Эпилог
21 января 2021 г., 02:44
В людях жестокость не первородна, Мир сотворен для любви. Все мы — созданья Единого Бога, Все на земле мы равны. © Аида Тлиашинова, саундтрек к фильму «Невиновен».
Воротились ночью этой же по домам все товарищи, ибо Пут Сатанакия помог в том любезно: Азазеля в Йерушалайм возвратили, распрощался он со всеми сердечно, всякому пожелал добра да здравия, всякому руку пожал горячо, осыпая пожеланиями щедрыми о благополучии да о счастии каждому. — А можно… — вопросил Паймон неуверенно, взгляд потупил. — Можно будет прийти к тебе в гости завтра? — вопросил он в итоге, собравшись с духом. — Конечно, страдалец из колодца пустынного! — улыбнулся ему Калифа. — С тобою придёт добро в мой дом! Двери дома моего для тебя открыты! Улыбнулся и Паймон, ответ таковой заслышав, да и запрыгнул резво в черноту пропасти Древа, на радостях да вне себя от счастья. А засим и мэра воротили в Мадрид, где во чертоге своём отчитывать прислужников он тут же принялся, ибо за время его отсутствия бардак они навели там знатный; Белиала во квартирку его вернули, и прошёл шаман во комнату единственную, где стены были бумагами да картами увешаны, лёг засим на кушетку некую, близ стены что стояла, сложил руки на груди спокойно да и принялся глядеть в потолок, со спокойным да мирным сердцем. Папу Римского с товарищами к Ватикану любезно доставили, впрочем, и Теофила увлёк с собою отец Энрико, до дому своего, что за городом. — А мы? — вопросила Саша с недовольством сдержанным, да Черносмольный кивнул в поддержку. — Покамест в заведение моё вертайтесь, — наказал им Теофил ровно, увлекаемый отцом Энрико под руку. — Я на утро пребуду, Сашок. Скрылось во тверди земной Древо Чёрное, и проводил его взглядом Папа, вновь очки нацепивший на нос да шляпу на лицо надвинувший; с Ванею да с отцом Закарией стоял он подле Дворца Апостольского, да не со входа парадного, а подалее, в саду ватиканском и вовсе, дабы не заметили его нежелательные. — Ну, чего, парень, — оборотился Папа Римский к монаху кроткому, окинул его взглядом мирным. — Дом-то есть у тебя? — Нет, отче! — помотал тот головой отрицательно, котомку ко груди прижимая. — Ну, значит, со мной жить будешь, — порешил иерарх верховный да и хлопнул его по плечу. — Правда?! — ахнул восхищённо монашек, рот раскрыв да подняв удивлённо брови. — А то! — усмехнулся добродушно Папа. — Камерарием бы тебя соделать… — он призадумался, хмыкнул. — Да, боюсь, как бы тоже, того… Не откинулся. Ведь уж двое на тот свет отправились. — Ой, тогда обождать с этим надобно, — кивнул Ваня согласно, да вид его серьёзный этакий насмешил понтифика шибко; приобнял Папа монаха за плечи, потрепал малость с улыбкою доброй, и уткнулся монашек во плечо ему смущённо, весело, произнёс тихо: — Всё, что во странствии своём хотел я обресть… Всё обрёл, отче. И даже больше. Не ведаю я, кто отец мой да кто матерь… Да отчего очутился я в деревеньке родной… Но, быть может, и пусть. Мне боле никто не нужен, ведь я с вами. Ибо порою… не те родные, кто по крови с тобою в родстве, а тот родной, с кем родство устоялось сердечное. Ничего не ответил Папа Римский, глядя на Ваню с улыбкою добродушной, мирной, — а засим, будто ощутив в одночасье нечто, обернулся на кусты ближайшие; да и узрел, как вышла из-за древа Огнешка, станом стройная, прелестная, строгая. Затаил Папа дыхание, глядя на нимфу рогатую, — а та вдруг улыбнулась чуть да и рукой провела по чреву; и завидел иерарх верховный с изумлением искренным, что округлым ныне выглядит животик женский; опешил Папа знатно, уразумев всё да глаза вытаращив, вновь на лик девичий взгляд воздел, — да, улыбку заметив нежную, улыбнулся и сам невольно, ибо счастье во груди разлилось в одночасье, потеплело там несносно, благостно. Отец Закария же не стал глядеть на все эти милости, удалился он восвояси немедленно, засунув руки в карманы пальто да как-то съёжившись, — а пришёл во квартирку знакомую, оставшуюся со времён студенческих, в коей и жил серафим падший с тех пор. Уселся он на диван небрежно, устало, сорвал со лба повязку треклятую да в зеркало взглянул напротив, на стене оно висело кстати; узрел он спилы на месте рожек прежних, опёрся о колена локтями, лик ладонями закрыв отчаянно, да прошептал, головой качая: — Я верен тебе, Вседержитель… Я ведь единственный из всех тебе верен… Но, несмотря на утверждение этакое, не сумел Закария отчего-то и слова молвить там, средь прочих, напротив трона Сидящего, когда велел тот клониться к ногам его; стоял серафим падший от всех в стороне, не клонясь, но и не противясь приказу сполна, да смотрел всё на Создателя своего жестокого, смотрел — и не ведал, что делать надобно, растерянный да смятённый напрочь, да разумеющий притом, что вряд ли примет его назад Господь, коль сам низверг неугодного. Но назад-то — да хотелось ли?.. На Небеса, в самом деле невольные! Хотелось ли обратно к Сидящему, коему в верности Закария клялся?.. Иль хотелось остаться с товарищами?.. Да хотелось ли… чего-либо и вовсе?.. Да так и сидел всё отец Закария в одиночестве полном во квартирке своей, глаза закрыв, не разумеющий, что и делать-то далее, да ни кому не решаясь сказать о беде приключившейся, страшась обмолвиться даже друзьям собственным во боязни оказаться отринутым, на то несмотря, что оба друга единственных с рогатыми жизни связали; отчего так страшился? Видать, боялся признаться себе прежде прочих, не разумеющий направления верного да никого в этом мире не слушающий, окромя себя одного. …Отец Энрико с Теофилом до дