялся, прошептал гласом севшим: — Нет… Нет… Не надо лучше… Прошу, обожди… — да всё чаще становилось дыхание, ибо всё возрастала паника лютая, всё пуще сердце сдавливала. — Гавриил!.. — заслышал архистратиг будто издалека, дрожа мелко да дыша так, словно бы истерика приключится нынче; огладила его по щеке рука уверенная касанием мягким, голову повернула обратно, и стиснул Михаил Гавриила за щёки обеими дланями, глядя на него внимательно, произнёс вновь, успокоить силясь: — Гавриил!.. Всё в порядке!.. Это же я!.. Это я!.. Вцепившись во плечи его руками дрожащими, воздел Гавриил на архангела взор затравленный, смирить силясь дыхание судорожное да во глаза его с отчаянием глядя; да пришёл в себя засим постепенно, наблюдая лик возлюбленный, чуткий, без тени враждебности всяческой, и кивнул по итогу сбивчиво, уразумевший слова услышанные. Да в тот же миг и подхватил Михаил его под бедро обнажённое, взгляда не сводя с очей тёмных, да и подался вперёд уверенно, медленно, единство воцаряя бережно да с помыслом не причинить боли никоей, никоего вреда не соделать. Застонал Гавриил отчаянно, в подушки вцепившись пальцами, выгнулся горестно, запрокинув голову, зажмурился скорбно да одномоментно и с усладою искренной; и выдохнул Михаил с трепетом, вглядываясь в лик его жадно, не прекратил движения, наседая осторожно, но пуще, прошептал горячо вдруг: — Совершенный… Услыхал сие Гавриил стонущий, открыл глаза тотчас, на архангела поглядел несмело, растерянно. — Как Бог… — добавил засим Михаил, единый с возлюбленным ныне, нависший над ним сверху да раскинувший крыла обширные, и велик был во красоте своей обнажённой, силы да стати исполненный. — Да впрочем… — прошептал он хрипло. — Стократ красивее… Потекли слёзы лишь пуще по щекам Гавриила скорбного, любующегося величием архангела златоглазого, — да и отдались засим сполна возлюбленные страсти нахлынувшей, услаждаясь единством жарким, обо всём на свете позабыли на время это, целуясь да обнимаясь неистово, и двигался Михаил в Гаврииле всё пуще, наседая да любуясь стонами архистратига смущённого, что изнывал под ним, выгибаясь томно, да во всякой позе последующей отдавался сполна, до беспамятства, ощущая в себе Михаила да сходя с ума от услады немыслимой в полумраке дворца небесного. …Отошедший испить воды, дабы остыть пуще опосля соития неистового да жаркого, воротился Михаил, облачённый в тогу, во спальню сумрачную, ко кровати обширной, власы собирая под обод златой, ибо растрепались они во соитии; остановился архангел подле кровати роскошной да улыбнулся вдруг, ибо, смущённый люто, накрылся Гавриил одеялом с головою и вовсе, да так и лежал всё, не в силах на свет воротиться, под грудою одеяла прятался, не осмеливаясь показаться наружу, — и подрагивала мелко груда сия обширная, да лишь крыла из неё торчали во стороны, не уместившиеся под одеялом сполна. Обошёл Михаил кровать да слева присел на краю, о колено опёрся рукою, взглянул на груду одеяла вновь. — Гавриил, — окликнул он архистратига мирно. Не ответил тот поначалу, но засим донеслось из-под одеяла глухо: — Чего?.. — Доколе же будешь ты прятаться? — вопросил Михаил с улыбкою, спокойный, сдержанный как и всегда, но не хладный более, столь похожий на себя из тех лет, когда с Гавриилом познакомился только. — До конца времён!.. — раздалось в ответ печально, мрачно. — Ну полно, — подался архангел златоглазый ближе, взялся за одеяло рукою, на себя потянул настойчиво. Но вцепился Гавриил во ткань со всех сил да не дал одеяло откинуть, лишь пуще в него закутался, зашуршав оперенными крылами. — Гавриил, — повторил Михаил с укором. — Ну правда, полно тебе. Нет резона меня стесняться. Дай взглянуть на тебя, роза нежная. — Я не нежный, — прозвучало из-под одеяла угрюмо. — Так дозволь же одеяло отверзнуть. И после слов сих вновь потянул Михаил за одеяло белое, да ныне поддалось оно, соскользнуло прочь, до поясу, и предстал взору архангела Гавриил растрёпанный, нагой по-прежнему да в подушку уткнувшийся ликом, — на боку он лежал, спиной к Михаилу, руки на груди скрестив. Усмехнулся Михаил ласково, узрев смущение это, протянул руку медленно да огладил архистратига по волосам белоснежным мягко. Ощутив касание, сжался тот пуще, да засим, с силами кое-как собравшись, прекратил лик прятать да оборотился к Михаилу несмело, взглянул на него молча, разбито, румянцем на щеках алея. Поглядел на него Михаил с минуту-иную, полюбовался с улыбкою мирной, — да постепенно сошла улыбка с уст его, и нагнулся архангел в итоге, подался плавно к Гавриилу мрачному, насторожив его сим лишь пуще, стан плотный его обвил руками бережно, в объятия заключая тесные, да возложил голову на грудь его, прижав архистратига к себе; оробел тот, устремив пред собой взгляд растерянный да положив руки Михаилу на плечи, и так лежали они оба время некое в тишине спальни, покамест не заслышал Гавриил твёрдое, тихое: — Я люблю тебя. Ничего не ответил архистратиг печальный, лишь слёзы тотчас потекли из глаз его снова, ибо счастьем неистовым жгло во груди нещадно, терзало до боли немыслимой. — И помнится… — добавил Михаил, продолжая обнимать возлюбленного да биение его сердечное слушая. — Сказал я тогда… в день, когда получил ты титул да на Сидящего осерчал засим… Сказал я, что лишу тебя крыл, коль прикажет мне то Господь. Но… Неправда была то. Никогда не посмею. Я мечтал о тебе тысячи лет. Но боялся…навредить. После Содома… было страшно к тебе подступиться и вовсе. Но отныне ты мой. И никому тебя не отдам. Обещаю. Помолчал Гавриил малость, в потолок тёмный глядя да обливаясь слезами с ликом, спокойным на первый взгляд, — да только во глазах пылали чувства несметные, всё по глазам было видно, исполненным слёз да чувствований. — А я… — произнёс он в итоге ровно. — Никому не отдамся и сам. Никому, окромя тебя. Улыбнулся тогда Михаил, отстранился медленно, любуясь заплаканным ликом архангела, а засим молвил вдруг: — Там нефилимы города крушат. Очнулся Гавриил от мыслей, взглянул на Михаила растерянно. — Чёрт… — ругнулся он невольно, поначалу помедлил, а после сел, власы рукою пригладил, опёрся о колена локтями да вопросил: — Так… Идти нам, получается, надо? — У тебя вопросить это нужно, — ответил Михаил чинный. — Решай, архистратиг над Небесным воинством. Пойдёшь защищать наш мир? Хмыкнул Гавриил, пред собою глядя задумчиво, да засим и ожесточился взгляд его, решимости преисполнился лютой. — Выдвигаемся, — молвил он мрачно, твёрдо, под взором Михаила спокойного, что улыбнулся, довольный ответом сим, да ничего не сказал более.

***

…«Коль рушится твердь мироздания… Коль грозит миру погибель истинная… Обязанность моя святая — защитить его да охранить от зла…» Отныне во доспехе статном, с накидкою за плечами да с мечом на поясе, в ножнах, ибо вернулся клинок неведомым образом, утерянный прежде во брани, стоял Гавриил напротив зеркала длинного, в полный рост оно было, обширное, на стене висело в коридоре дворца михаилова. «Бог есть сила моя… Так молвил я с изначалу самого, веруя искренно, что обязан мне чем-то Всевышний, что, коль сила он, то должен от зла охранить… Да всякий грех изничтожить руками собственными…» Воздел Гавриил руки, шлем пред собою держа, подрагивающий плюмажем белым, надел неспешно, глядя на себя в отражение, во глаза себе прямиком, что твёрдо смотрели, тёмные, очерченные тенями чёрными. «Но как сумеет он это, коль нет у него рук и вовсе?.. Коль мои у него лишь имеются?.. Имя моё — Гавриил… И означает оно обоюдность — «Сила Божия» да «Бог моя Сила»… Уразумел, уразумел я ныне… Совокупны мы в единстве общем… И друг без друга нас быть не может… О, верно, что Бог есть любовь… Мы любовью его пронизаны… И сила наша, моя, — в любви… Но и без нас любовь что может?.. Что может, коль сердцами она нашими суща?.. Я — Сила Божия… Я — руки Божии, ноги, стан… Я голова его, глаза, уста да уши…» Покамест шёл Гавриил по коридору длинному, наружу из дворца ведущему, стучали гулко по полу каменному сандалии архистратига кованые, металлом сверкучим звякающие, покачивалась за спиною мантия да уверенно рука лежала на рукояти меча в ножнах. «Я и есть та сила, что охранит от зла мироздание… Что изничтожит грех всякий… Да сохранит мир в целости… И гнев мой… направлен будет во благо, как встарь… Ведь я помню, я знаю, кто я… И во имя тебя, Надвышний… Тот, чьё присутствие сердцем я чувствую… Да не тот, что на троне сидит средь нас… Во имя тебя, для тебя и для мира, я буду твоими руками… И руки сии будут сильными… Дабы мир на себе держать…» Вышел Гавриил из дворца великого, что шпилями башен вострых устремлялся ввысь; остановился архистратиг воинственный, облачённый во доспех статный, поднял руку, в коей возникла труба злато-бронзовая, — да и дунул в неё немедля, мощно, воздев к небесам трубный зов, ибо звучал инструмент ныне снова, как прежде внушительный звуком. И тотчас возникли пред полководцем воины ангельские, во доспехах да с оружием вострым, несметные во своём количестве, рядами на площади сей воцарившиеся, пред дворцом Аравот. — Обнажите клинки, мои воины! — рявкнул Гавриил приказ, трубу возложив в руку левую да меч вынимая из ножен. — Мир нуждается в нас ныне! Так охраним же во имя Господа! — и вскинул архистратиг меч сверкучий ввысь, мантию обширную всколыхнув по ветру да разверзнув великие крыла. — Во имя благости всех миров! Пожнём любовь мы горячею кровью! Да и ответили воины ангельские гласом слаженным, воздев клинки к небесам пресветлым: — Во имя Господа да Света Пречистого! Веди нас на бой, Сефирот!..

***

Печать зверя — клеймо стада, Девиз бойни — «Всегда рады!» Козлов кодлы Пасет воля, Шагать строем — Слепых доля. Но ночь в силе, Как пресс зоны, Прикол гимна — Душить стоны. Мораль бойни: «Убей, веря!». Иконам слёзы, — Клеймить зверя. © Гевал — Печать зверя (cover Алиса)

А тем временем битва с нефилимами зверскими ни на миг не прекращала неистовства, и билась с чудовищами отчаянно компания разношёрстная наша на протяжении часов нескольких, выбиваясь постепенно из сил. Упорно поливал огнём Теофил нефилимов, да ныне — из двух огнемётов разом, как мог защищал попутно Сашу с Черносмольным совместно, что со спины прикрывал козлоногого, смелый ныне да страх всякий отринувший; Папа Римский да отец Энрико вскоре схорониться на время были вынуждены, ибо сил у них стократно меньше было, чем у демонов всяких, и прикрывал их монашек Ваня, открыто ныне лик свой жуткий оказывая; отец Закария же за ними увязался вскорости, ибо ранили его в бою серьёзно, бок повредили когтями; да наблюдал Теофил встревоженно, как один за другим товарищи падают, допустившие неловкость, всё-таки, да попавшие под нефилимово зверство: Азазелю во плечо вцепились, перехватив его во прыжке, да налетел на врага Паймон тотчас, на Боне верхом, что вызволил Калифу из клыков вострых, но сам пострадал изрядно, раненый в ногу левую да прочь откинутый наземь, мэра собой придавив; а вслед уж и Анна наземь рухнула, отшвырнутая рукой когтистою, да Белиал за неё вступился, невредимый покамест; и уменьшались ряды инкубов, да демонов Пута больше не становилось в количестве, и разумел Теофил, держа оборону усердно, что, коли не подоспеет подмога, вряд ли выйти им из схватки с победою. Но где же Сатана сам? Где иные адовы лорды? Почто же не идёт никто биться? Куда подевались все?.. — Смотрите! — раздался вдруг возглас Саши за спиной козлоногого. Обернулся Теофил тотчас да увидал, что в небеса указывает девушка, прекратив стрельбу; воздел козлоногий голову с остальными вместе — да и узрел в тот же миг, огонь смирив да глаза округлив удивлённо, что низошли с высот незримых корабельные тверди небесные, да не одна, не две, — сотни целые, заполонили они небосвод собою, зависнув над градом порушенным, отверзли двери; и воинство несметное ангельское устремилось из кораблей наружу, запестрел небосвод сим множеством, надвигающимся на нефилимов чудовищных с мечом да щитом уверенно. Остановились нефилимы страшные, все как один воззрились на небесное воинство, — а засим, хрипя да рыча беспорядочно, в воздух взмыли вразнобой, махая обширными крылами, да понеслись навстречу воинам ангельским, приказ стремясь скорее исполнить. И воцарилась кровавая бойня в небесах великих над городом; сверкали клинки вострые, рассекая плоть нефилимов, клыки да когти о щиты разбивались кованые, — и наблюдали с земли Теофил, Черносмольный да Саша, как прежде прочих Гавриил супротив чудовищ жутких бьётся, и ныне статен он видом в доспехах тяжёлых, вьётся по ветру мантия его серо-синяя, щитом внушительным да круглым обороняется архистратиг решительный да не слабже меча им порою бьёт, размахнувшись ударом мощным, клинком сверкучим да вострым отсекает нефилимам главы; рассредоточились войска над городом всяким, где бушевали чудовища лютые, и градом телес окровавленных падали с высоты сей нефилимы поверженные, один за другим валились, укрывая собою твердь земную ковром жутким, плотным. Дабы сверху их не придавило очередным почившим, поспешили Теофил, Черносмольный да Саша прочь, к остальным товарищам, что в подъезде одном, за домами да со двора, таились, отошедшие туда уставшими али ранеными; Белиал подошёл засим, Анну нёс на руках он уверенно, что ушиблась серьёзно, отброшенная нефилимом доселе, да исцарапанная знатно, но более не имеющая увечий пущих. — Наконец-то, — кивнул Папа Римский на небо, усеянное войсками ангельскими; подле стены сидел он устало, автомат прижимая ко груди, потрёпан был знатно в бою прежнем. — Затянули они с визитом, — хмыкнул он мрачно, окинув прочих взглядом задумчивым; отец Энрико, монашек Ваня да отец Закария рядом были, у стены тоже, отдыхали от сраженья минувшего да ничего не говорили особливо; Азазель привалился ко стене напротив да наблюдал с улыбкою мирной, как обрабатывает ему плечо раненое Паймон, видом суровый да на ногу левую прихрамывающий, — оказалось, что Боня аптечку с собой своеобразную носит, особливую, с таковыми снадобьями, что неизвестны человечьему люду. — Как бы под руку не попасть пернатым, — усмехнулся Теофил, усевшись подле стены со всеми да обернувшись на вход; снаружи инкубы да подопечные Пута разбегались во стороны, исчезали под землёй да в тенях подворотен местных, разумея, что боле их помощь не надобна; Пут Сатанакия скрылся тоже, под землю ушёл во Древе, порешив оставить битву на управу Небесному воинству. — Ну отсидимся здесь, чего уж, — взглянул на козлоногого Папа. — Да вам-то страшиться нечего. Вы ж этот, Собор, дело известное. У Боженьки под опекой. — И призадумался Теофил вдруг, нахмурился, пред собою глядя, да засим взгляд воздел на иерарха верховного, произнёс задумчиво, бровь изогнув: — Токмо вот… у коего…Боженьки? Нахмурился и Папа тотчас, глядя на него внимательно, задумался того не менее. — Так, видать… — сказал он в итоге. — У этого, который… Сидящий. …А тем временем продолжалась над городом битва кровавая, страшная, пестрело небо полётом крыл беспорядочных да несметных, но в толчее сей да гуще превосходно Гавриил ориентировался, как и прочие воины ангельские, суров был ликом, сосредоточенный на нефилимах жутких, что летели отовсюду, скалясь, да норовили растерзать безжалостно; но всякого из них отправлял до земли архистратиг распалившийся взмахом меча тяжёлого, услаждаясь сим действом искренно, ибо то была его стихия издревле, его стезя да назначение истинное, возлюбленное сердцем прочно. — Молис-сь, ш-шавка Божья! — заслышал вдруг Гавриил позади, обернулся разом, взмахнув великим крылами; да и тотчас воздел меч резко, отразив мигом удар клинка иного, длинного, тонкого, с золочёною рукоятью; отшатнулся Гавриил, щитом опосля закрывшись, да и узрел вдруг, взгляд подняв, что отлетел прочь нефилим некий, крылами разбередив воздух люто, а на плечах его сидит Асмодей внезапный, злобный ликом, решительный, жуткий; во доспех бронзовый облачён он нынче, с мантией красной, по ветру беспокойно вьющейся, во руке левой меч длинный держит, да без страху на чудище восседает и вовсе, не держась ни за что во боязни упасть, гибкий станом, в любой момент нагрянуть готовый повторно. — Как же ты меня бес-сиш-шь! — прошипел Асмодей ядовито, таращась на Гавриила немигающим взглядом жёлтых змеиных очей, покамест кружили противники обоюдно по воздуху, не спуская друг с друга взгляда. — Уйди с дороги! — продолжил архидемон тем временем, скаля клыки вострые. — Щ-што твой Бог? Кому ты с-служиш-шь?! С-столь с-слеп, щ-што не видиш-шь его непомерной жес-стокос-сти?! — Вижу, — ответил Гавриил ровно, мрачно, гордый осанкою да без страху на врага взирающий, сжимая во руке меч сверкучий да рассекая воздух громадою великих крыл. — И щ-што?! — раскинул Асмодей руками с раздражением злобным. — Я служу не ему, — произнёс архистратиг уверенно. — Не тому, что сидит на троне. — А кому тогда?! Кому?! Ведь нет боле Бога над нами! — Над нами — нет. Но есть… в нас. Тот, что в нас, — и свят, и абсолютен, и мудр. Тот, что в нас, не заставляет клониться в ноги. Тот, что в нас, — не власть, не диктат, не религия. — И щ-што это за Бог такой?! — То любовь всеобъемлющая, — ответил Гавриил твёрдо. — Абсолюта Всесущего глас. Уразумел я, ради чего мне вас таких со свету сживать надлежит. Не ради На Троне Сидящего. Не ради его убеждений в том, что все рогатые — твари нечистые. Но ради блага для мира целого, дабы мир лишь к благому стремить. Ведь весь мир сей… — и ухмыльнулись вдруг уста надменные, когда воздел архистратиг голову гордо, — … и есть Господь. Он всегда предо мною был. Я с детства рвался его узреть… не разумея, что смотрю на него всякий миг своей жизни. И прав был Сидящий воистину, когда на то мне указал, что из глаз моих смотрит Бог на мир. Но Сидящий себя разумел во словах сих… Эту ложь я навеки запомнил. Ибо там! — он стукнул кулаком во доспех на груди, сердце чувствующее в виду имея жестом этим. — Расписался рукою незримой тот Разум великий, что изъявил себя во всём сущем мыслью да чувством! Тот Разум, что в Кетер, по схеме древа бытия известного! Гляди, гляди, чёртов змий! Сидящий не из Кетер нами правит! Ничего поначалу не ответил Асмодей, всё таращился на Гавриила ухмыляющегося, сидя на нефилиме мощном да спину дугой изогнув, будто хищник, во кустах затаившийся. — И над всеми Богами!.. — продолжил Гавриил распалившийся, на вид злобный, но с ухмылкой косою на устах надменных, ибо радость да ликование искренные, доселе никогда и не виданные, захлестнули его сердце волною, дух собою захватывали. — Над лже-Создателем Сидящим!.. Создатель стоит Надвышний! Коему нет дела до того, крыла за спиною твоей иль рога во лбу! Ибо любит он всякое своё творение да к благому стремит! И наш долг пред ним — его глас в сердце слышать! А Сидящий… плодит лишь зло да раздор законом! И сим жив, аки пищей! Так не стоит сливать воедино его да Создателя! Против Сидящего будь, чёртов демон, но не против Святости! — Да к ч-щёрту с-святос-сть! — рявкнул Асмодей озлобленно. — Вы помеш-шалис-сь на этой чуш-ши! — Почто же чуши, коль к благому она направляет? — Да благо ли ты пожинаешь?! Ты боле зверь, нежели святоша истинный! — А зверя укротить в себе надобно. Не задавить, а во благо направить клыки да когти. И потому мой гнев я обращаю силой да супротив греха всякого выхожу полководцем. — С-сидящ-щий за вс-сё ответит! — прошипел Асмодей, лишь крепче сжав во руке клинок. — Пусть бы и так, — усмехнулся Гавриил мрачно, глядя на змия. — Мне до него нет более дела. А тебя я отправлю в Пекло. И после слов сих нагрянули враги друг на друга, клинками замахнувшись резко, да и схлестнулись во брани яростной, кружа повсеместно неистово; и время некое длилась их битва отчаянная посередь гущи нефилимов да ангелов, мелькающих окрест, нещадно махали мечами противники, взгляда не сводя друг с друга да вкруг друг друга же снуя по воздуху, покамест не зазевался нефилим чудовищный да не попал под взмах меча сверкучего; рассекло ударом сим ему крыло левое, кровью высь обдало мощно, и захрипело чудище люто, рухнув вниз тотчас да увлекая за собой Асмодея, закрутилось во падении этом, мотаясь неистово в воздухе да мельтеша оперенными крылами, да засим и грохнулось куда-то на площадь, в гущу прочих павших в бою; слетел с нефилима раненого Асмодей, не удержавшись, рухнул с грохотом доспехов бронзовых, кувырком полетев прочь по телам кровавым, да не издал при том ни единого звука, зажмурился лишь, меч выронил, пал в итоге вниз ликом, на телах распластался бессильно. А едва лишь очухался змий от падения столь болезненного, — заслышал тотчас взмахи крыл внушительных, размеренные, шумные, мощные; пошевелился Асмодей кое-как, морщась с досадою, опёрся руками о тела кровавые, приподнялся чуть, обернулся злобно; да и узрел, что позади, на расстоянии некотором, низошёл на твердь земную Гавриил статный, ступил сандалиями коваными уверенно, сложил крыла за спиною, глядя на архидемона мрачно, да устремился к нему неспешно, угрозою неотвратимой, твёрдой, меч держа острием к земле да не сводя со врага взгляда жуткого. Оскалился Асмодей враждебно, встать устремился тотчас во спешке, да поднялся засим на ноги, опираясь о тела нефилимов, пошатнулся, силясь на ногах удержаться, отошёл нескладно подалее, спотыкаясь да стараясь выпрямиться. Да тут же меч свой утерянный пред собою заметил, меж телес нефилимовых он уткнулся поблизости; схватился Асмодей за меч свой с торжеством на змеином лике, развернулся к Гавриилу разом да и сходу на него нагрянул, клыки скаля злобно да размахнувшись клинком немедля; и со звоном да скрежетом клинки их соприкоснулись лезвиями, ибо и Гавриил не стал медлить, налетел на архидемона люто, да и схлестнулись они вновь во брани засим, на телах нефилимов бесчувственных, кровью багряною заливших земную твердь да плотно собою её укутавших. — Ч-щёртов архис-стратиг! — шипел змий озлобленный, всё норовящий отсечь архангелу голову, но всякий раз то на щит натыкающийся, то на меч сверкучий да вострый. — С-смелый?! С-с прежней с-своей надменнос-стью?! Уже забыл, что Бельфегора ты с-сучка?! Забыл, что вытворял с-своим ртом поганым?! Да как с-снош-шали тебя во вс-се щ-щели?! — Заткнись! — рявкнул Гавриил грубо, полыхая гневом жутким во глазах тёмных да наседая всё пуще. — А никуда ты от нас-с не денеш-шьс-ся! — осклабился Асмодей торжествующе, изворотливый да гибкий станом. — Щ-што в Пекло? Вернёмс-ся, жди! Мы под одним да тем же небом заперты! Каждый раз убивать нас-с будеш-шь?! Веч-щнос-сть целую?! — Да хоть сто сотен вечностей! — распалялся архистратиг всё пуще, задетый за живое словами змия да оттого лишь сильнее бьющий. — Надоес-ст! С-сдавайс-ся, архисс-стратиже! Щ-што С-сидящ-щий тебе?! Ус-ступи до него мне путь! — И что будет с того?! Одна власть на иную сменится?! На…его?! Он мир привлечёт ко пропасти! — Ну тебе же по нраву его влас-сть! И по нраву пропас-сть! Признай уже, ш-шлюш-шка, да целку из с-себя не с-строй! — Да пошёл ты нах*й! — взревел Гавриил со злостью страшною да и набросился на Асмодея пуще прежнего, столь яростно обрушил меч на него сверкучий, что выбил клинок длинный из рук когтистых, щитом двинул тотчас по морде змеиной наглой, столь люто, сверкая гневом во глазах вытаращенных, что рухнул змий оглушённый наземь, на телеса нефилимовы, пал нескладно да с грохотом доспехов бронзовых, на боку растянулся, повернулся засим чуть, на спине оказавшись да стремясь обратно подняться на ноги, хоть и звенело в голове нестерпимо, — да и осёкся тут же, замер, взгляд воздев растерянно, ибо ступил на грудь ему Гавриил разозлённый ногою одной да острие меча у горла его остановил жестом резким. Вдохнул Асмодей кратко, ощутив жгучесть сребра подле шеи собственной, да не стал противиться далее, откинул руки обратно, на мягкость окровавленных тел, да глядел отныне на лик архистратига спокойно, с печалью да задумчиво как-то, наблюдая гнев очей тёмных да то, как дрожит на ветру плюмаж белоснежный на шлеме, перьями лёгкими вздрагивает. — С-сучий выродок… — произнёс Асмодей спустя минуту молчания обоюдного, без особливо шибкой злобы, с мрачностью сдержанной. — Не мог ты меня победить. — Добро всегда побеждает зло, — хмыкнул Гавриил в шутку, взирая на змия твёрдо. — Это ты-то добро? — прищурился Асмодей враждебно. — Я хотя бы стараюсь. — Начитался каких-то сказок… Добро у него побеждает… — архидемон прекратил глядеть на архистратига, в небеса устремил взгляд очей жёлтых, исполненных печалью тайною. — Когда бы вс-серьёз побеждало… — продолжил он ровно, спокойно. — Не царил бы Сидящий доныне. Да, не святы мы были, когда вышли супротив него несметные века назад… У всех нас были свои разумения. Кто-то лучшего для всех хотел, кто-то гордость не мог смирить да с первыми встал заодно. Но мы и правда хотели… лучшего. И он хотел. И ничего не желал дурного, лишь свободы от гнёта Сидящего. И вот что с ним Сидящий сделал. Что он с ним сделал… Со всеми нами… Мой друг… О потомстве всерьёз он грезит, о таком, коего лишил его златоглазый когда-то… Но только вот зачать не может… А ведь были жёны, желавшие от него всерьёз… Но не работает что-то… А он не разумеет этого… Будто напрочь, в упор, не видит… Сучий Сидящий, да будь ты проклят… Это всё ты виноват, всё — ты… Вот он, наш Рай выгорающий, — глядел Асмодей в небеса высокие под клинком Гавриила, наблюдал, как бьются воины ангельские с нефилимами жуткими, но прежде этого мимо смотрел, ещё выше, меж облаков, ныне пасмурных, в высоты, недостижимые взглядом, и во глазах змеиных да жёлтых неизбывная печаль сидела, неизбывная мука узника, осуждённого на заключение вечное. — Твой Рай, мой, прочих рогатых да пернатых… Мы все ведь хотели лишь лучшего, счастья для себя да для всех… Мира… Мира, в коем нет больше боли… И вражды в коем нет, что законом дурным плодится… И соделали по итогу мир некий… Мыслим, будто всерьёз в нём счастливы… Но выгорает наш Рай. Он пуще Ада всякого, мы горим в нём извечно, несчастные. Что услада, что мука, — одинаково нутро сжигает… О, никого я на свете не видел… — Асмодей покачал головою медленно, — …кто был бы несчастней… чем он. Он жизнь моя целая. Я просто хотел ему счастья… — ослаб голос его окончательно, на шёпот переменился и вовсе. — Я никого несчастней не видел… Замолчал Асмодей, в небосвод великий да светлый глядя, не отвёл более с вышины сей взора глаз немигающих, не способных на слёзы, сколь бы ни мучилась душа при этом, — и размахнулся Гавриил безжалостно, бесстрастный ликом суровым, мрачным, взмахнул мечом вострым в жесте, привычном издревле, — да и отсёк разом архидемону павшему голову. Отошёл Гавриил на пару шагов назад, качнув мантией длинной да наблюдая, как взвились голова да безглавое тело дымом чёрным да прытким, крутанулись клубами призрачными да и прочь унеслись куда-то, — в Пекло, вестимо, к Бельфегору следом. А после вложил архистратиг меч в ножны на поясе да трубу явил световым всполохом, воздел к небесам да и вострубил уверенно, громко, — и был сей глас трубный о том, что повержен зачинщик брани, более никто над врагом не главенствует. Услыхали сей зов воины ангельские, возликовали едино, да услыхали и нефилимы жуткие, уразумели тоже, растерялись заметно; и наблюдал Гавриил отныне, как лишь пуще воцарилась кровавая бойня в небесах пресветлых, всё чаще падали до земли нефилимы поверженные, окрест архистратига на площадь валились градом, покамест бесстрашно стоял Гавриил, без боязни, что на него очередной поверженный свалится, любовался кровавыми трупами с ухмылкою косой на устах надменных, размышляя о своём о чём-то; а засим раскинул Гавриил руки во стороны да и засмеялся грубо, ликующе, крутанулся на месте неспешно, воздев крыла обширные да мантию взметнув по воздуху, и было во смехе внезапном этом торжество победителя, да не над зримым телесным ворогом, — над собою была та победа, над смятением духа уставшего, прежде пути верного не ведающего да очами слепого, незрячего. Запрокинул Гавриил голову, остановившись, в небосвод великий устремил взгляд, прошептал с улыбкой, рукою коснувшись шлема: — Я вижу, Отче… Вижу, куда идти… — он прикрыл глаза, услаждаясь чувством неведомым, объявшим сердце ныне сполна, счастием лютым, то бишь, о коем доселе лишь наслыхан был из речей да книг. — Да лишь тебе моя служба всерьёз… Ибо ты есть я… …А когда пал нефилим последний наземь, обернулся Гавриил, от мыслей очнувшись, да и узрел, что нисходит с высот немыслимых на твердь земную корабль единственный, пребывают остальные как прежде, несметные во количестве, небосвод собою закрывшие, — но один, наиглавный, опускается громадой на землю, длинный, жуткий, железный да тёмный; другие же ангелы, чин имеющие, — Господства, видать, али иные чудотворцы какие, — рассредоточились вкруг площади сей, барьеры возводя словесные да незримые, дабы люд всяческий от места сего отвадить. — Пусть предстанут предо мною те… — разнёсся над площадью глас громовой из мегафона громкого, — …что до нас сию угрозу сдерживали, град человечий охраняя отважно. Да и отверзлась засим дверь обширная во боку корабля небесного, воины ангельские встали окрест двери этой, будто стража какая; уразумел Гавриил, да ухмыльнулся засим мрачно, уверенно, глядя на сей корабль очами тёмными под порывами ветра хладного, ибо узнал тотчас и громаду сию, и глас, — глас Сидящего то был, известно. …Разговоры некие вела компания разношёрстная наша, по-прежнему во подъезде пережидая брань, когда возник вдруг во проёме дверном, у входа, Гавриил серьёзный с охраною из троицы воинов. Тотчас обратились к архистратигу взоры внимательные, замолчали товарищи, насторожились малость, с пола встали засим вразнобой, не спуская с пришедших взгляда. — Господь Вседержитель к себе вас требует, — молвил Гавриил, без щита был он ныне, с мечом в ножнах на поясе, держал руку на рукояти клинка сего да глядел на компанию твёрдо. — Извольте за мной проследовать. — Экий ты деловой стал, — произнёс Теофил задумчиво, разглядывая архистратига статного. — Господь Вседержитель? — переспросил Папа Римский, оправив плащ да глядя на архангела мрачно, пристально, без страху пред озвученной новостью, ибо ни пред кем не трепетал малодушно за жизнь целую, даже пред Господом Богом. Монашек Ваня за рукав его стиснул, в человеческом виде был он с момента ухода в подъезд, пред ангелами не решившийся бы оказать лик звериный, ибо вряд ли отпустили бы его пернатые, узнав, что сродни он нефилимам прочим. — Сидящий, то бишь? — добавил Папа ровно. Ухмыльнулся Гавриил странно, прищурив хитро очи тёмные, дерзкий видом как прежде, уверенный, да с ликованием престранным в сердце, кивнул засим: — Сидящий, — да голову воздел надменно, изогнув шею бледную. — Узреть вас хочет, — молвил он под взглядами всех присутствующих, и тайный помысел некий сквозил всей его наружностью, мысли, что никому архистратиг не озвучил, уразумевший сегодня столь многое. — Не страшитесь, — добавил Гавриил засим. — Никого не казнит он ныне. За иным его зов до вас. Переглянулись товарищи, помедлили малость, — да затем и последовали за Гавриилом молча, покинули подвал полумрачный, напряжённые малость да задумчивые. …До площади из дворов сих глухих добравшись, что, впрочем, не шибко далеко и были, узрела компания сия обширная, идущая за Гавриилом вслед, что стоит ныне на телах нефилимовых корабль размеров внушительных, дверь отверзнувший, протяжённый во стороны шибко; нахмурился чуть Теофил, взгляд воздев на Небеса сии, на твердыню небесную, корабельную, оглядел внимательно, за собою остальных ведущий, да ко всему порешил быть готовым, ибо как и знать-то, не дурит ли лже-Создатель и вовсе? Не лукавит ли, молвив, что враждебности к гостям не проявит? А коли всё же проявит… Несдобровать ему тогда воистину, ведь это тот самый Бог, до коего так стремился Теофил прежде! Живая душа да разумная, то бесспорно, — но не истинный Создатель сущего!.. «И что же, убить его хочешь?» — прозвучало в голове знакомо. «Я… не разумею покамест», — ответил Теофил мысленно. «Неравны ваши силы нынче» «А вот это я как раз разумею» «И всё одно наломаешь дров?» «Поглядеть на него прежде надобно» «Поглядеть? И что ж ты разглядеть в нём хочешь?» «Я покамест и сам не ведаю…» Прошли товарищи за Гавриилом средь воинов ангельских, стражею подле входа выстроившихся, по ступеням взошли засим, и миновали коридоры некие, осматриваясь вокруг с любопытством, покамест в зал не вошли неизвестный. Широк был зал, во длину пуще, светел был, но не бел, сероватый во своих оттенках; вдоль стен рядами ангелов толпы выстроились, воины средь них присутствовали да чины всяческие; сер и пол был, тянулся оттенком глухим вдаль, до столов двух железных, по левую руку да по правую, рычаги да механизмы из столов сих торчали, да управляли рычагами сими ангелы специальные некие, слепя пришедших прожекторами ламп белых, что спереди во столах горели. Остановились товарищи невольно с приходу самого, ибо воззрились все как один на дальнейшее зрелище: Белиал, Паймон, Азазель да Закария взглянули внимательно, а Теофил, Черносмольный, Саша, Папа Римский да Ваня — с удивлением искренным, ведь доселе такого не видели; бесстрастною Анна осталась, держась позади всех в одиночестве, дромадер Боня возглас трубный издал протяжно, но тихонько, дабы никто не услышал, Бафа мекнул кратко да ближе к Саше встал настороженно; да глядели все ныне на двадцать четыре престола, на коих боги сидели несметные, незнакомые ликами; а посередь сих престолов, на троне срединном да видом стократ обширнее, Сидящий пребывал спокойно, такой же точно, что и множество веков назад, — и радуга была вкруг престола, видом смарагду подобная, сам Сидящий был что яспис да сардис, не имел лица на главе да сиял светом ярким, пронзительным. Опешили Теофил, Папа Римский да прочие, что Сидящего доселе не видели, и лишь отец Энрико бесстрастным остался единственный, с улыбкою своей привычной, на управителя глядел спокойно, за козлоногим стоя; обернулся на них Гавриил, рукою повёл указательно, дабы ближе ещё подошли, да и сам ко трону пуще приблизился, во стороне чуть встал, взглянув мельком на Михаила строгого, что стоял подле трона Божиего, во доспехи облачённый златые да со шлемом на голове ныне, — округлым был шлем сей, орёл гордый златой украшал его надвершием внушительным, крыла вполовину расправивший, да по бокам сего шлема крыла иные присутствовали, назад устремлялись, сложенные. А с Михаилом совместно и Уриил с Рафаилом были, в тогах с мантиями чин имеющих, Уриил во злате весь был, у Рафаила же венец лавровый на голове покоился; помимо них, вкруг престола того херувимы стояли, очей исполненные, — и знакомый средь них имелся, чьи власы что облако кудрявое точно; Азариил, то бишь, был в гуще херувимов тех, облачённый в тогу, как и собратья его, закрывался крылами прочим подобно, а крыла эти усеяны были очами пристальными, что исчезали всегда, смежив веки, когда нисходил он на твердь земную. Серафимы полыхали рядом, пламенели огнём ярким, да животные стояли некие, восклицали время от времени: «Свят! Свят! Свят!», восхваляли да льстили намеренно, по приказу лже-Создателя. Приблизились товарищи ко трону великому молча, невдалеке от ступеней встали, что восходили к престолу в количестве некотором, — да так и глядели всё, не ведая, что и сказать, покамест зрил на них Сидящий очами невидимыми, облокотившись о подлокотники трона да развалившись на нём по-хозяйски. — Указ исполнен Твой, — молвил Гавриил с ухмылкою, глядя на Сидящего хитро, вновь рукою повёл, продемонстрировав сим жестом явившихся; и заприметил Теофил, взглянув на архистратига внимательно, насмешку эту отчётливую, коей исполнен был весь архангел нынче, склонившийся в поклоне лёгком, ибо так заведено было этикетом местным, — но и поклон тот насмешлив был, надменен, бесстрашен, как и взор очей тёмных, как и ухмылка капризных уст. — Те, что бились прежде нас за мир сегодня, — добавил Гавриил, выпрямляясь да чрез прищур коварный на Сидящего глядя. — Пред тобою стоят, Вседержитель. — Молодец, Гавриил, — одобрил Сидящий, кивнув, и престранен был глас его, дребезжал будто гласами многими. — Узнаю я средь вас многих ныне, — обратился лже-Создатель к товарищам. — И вас, Собор Триединый, и вас, Теофил Хакасский да Саша, и вас, вероотступники падшие. Поглядеть я на вас хотел. — На кой? — подал голос Теофил бесстрашный, засунув руки в карманы шорт. — Столь забавно помыслить, — ответил Сидящий бодро, весело, склонив голову на бок. — Что человек да демон плечом к плечу могут биться, вражду отринув ради блага общего. Да и ангел, к тому же, в их компании был, — взор незримый на Гавриила устремился тотчас, что стоял в стороне чуть, осанкою гордый да с ухмылкою косою прежней. — Я пасть не хотел и не жажду, — произнёс Гавриил на это, уразумевший, с коим помыслом сие было сказано. — Да иначе б не стоял здесь ныне. — О, оскорбился, неужто? — хмыкнул Сидящий мирно. — Ну полно, обидеть и в мыслях не было! Ты предан да верен мне, Сефирот. Не сомневаюсь в твоей я верности. Усмехнулся Гавриил дерзко да и соделал реверанс вдруг некий, поклонился деланно, то бишь, руками разведя насмешливо; а Михаил улыбнулся едва заметно, наблюдая за возлюбленным строго, спокойный да статный видом, но любующийся тайком сей дерзостью. А Сидящий, видать, не замечал сей насмешки, али и вовсе не придавал ей значения; вновь к пришедшим обратился он, рассматривая их с любопытством: — Что ж! Благодарность от меня вам, земные! Сколь отваги должно быть в сердцах ваших, сколь любви к миру Асии! Смело стояли вы супротив разрушителей, благосклонность мою заслужили! Когда б не вы — о, несдобровать было б люду наземному! Во времена стародавние, помнится, случалось уже подобное, пожрали чудовища адские пищу всяческую, опустошили земли да угрозою для мира были. Забавно то… — лже-Создатель склонил голову на бок, разглядывая компанию с интересом. — Что наблюдаю средь вас я тех, кто в век тот сему был зачинщиком. А ныне!.. Неужто одумались вы, отступники? Неужто прощение хотите вымолить? Обернулись Теофил да Папа Римский, прежде прочих стоящие, на архидемонов взглянули растерянно: Азазель, Паймон да Белиал глядели на Сидящего молча, с серьёзными, спокойными ликами, — да засим Калифа первым молвил бесстрашно, как прежде лукавый, гордый, да сменивший тогда, во подъезде, наряд фараоновский на вид свой привычный: — Нет, Вседержитель. На Небеса мы к тебе не вернёмся. — Азазель! Да не ты ль сокрушался всерьёз, что пал? — осведомился Сидящий, поведя руками. — Ведь к падению у тебя не было помысла! — Верно, — кивнул Азазель с достоинством, скрестив на груди руки да изогнув стан стройный, приосанившись дерзко, покамест глядел на лже-Создателя. — Ибо слеп был да не ведал многого. А благодаря многоокому… — он поглядел на Белиала сурового, склонив голову пред ним почтительно, — …снова напомнил себе я главное знание да и уверился в нём сполна. — Какое же? — вопросил Сидящий беспечно. — Что ты, Вседержитель… — вновь поглядел на него Калифа, и был твёрдым взгляд очей его тёмных, ни толики в нём не было трепету. — Не Аллах. И ошибался я во времена стародавние… когда к тебе обращал молитвы. А впрочем… как оказалось, говорил не с тобой с изначалу самого. — А с кем же? — усмехнулся Сидящий, и готов был Теофил поклясться, слушающий разговор сей внимательно, что напряжение некое во гласе его просквозило, упорно скрываемое. — С тем, что в сердце моём любовью молвит, — ответил Азазель уверенно. — А ты… — он покачал головою рогатой. — Молвишь отнюдь не любовью. Ты молвишь властью, — Калифа воздел голову гордо, не сводя с лже-Создателя взгляда да качнув власами длинными. — Да законом жестоким. Ведь сам жесток, править сущим жаждущий. Я долго думал, — вновь обратился Азазель к Белиалу. — И был смятён. А ты, оракул, видать, всегда знал, да и пал потому без сомнения. Шаман в ответ поглядел спокойно да и склонил голову чинно, подтверждая сей вывод. — Оттого столь спокойно всегда твоё сердце, — продолжил Калифа. — Ведь ты слышал с изначалу сей глас… что и я тоже слышал, да только того не ведал. Но давно уже мне известно… — и вновь взор очей тёмных на Сидящего устремился смело. — Что не зря я оказался павшим. Благодарю, Вседержитель, что изгнал ты меня с Небес. Ничего покамест не ответил Сидящий, всё глядел на Азазеля в ответ да о чём-то, видать, раздумывал, облокотившись о подлокотники трона да руки пред собою сцепив в замок. Толпы ангельские же зашептались тихо, озадаченные словами Калифы. — Ну, а ты, Паймон? — обратился спустя минуту Сидящий к мэру маленькому. — Разве любо тебе таким? — Каким? — вопросил Паймон сдержанно, подле Азазеля стоящий, слева. — Столь малым, — усмехнулся лже-Создатель в ответ. — Да будто при тебе мал я не был, — молвил мэр, насупившись, на Калифу взглянул мельком, что спокойно стоял да гордо; и столь же смелым порешил Паймон оказаться ныне, перенять спокойствие это: пуще выпрямил спину он, вновь обратив на Сидящего взор, точно так же скрестил на груди руки да голову гордо поднял. — В связи с последними известиями… — произнёс он деловито, уверенно, подняв брови. — Я убедился лишь сильнее в правильности решения своего тогдашнего пасть до земли с иными. Видно, все мы тогда почуяли… что не должен быть Всевышний таким… каким являешься ты. — Да будто знаете вы, каким он быть должен, — хмыкнул Сидящий. — Не знаем, — помотал Паймон головой. — Да только чувствуем, — он отвратил от груди руки да ткнул пальцем засим во грудную клетку, в средину. — Там. И чувство подчас указателем является верным. Ведь зряче сердце там, где глаза не видят! Да где разум во тьме блуждает! Ты нам не Бог, — заключил мэр бесстрашно, мрачно. — И мы тебе ничем не обязаны. Ещё пуще зароптали ангелы вдоль стен зала, зашуршали голосами да крылами, поглядывая то на гостей, то на Господа. Помрачнел ощутимо Сидящий, пусть и не было у него лика зримого, по коему бы сие было видно уверенно; да только все ощутили напряжение опасное это, будто воздух собой загустившее. — А ты, Марко? — повернул голову лже-Создатель к Папе. Тот, отвернувшись от архидемонов, поглядел на него растерянно. — Что скажешь мне, своему Господу? — добавил Сидящий. — Не сумели смутить тебя демоны? Не совратили речами лживыми? — Лживыми… — хмыкнул Папа Римский задумчиво, засунув руки во карманы пальто да чувствуя, как сжимает его за рукав правый монашек Ваня, позади него чуть стоящий будто за щитом каким, от всех бед да опасностей охранить способным. — Под опекой у Бога мне любо… — ответил Папа в итоге, хмурясь да глядя на Сидящего взором бесстрашным. — Ведь Ему я посвятил свою службу. — Верно, — кивнул с одобрением Сидящий. — И во имя добра всегда бился, — продолжил понтифик мрачно. — Пусть не слишком и складно, но бился точно, дабы грех извести под корень. — И одобряю я Церковь вашу, — вновь кивнул лже-Создатель. — Воздающую мне почесть издревле. Одобряю и то, как сживаешь ты рогатых со свету, в муках адских заставляя их корчиться. — Вот то меня и смущает ныне, — хмыкнул Папа Римский задумчиво, изучая его взглядом пристальным. — Ведь у Бога, знаешь ли… у настоящего… нет религии. И не нужны ему почести. Не нужны и кровавые жертвы. «Не убий» — завет его был уверенный, для скрижалей он смолвил так, дабы следовали этому люди. А ты, Вседержитель, или как тебя там… не похож на того, кто сказал бы подобное. Потому как, коль пораскинуть логически… «Не убий» смолвил Бог, ибо сам любил, вот и люд свой к любви подталкивал. А ты, гляжу я… — иерарх верховный усмехнулся сдержанно, –…только войны затеивать мастер. И почёт тебе подавай, и жертвы, ведь ненавидишь ты рогатых люто. А Создатель наш истинный… он всех одинаково любит. Прав был этот, кудесник, — Папа кивнул на Белиала сурового. — Не тянешь ты на Отца всея сущего. И хлопнул вдруг Сидящий по подлокотникам резко ладонями; стихли тотчас голоса да ропот толп ангельских, а товарищи напряглись лишь пуще, как один все на лже-Создателя глядя. — Смутили. — Изрёк Сидящий уверенно, и сталь хладная во гласе его звучала отныне. — Наместник мой на земле совращён погаными бесами. Коль скоро смолвишь всерьёз, что отрекаешься от этого титула. — Вот уж фиг, — покачал головой Папа Римский. — Я достиг сего титула сам, и служба Господу моя то путь мой истинный, по нему я пойду и далее. Мне там такие деньжищи отваливают! — Что ж, похвально… Но речами престранными смуту гадкую навели вы в рядах моего народа. Да со мной говорите вы в тоне отнюдь не простительном. Посему! — решил Сидящий, рукою взмахнув по-царски. — То, что казни для вас не будет, то сдержу я. Но склониться предо мной вы обязаны, дабы вымолить прощенья за дерзость. Преклоните колена к полу да челом его тверди коснитесь, и тогда пощажу вас, заблудшие, да отпущу из своего чертога! Нахмурился Теофил немедля, заслышав словеса такие, поднял голову пуще, глядя на Сидящего мрачно, — да заместо того, чтоб согнуться в поклоне и впрямь, лишь сильнее расправил плечи, гордый станом, очами жуткий. Не склонились и товарищи прочие, Папа Римский насупился пуще, Теофилу подобный видом, руки вынул из карманов плаща, будто отпор дать готовый отныне; остальные стояли серьёзные, как один все прямые, уверенные, и во глазах их никоего страху не было, лишь непреклонность воли свободной горела из очей сих отчётливо. — Вы, верно, меня не расслышали. — Произнёс Сидящий с угрозою, и пальцы тонкие дланей его сияющих подлокотники сжали медленно. — Склонитесь пред вашим Господом! И так и быть, пощажу вас, неверные! — Ты не указ нам, — произнёс Теофил серьёзно, в упор глядя на управителя высокомерного, злого. — И на колена пред тобой мы не станем. Что хошь делай нынче, сердешный. Мы — свободный народ, и останемся в рост. А ежели тронуть ты нас лишь вздумаешь… Не отвертишься боле. Ведь ныне достиг я Небес, до коих рвался уж прежде по душу твою. Не упомнишь, на кой? — да и ответил сам, ухмыльнувшись мрачно: — Да чтоб набить тебе морду, вестимо. Ничего не ответил Сидящий, глядя на Теофила смелого да на товарищей его под стать, — а засим вдруг совершил немыслимое, таковое, что никто и не видел доселе: опёршись о подлокотники тронные, встал с престола, внушительный ростом. И нахмурился Теофил лишь пуще, да напряглись и остальные товарищи, все отпор оказать приготовились, насторожившись да сжав кулаки. Но ничего не соделал Сидящий, ибо возглас внезапный раздался вдруг из-за трона: — Отец! Притихли все тотчас, затаили дыхание толпы ангельские, обернулся Сидящий молча, и поднял брови Теофил удивлённо, ибо узрел, что вышел из-за престола обширного Ешу неожиданный, в одёже той, в коей клуб ночной недавно покинул; спокоен был стан его стройный, власы длинные ниспадали на плечи, мудр взгляд был очей пресветлых, устремлённый на товарищей ныне, — а во лбу, что за диво, рогов боле не было, гладким было чело Сына Божиего. — Будь мудр, Отец, — продолжил Йешуа речь свою, остановившись подле престола да одёжи рукою придерживая. — Пусти их. К чему эти жертвы безвинные? Охранители мира наземного стоят пред тобою ныне. Что не клонятся — пусть, ведь большинство из них и вовсе падшие. Великодушным себя окажи. Да по заслуге воздай, не по обиде собственной. Хмыкнул Сидящий, взглянув на мужчину с высоты своего роста внушительного, а затем и смирил свой гнев, опустился на трон обратно да повёл рукой повелительно, молвил мирно: — Что ж, во словах твоих правда слышится. Пусть по-твоему будет. Ведь я Создатель всея мира сущего. За сохранность его я признателен. Отпускаю вас, защитники мира. Гавриил, — обратился засим лже-Создатель к архангелу, что стоял во стороне, как и прежде, держа руку на рукояти меча да наблюдая за происходящим спокойно. — Проводи их до выходу. Да дело ещё для тебя осталось. Там, где Дворец Правосудия зиждется, для нас ныне зримо блудилище, что возвратил Асмодей в сей град недавно вновь. Поди туда да спустись на этаж самый нижний, что ниже даже подвалов тюремных. Да союзников по битве минувшей с собой возьми, — Сидящий повёл рукою на Теофила с иными товарищами. — Пусть посмотрят тоже. Кивнул Гавриил, взглянув на Сидящего с дерзостью сдержанной, развернулся, всколыхнув серо-синюю мантию да крыла за спиною держа сложенными, да и устремился прочь, стуча по полу гладкому подошвами сандалий кованых; помедлили товарищи малость, на Сидящего с сомнением неким поглядывая, да засим и кивнул Теофил, наградив лже-Создателя взором мрачным: — Ну бывай. И со словами сими первым пошёл за Гавриилом вслед, увлекая за собой и прочих. А Сидящий на Михаила взглянул тем временем, мотнул головой назидательно, — и уразумел архангел приказ, за компанией сей пошёл, да с ним вместе и Рафаил с Уриилом направились, с охраной ангельской из десятка воинов.

***

Карающие ангелы страшнее карающих демонов. © Владимир Хочинский.

…Да вскоре блудилище чёрное, страшное, предстало пред идущими громадою своей обширной за вратами Бар-Шахат золочёными; не обращала ныне мельница жуткая серпы-лопасти, застыла покойной, недвижимой, будто жизнь свою так прекратив, да никоих рогатых прихвостней во блудилище более не было, — разбежались все тотчас, лишь только узнали, что пернатые сюда направляются; но не отринули черти да бесы боссов своих, что в Пекло отправились оба, — воротятся рогатые прихвостни, лишь только почуют, почувствуют, что вновь пришли в мир этот два лорда адовых, дабы далее чертогом править. Миновали ангелы, демоны да священники компанией цельною этаж изначальный, в лифт набились обширный, вместивший, однако, таковое количество лиц; прежде всех Гавриил встал серьёзный, на кнопки взглянул, этажи знаменующие, да и завидел тотчас нужную, ниже всех она была неявною, таковою на вид, что и не сразу заметишь-то, не догадаешься сразу, что нажать на неё возможно. Коснулся архистратиг кнопки этой, и вздрогнул лифт внушительно, кратко, да и поехал до низу самого, размеренно опускаться принялся. Да вскоре и достиг лифт обширный да размеренный этажа нижайшего, такового, что под камерами подвальными расположился негласною тайной; дрогнул лифт, прекратил гул да скрежет да и замер, отверзнувшись. И тотчас предстали пред компанией двери обширные, кованые, едва ли не с приходу самого были они, чуть подалее, без коридора да без путей во стороны; ручки златые да в виде колец обширных были у дверей сих, морды львов оскаленных златых держали их, прочно ко дверям прибитые; и не было здесь стражи никоей, лишь засов мощный поперёк преграждал дорогу. Подошёл Гавриил ко дверям сим, под засов тяжкий руками взялся да и отверзнул его разом во сторону, со скрежетом да скрипом гулким; коснувшись колец златых, дёрнул архистратиг суровый на себя двери кованые, раскрыл громаду их медленно, до стен прямиком, — да и остановился так, воззрившись на недра помещения тёмного. Тотчас воздели стражи ангельские руки, будто факелы зажжённые подняли, да то не факелы были отнюдь, а во руках их огонь горел белый. И узрели товарищи все, впрочем, многие и без огня того, помещение широкое, квадратное, да интерьером скудное: темницу некую напоминало оно собою, ибо видом было тёмное, неуютное, подвальное; и не было здесь особливо никоей мебели, окромя столов да лож неких вдоль стен; но не на подвал сей да не на убранство его смотрели все ныне: озарённые светом огня белого, взволновались жёны несметные, женщины молодые да зрелые, прежде на ложах да на полу прямиком они были, а ныне подыматься с тревогою начали, — полунагие все, в одёжах каких-то длинных, да мало того, всякая из них, как говорится, имела во чреве, ребёнка носила под сердцем; столпились жёны сии подле стен дальних, глядя на гостей незваных, и на сносях уж были многие, под чрево рукою придерживались. — Это… чего ещё… такое?.. — произнёс Теофил поражённо, таращась на жён неопрятных. — Бабьё какое-то… — ответил Папа Римский смятённо, не менее удивлённый зрелищем. — Человечьи жёны… — произнёс Гавриил растерянно, мрачно, а из памяти недр вдруг картина воспоминанием выскользнула, пред глазами встала: черновласая дева, нагая напрочь, скачет на нём, Гаврииле, колыхая округлые груди, да стенает в усладе томной: «Закончи в меня, Гавриил!..» — Изменницы роду людскому, — молвил архистратиг, помрачнев лишь пуще да глядя, как волнуются обременённые жёны, враждебно глядят на пришедших, неумытые, со власами спутанными, да родившие, видать, уж не раз; залит кровью да влагой был пол сей камеры, на ложах простыни скутились скомканные, замызганные да смердящие сыростью, да во крови были чресла нагие у дев многих, ибо не было здесь воды для омовений от грязи. — Из чрев своих нефилимов наплодившие в свет, — продолжил Гавриил, да будто пуще чернота под глазами его становилась от злобы, от гнева жуткого, распаляющего огонь свой в сердце, покамест малый, да возрастающий уверенно, медленно, с минутою каждой минувшей. — Вероотступницы да блудницы падшие! — Заткнись, шавка Божия!.. — прошипела одна из жён, сморщив нос да пригибаясь от злобы. — Тебе да таким же плевать на мир наш! На судьбы горькие наши! — Где был Боженька, когда избил меня муж?!.. — взъерепенилась иная вослед, будто кобра хищная изгибая брюхатый стан. — Когда лишил меня прав на ребёнка?!.. — Где был Боженька, когда меня по рукам пустили?! — воскликнула из толпы другая. — Когда продал меня за пузырь мой дядька?!.. — Во имя лучшего мира! — взмахнула руками дева новая. — Я ведьма во имя справедливости истинной!.. Пусть сожрут мои дети сей мир!.. Господин Бельфегор нам построит новый!.. — Господин Бельфегор нас не бросил! — шипела первая, вздрагивая власами чёрными. — Он ценит женщину! Он ценит мать! — Он ласков да добр с нами! — Он обещал нам покой и любовь! — Пошёл прочь отсюда, Пречистый! Не смей касаться ни нас, ни детей наших! — Человечество за всё ответит! Человек уродлив! Образ Божий уродлив, как Бог!.. — Молчать! — рявкнул вдруг Гавриил резко, грубо да громко; и столь страшно, столь жутко у него это вышло, что затихли все жёны разом, стихла толпа несметная, стенать да шипеть прекратила, попятились да замерли многие, воззрившись на архистратига молча. — Неизмеримо то зло, что повлёк за собой грех ваш, — произнёс Гавриил с угрозою во гласе твёрдом, взирая на блудниц очами тёмными, жуткими, прежде прочих во дверях стоящий, доспехом статный да станом уверенный. — Неизмерим тот вред, что причинил ваш невежественный помысел. Вы — предательницы рода людского, изменницы Отцу Небесному. — Обожди!.. — догадался Теофил, к чему влекут разговоры эти, нахмурился обеспокоенно, шагнул вперёд, да остановился тотчас, ибо возникли вдруг пред ним пики стражи ангельской, преградили воины оружием путь; взглянул козлоногий на ангелов сих с удивлением, засим на Гавриила взгляд перевёл, рукою взмахнул настойчиво, окликнув архистратига злого: — Живые души! Девчонки и вовсе! Окстись, болезный, чего ты такое удумал?.. — Молчи, Инкуб! — отмахнулся от него Гавриил, всколыхнув серо-синюю мантию да не обернувшись и вовсе. — Я Сефирот… — изрёк он мрачно, твёрдо, глядя на жён несметных, жмущихся ко стенам с опаскою. — Управитель Махона… Архистратиг над Небесным воинством… Я — Сила Божия!.. Карающая длань его!.. — он повысил голос лишь пуще, сверкнув бликами огня белого во глазах жестоких, тёмных, да голову воздев выше гордо. — Мне Вселенная вверена, сотни сотен миров да твердей!.. Дабы мир я хранил во всяком из сотен сот!.. — Убирайся прочь к Небесам своим!.. — воскликнула одна из блудниц в сердцах. — О, фанатик!.. — простенала иная в чувствах. — Убирайся прочь!.. — Вы!!! — ткнул Гавриил грубо пальцем в адрес дев брюхатых, встрепенув крыла обширные белые да звякнув доспехом статным. — Угроза для мира всякого! Зло, плодящее зло из чрева! Вы — зараза, как всякий грех! Я Сефирот!!! — взмахнул он руками резко, тараща глаза жестокие. — Я лекарство, что призвано мир исцелить от греха да зла!!! И всякую гниль я сотру с лика Вечности!!! Изничтожу да с корнем выдеру!!! О, Айн!!! — запрокинул Гавриил голову будто в какой горячке, злобный, страшный во гневе яростном. — Айн Соф!!! Айн Соф Аур!!! Ты сила моя, Всеобъемлющий!!! Да исполнится воля твоя!!! — опустил он обратно голову да воззрился на жён жутко, за рукоять меча на поясе взялся. — Да и восполнится Иордан вашей кровью. — Произнесли уста жестокие в тишине всеобщей да тягостной. И тотчас, меч вострый со скрежетом резким из ножен выхватив, бросился Гавриил безжалостный на блудниц несметных, сверкая злобою в очах тёмных да исказив уста оскалом и вовсе, будто зверь какой дикий и впрямь; всколыхнулась толпа дев брюхатых, заверещали женщины истошно, и кинулся было Теофил встревоженный, дабы казнь сию перехватить всерьёз, — но не позволили ему воины ангельские, сдержали напор его скопом, на месте стоять заставили, преградив путь щитами да копьями. Отошёл назад Теофил раздосадованный, разумея, что не пробиться чрез заслон сей нынче, на Михаила взглянул затем: во стороне, ко стене левой ближе, стоял златоглазый архангел, опирался о копьё златое, — да улыбался уверенно, сдержанно, наблюдая за Гавриилом жестоким. Спокойными и Рафаил с Уриилом были, у стены они стояли правой, глядели на зрелище без страху да осуждения всяческих, будто так и надлежит поступать истинным Добру да Свету. Ахнул монашек Ваня тихо, прижался к Папе Римскому в отчаянии горьком, уткнулся лицом во грудь ему, будто спрятался так от зрелища; Папа обнял его рукою надёжно, сим закрыв будто защиты ради, а сам на казнь страшную глядел молчаливо, с растерянностью во глазах задумчивых. Белиал да Азазель не изменились в лице особливо, Паймон за Калифу отошёл подалее, настороженно глядя на зрелище, Анна голову подняла надменно, со скорбью сдержанной наблюдая за действом, Черносмольный да Саша за Теофила невольно попятились, отец Закария глядел злобно да без жалости к жертвам несчастным, Бафа мекнул да за девушку немедля спрятался, дромадер Боня же встряхнул головою рогатой да отвернулся, изогнув мохнатую шею. — Айн Соф!!! — ревел Гавриил во злобе, иссекая клинком вострым тела дев, во чревах имеющих; главы разом он отсекал без жалости да животы обременённые вспарывал, дабы мёртвыми пали и мать, и дитя демоническое, едва зачинающее жить. — Айн Соф Аур!!! — взлетал всё меч тяжёлый ввысь во руке грубой, залитый кровью алою, да брызги кровавые рождал под взмахом каждым; и кропили брызги эти доспех статный да лик, искажённый оскалом, стекали багряными каплями, но не замечал сего Гавриил лютующий, распалившийся да пощады не ведающий, на жён бегущих зверем диким кидался он, ни одну не пропуская мимо. — О, Айн Соф!!! Во имя Господа!!!.. Опомнился Теофил от оцепенения странного, овладевшего им в одночасье, ибо обернулся Рафаил спокойно да и молвил, окинув компанию притихшую взором печальным, мудрым: — Вам незачем здесь находиться. Вы вольны подождать снаружи. А засим развернулись к товарищам воины ангельские да и шагнули до них напором уверенным этаким, настаивая сим действием явственно, дабы вышли посторонние вон. Поразмыслил Теофил малость, растерянный да смятённый нынче, на Сашу с Черносмольным обернулся затем да узрел, что стоят они позади настороженно, робко, оба смотрят на казнь кровавую, видом жалобные какие-то, скорбные. Да и порешил Теофил не мучить друзей далее, оборотился да и повёл их прочь к лифту, да там уж и вся компания подтянулась вскоре, — а покамест уходили товарищи, обнажили Рафаил да Уриил мечи вострые, развернувшись ко кровавой казни, и с Михаилом совместно на блудниц верещащих кинулись, Гавриилу, видать, в подмогу.

***

…Спустя время некое остановился Гавриил распалившийся да кровью залитый, опустил меч, дыша тяжело; ни единой живой блудницы не осталось во подвале этом кровавом, тела рассечённые повсюду лежали страшно, в едином месиве пол грязный собою усеяв, и стоял архистратиг жуткий посередь сего ужаса, глядя пред собою очами тёмными, да успокаивал гнев понемногу, отдышаться от злобы силясь. Отступили к тому времени Рафаил с Уриилом, ушли вслед за стражей, оборачиваясь на друга молча, да лишь Михаил здесь остался единственным окромя Гавриила; помедлил он, выпрямляясь над жёнами павшими да держа в руке копьё окровавленное, на Гавриила посмотрел задумчиво; а засим подошёл неспешно, медленно, встал позади, глядя на архистратига злобного очами златыми, пристальными. Ощутил Гавриил взгляд сей, обернулся немедленно, взор воздел, да повернулся засим окончательно, взирая на архангела молча, растерянно, мрачно. — Нам пора, — произнёс Михаил спокойно, любуясь ликом возлюбленным, испачканным багряною кровью. — Угу, — ответил Гавриил сдержанно, глядя прямиком во глаза златые. — Это… — молвил он, оробев малость да взгляд опустив. — Мы же… вместе теперь? — он поглядел на архангела вновь. — Ну, парою. Улыбнулся Михаил тепло да и кивнул в ответ. Хмыкнул Гавриил смущённо, да засим запустил вдруг руку за пояс себе — да и выудил оттуда златой денарий, тот самый, один из тетрады, да единственный оставшийся в виде своём первозданном, ибо три прочих монеты перстнями для архангелов стали. Помедлил Гавриил, взглянув на денарий этот, да засим и протянул Михаилу, не глядя. Взял тогда Михаил монету сию с улыбкою на устах тонких, — и узрел Гавриил, воздев взгляд, наконец, что нет боле денария златого округлого, да заместо монеты надевает Михаил спокойно на руку левую перстень внезапный, на большой палец, и на кольце том — сигил его непосредственный. Ухмыльнулся Гавриил косо, узрев таковое зрелище, опустил взгляд снова, смущённый донельзя. — Неужто вечность целую хранил ты его за сим? — заслышал он вопрос мирный. — Не знаю я ничего, — буркнул Гавриил с ухмылкою. — Пошли лучше, там ждут нас. Улыбнулся Михаил тепло, наблюдая смущение этакое, да и кивнул согласно в ответ.

***

А Теофил да остальные товарищи на ступенях пред блудилищем чёрным сели тем временем, рассредоточились по длине их внушительной, да так и сидели всё, пред собою потерянно глядя, молчали ныне, разбитые какие-то, смятённые люто; Черносмольный да Саша по сторонам от Теофила были, втроём все печальными выглядели, Папа Римский с Ваней вместе сидел, задумчиво хмурился, а монашек поминутно всхлипывал, за рукав его сжимая по-прежнему; отец Закария на ступенях расселся дерзко, плюхнулся на лестницу сходу, недовольно глядя вдаль да не жалея жён павших; Азазель спокойным казался, не улыбался, однако, подбородок рукой он подпёр да взор очей тёмных на горизонт устремил городской; Паймон с ним рядом притих, уткнувшись взором мрачным во ступени снизу, а Боня не сел, ибо не сподручно ему было, подле лестнички ходить он принялся, поглядывая на мэра внимательно; Бафа к ноге сашиной жался, кручинясь, Белиал суровым оставался по-прежнему, отец Энрико позади Теофила устроился, на ступень повыше, да улыбался легко, привычно, вспоминая кровавое зрелище. Спустя время некое раскрылись двери блудилища, да Гавриил на свет вышел, кровью залитый да меч воротивший в ножны, а Михаил за ним следом шёл, держа во руке копьё златое да тонкое; ушли давно Рафаил с Уриилом да стража ангельская, лишь архистратиги остались единственные, коим, впрочем, тоже на Небеса уж было надобно. Сошёл Гавриил по ступеням до низу, и поднялись вразнобой товарищи вслед, узрев архангела да за ним покинув ступени. Остановились все так гурьбою, на Гавриила молчаливо глядя, что вдохнул полной грудью, запрокинув голову, да глаза на миг прикрыл, лик кровавый оказав свету солнца скудного. — Н-да, сердешный… — заслышал он глас Теофила засим, открыл глаза, обернулся спокойно; козлоногий глядел на архистратига задумчиво, прикрывая собою невольно Черносмольного с Сашей, совместно с прочими был безрадостен. — Ты упрекал нас, помнится, — продолжил Теофил мрачно. — Дескать, звери мы. — Помолчал козлоногий малость, изучая архангела взглядом, да после и нахмурился пуще, молвил: — А сам-то? Ничего не ответил ему Гавриил, смотрел на него с минуту, да засим отвернулся обратно, пред собой устремил взгляд тяжёлый. И вдруг завидели все, что идёт к ним Йешуа внезапный, неспешно за ворота заходит он да по площади малой прямиком к компании шествует, одежды рукою придерживая. — Экое явление! — прокомментировал Теофил, подняв брови, когда остановился Йешуа мирный напротив, глядя в ответ очами печальными, светлыми. — Кудысь рога-то дел, блаженный? — поинтересовался козлоногий, засунув руки в карманы шорт. — Какие рога? — не уразумел Папа Римский, вперёд выйдя да подле Теофила встав. — Это же… И впрямь, что ли? Сын Божий! — воззрился он на Йешуа растерянно, ибо доселе никогда такого не видывал, не наблюдал воочию таковых чудес, лишь вот, у престола Сидящего, увидавший впервые; монашек Ваня, за ним подошедший немедля, креститься усиленно принялся да кланяться затеял вдобавок. — Так не врут писания да письмена в ватиканском архиве?.. — добавил Папа, разглядывая мессию истинного. — Ты есть всерьёз? — Ну как видишь, понтифик, — улыбнулся ему Йешуа. — Был, и есть, и буду далее. — Да не с нами, вестимо? — кивнул Теофил на чело безрогое. — Ну коль того пожелаю… — приложил мессия ладонь ко лбу с улыбкой лукавою, прикрыв будто, и узрели все, что оказали себя вдруг кончики рожек прежних, да тотчас и исчезли назад. — Я убедил Отца… — добавил Йешуа засим, — …что Спасителю истинному во всяком виде надлежит уметь являться, ибо как знать, что уготовит грядущее да каковую опасность представит. — Так не разумею я, сердешный, за наших ты али за ваших, по итогу-то? — изогнул бровь Теофил. — Так за всех я, друг мой, — склонил Йешуа голову мирно, одарив козлоногого взглядом глаз лучистых, пресветлых. — За мир целый, возлюбленный мною издревле. — Не одобрит такого энтот, Сидящий. — Сидящий на кресте распял меня, — молвил мессия на это, да без улыбки более. — Настоящий Отец так не сделал бы. — Так и ты уразумел, выходит? — ухмыльнулся Гавриил мрачно. Перевёл на него взгляд Йешуа да и кивнул утвердительно. — Так отчего б тогда и не послать его в дали дальние? — не разумел Теофил искренно, то на одного глядя, то на второго. — Сидящего? — посмотрел на него Йешуа. — Увы, могуществом он располагает страшным. Над миром царит он издревле, пришедший из глубин космических, и нет ему супротива уверенного, нет сил у нас таковых, чтоб его одолеть. Мир под угрозу поставим, как в древности. Не так нам действовать надобно. — Зачем ты пришёл-то? — осведомился Гавриил неучтиво, но без злобы всякой. — Показать вам хотел кое-что, — улыбнулся Йешуа мирно, развернулся неспешно да рукою повёл настойчиво. — Пойдёмте со мною, братья. То времени не отнимет много. Обернулся Гавриил, на Михаила взглянул невольно, что на крыльце оставался покамест, у дверей блудилища. Склонил голову Михаил чинно, посмотрев на него в ответ, взмахнул вдруг крылами великими — да и пропал во вспышке света внезапного, яркого. Отвернулся Гавриил обратно, на Йешуа поглядел задумчиво да и кивнул согласно: — Ну пошли.

***

А привёл компанию сию Йешуа на площадь некую, что неподалёку была, в одном из округов парижских. Рассвело к тому времени уже окончательно, то бишь, пасмурность утра минувшего озарилась солнцем весенним пошибче, лучами обогрело малость. Марсово Поле, что названием своим посвящало себя богу войны греческому, предстало пред путниками, парк подле башни Эйфелевой, протяжённый вдаль зелёными угодьями на левом брегу реки Сены; миновав расстояние некое да оставив позади здание школы военной, остановил Йешуа шествие подле строения диковинного, на невеликой просторной площади, покамест отчего-то безлюдной, будто специально отогнал кто-то люд прохожий от сего парка известного, для прогулок назначенного. Встали товарищи грубой обширною посередь да и воззрились на постройку престранную, на которую и указал мессия: возвышался пред ними памятник обширный некий, видом — каркас металлический, с крышею да коридором в себе; по левую да правую стороны от сего строения столбы были многие, из металла соделанные. На каркасе же сером две стены из стекла голубоватого высились, одно целое видом своим означая, исписаны были они письменами различными, языками разными, от верху до низу самого, и чрез памятник сей башня Эйфелева прямиком виднелась, невдалеке совсем. — Чего это? — нахмурился Теофил с интересом, прежде прочих встав, вместе с Папою Римским да Гавриилом; Йешуа же ближе подошёл к сему памятнику, остановился подле, во проёме меж стеклянными стенами. — Стена Мира, — ответил на вопрос мессия, рукою поведя на памятник. — Глядите внимательно. Сосредоточился Теофил пуще, вглядевшись в письмена на стенах, — да и поднял вдруг брови, затаил дыхание, ибо защемило во груди болезненно, лишь только стоило уразуметь ему, что именно письмена означают. — Это… — произнёс Теофил растерянно, таращась на стены стеклянные; а письмена те оказались словом одним-единственным, начертанным на сорока девяти языках мировых; «МИР» — гласило здесь слово каждое, бесконечно повторённое снова, по-арабски, по-французски, по-русски, на иных языках человеческих, кои все и не исчислить-то разом, столь много их на свете имеется. Папа Римский да Гавриил тем временем тоже глядели на памятник великий этот, да у обоих сердца возгорели подобно, покамест взгляды их скользили по слову важному, вескому, всё повторяющемуся раз за разом. — И зачем ты привёл нас сюда, мессия? — осведомился Гавриил, прищурившись, да на Йешуа посмотрел внимательно. — Полюбовались чтобы, — ответил тот, улыбнувшись мирно. — И только? — Но ведь мир так прекрасен. Отчего б на него не любоваться? Хмыкнул Гавриил многозначительно, поглядел на стены стеклянные вновь. — Да и напомнить хотел, — добавил Йешуа тем временем, изучая товарищей очами пресветлыми, мудрыми. — Что на коем языке мы б не молвили… Человек ли, ангел ли, демон ли… Где б ни жили да как бы ни выглядели… Все мы — души живые, чувствующие… Да одно мы единое, целое. Тьма, Свет… Противоположностей несметное множество. Добро во Зле да Зло во Добре… Друг супротив друга бьются извечно в битве, коей не будет конца. Враждуют друг с другом, и битва сия — гармония мира сущего. Ничего более не сказал Йешуа, взглянул напоследок печально, а после и ушёл куда-то, неспешно направился прочь; но не заметили того товарищи, всё стояли едино да глядели на Стену великую, исписанную словом единственным, на языке всяком одинаково важным. …Да не заметили вовсе, как простояли так до самого позднего вечера. Невесть коим и образом-то не заметили этого, ибо времени до вечеру порядочно было покамест. Но спохватились тогда лишь, когда уже стемнело шибко. — Эвона как!.. — огляделся Теофил растерянно, очнувшись от мыслей несметных. — А чего это темень окрест?.. — Да уж к ночи дело! — хмыкнул Папа Римский с удивлением сдержанным. — Чёрт, — ругнулся Гавриил, головою встряхнул, наваждение отгоняя пуще. — Ладно, — обернулся он к прочим, окинул их взглядом серьёзным, добавил засим: — Не прощаюсь. Быть может, ещё увидимся. — Бывай, пернатый, — кивнул ему Теофил. — Боженьке «привет», — усмехнулся Папа следом. Хмыкнул Гавриил, смерив их взглядом пристальным, ничего не ответил, расправил резко крыла великие белые, взмахнул ими разом, ввысь взмывая немедля, да и пропал засим во вспышке света яркого. А тем временем разверзлась вдруг твердь земная подле компании, близко, да и выдалось из глубин твердыни Древо знакомое Чёрное, Пут Сатанакия взглянул с него молча. — Ты уж здесь, Во Древе Стоящий, — подал голос Белиал суровый, поглядев на архидемона. — Благодарю за помощь. Поторопиться мне надобно. — Куда? — не уразумел Теофил растерянно. — До края заснеженного, — поглядел на него шаман. — Ведь не закончил я начатое. — Опять с ними тащиться?.. — осведомился Папа Римский мирно, взглянув на отца Энрико. — Разумеется, — кивнул тот с улыбкою. — Поспешите, — наказал Белиал серьёзный, подходя ко Древу. — Ночь близится. Да не стали и впрямь товарищи медлить, потянулись ко Древу следом, исчезли вскоре поочерёдно в черноте страшной пропасти, — и схлопнуло разлом свой Древо, мигом во твердь земную ушло.

***

И вновь предстали снега Антарктические взору компании обширной нашей; стояли все гурьбой одною да с Путом вместе, глядели, как отходит Белиал подалее, на равнине знакомой, во снегу по колено, опираясь о посох тяжёлый да глядя в небеса тёмные, ясные, на коих звёздная россыпь сияла ныне, морозною свежею ночью. — До полночи минуты считанные, — произнёс Белиал спокойно. — Успели. — А к чему успели-то? — вопросил Теофил с интересом. — Имей терпение, — ответил ему шаман, наблюдая небо звёздное. — Да узришь. И всколыхнулся вдруг небосвод ночной, будто вспышка какая озарила его повсеместно; волною единой прошло по небесам чёрным нечто, распростёрлось во стороны, — да воссияло цветами яркими, оранжевым, красным, жёлтым, ослепило невольно; зажмурились товарищи разом, не ожидавшие такого огня неистового, руками закрылись на миг, да засим поглядели снова, и вопросил Теофил с удивлением, таращась на сияние великое: — Это чего?.. — Па́зори, — ответил Белиал. — Люд зовёт это Полярным Сиянием. — Охренеть… — выдала Саша тихо, покамест ахали остальные товарищи, с восхищением глядя на зрелище. — Я никогда это в живую не видела… А Сияние Полярное великое разгулялось тем временем, переливалось оно цветами немыслимыми, красоты небывалой исполненное, на километры многие распростёрлось оно по небу, да особливым было, впрочем, отличным от Сияний иных; волны света перетекали по небосводу чёрному, переливались да плясали всполохи, и силуэты вдруг некие завидел Теофил в переливах сих, неявные взгляду, не шибко отчётливые, — но мелькали в огне да во свету небесном лики эти, то опуская взор на твердь земную, снегами вековыми укрытую, то исчезая в глубине Сияния, отворотившись прочь. Затаил Теофил дыхание, наблюдая духов неведомых да разглядеть силясь пуще, кто именно там, в огне разноцветном этом, ходит ныне над твердью земною; а затем опустил взгляд, опомнившись будто, да и завидел вдруг, что отошёл Белиал в даль равнины лишь пуще, оставив позади товарищей прочих, в одиночестве ушёл во снега; да когда отошёл шаман на расстояние внушительное, отвратились от гущи Сияния всполохи некие, низошли, извиваясь, до снега; и увидал Теофил, как протянул Белиал вперёд руки, посох тяжёлый во снегу оставив, — а во длани его когтистые, грубые, легли руки женские, призрачные; и закружила шамана сурового в танце жена человеческая, длинновласая, наружности азиатской, северной, да девчушки две малых забегали вкруг пары сей весело, полупрозрачные, свечением исполненные огненным. — Так он… — произнёс Теофил во смятении, а во груди защемило болезненно при виде всполохов влас длинных, бесплотных ныне, да при виде счастья на лике полупризрачном женском, любующимся супругом возлюбленным. — Он не Эдем искал вовсе, — поведал Азазель в полголоса, мирно, встав с козлоногим рядом да с улыбкой наблюдая за танцем. — А Рай персональный свой. Повидаться хотел. Перевёл Теофил взгляд на Калифу мудрого, помолчал с минуту, засим иное спросил: — А энти, каменья? Ну, цацки. На кой собирал-то?.. — Ну это же наш Белиал, — усмехнулся Азазель добродушно. — Он не мог прийти да молвить попросту, что по каждому из нас соскучился да что с собой зовёт за компанию. Намудрить ему обязательно надобно, чтоб скрыть помысел сердца чувствующего. Он хотел… — воздел взгляд Калифа на Теофила растерянного, и во глазах его тёмных всполохи огненные пляшущие отразились отсветами. — Чтоб и мы дошли до Рая с ним вместе. Все, кого посетил он на пути этом. Да не до Рая его, но до собственного. Ведь знает оракул, ведает… Что сгорает наш Рай во пламени Пекла адского. Пуще Ада. Не утолить ни водой, ни холодом. Нахмурился Теофил, разумея, помолчал с минуту-иную снова, да затем вопросил: — А чего стряслось-то? — С его близкими? — склонил голову на бок Калифа. — Их убили в стародавних войнах. Человечий ли люд, пернатый ли, — никто уж теперь и не вспомнит. Но причина убийства запомнилась. Во связи с демоном уличили несчастных. А от избранницы-то и перенял оракул замашки шаманские, вместе с нею Надвышнего звать начал именем Тенгри. Как же счастлив он был воистину!.. С природою они жили в единстве, в гармонии да в мире с сущим. Кому помешал этот мир?.. Кому и вовсе может мир мешать?.. Опечалился Теофил изрядно опосля такового рассказа, перевёл взгляд на Белиала сурового, что, ныне улыбчивый как никогда доселе, всё кружился да танцевал с супругою призрачной, дочерей обнимал да брал на руки, смеялся с ними совместно в разговорах неких, обо всём позабывший на свете. …А когда отсияло Пазори, гаснуть когда затеяло, — простился Белиал с семьёю, обняв напоследок жену да девчушек, поднял посох со снега, отойдя на шаг, да наблюдать молча принялся, как восходят до небес три всполоха, извиваясь да сияя огнём, да как после воедино сливаются с угасающим Полярным Сиянием. Унялись всполохи цветные великие, померкли окончательно вскоре, да вновь воцарилась ночь тёмная повсеместно над равниною снежною, замерцала мириадами звёзд пронзительных, зависших в черноте бездонной. Оборотился Белиал спокойный, статный, да поглядел на товарищей прочих, что в стороне молчаливо стояли да смотрели на него в ответ. — Путь окончен, — произнёс Белиал ровно, опираясь о посох тяжёлый. — Спасибо вам за участие искренное. Возвращаемся домой. — Прощай, Саша, — подала голос Анна гордая, взглянув на девушку мрачную впереди; та обернулся немедля, посмотрела на деву растерянно, с печалью сдержанной. — Пути наши здесь расходятся, — добавился Анна ровно. — Но быть может, ещё увидимся… коль соблаговолит тому судьба. И со словами этими кинулась дева прочь, взметнув мантию коричнево-красную, да устремилась по равнине далече, постепенно сокрывшись из виду в темноте морозной ночи.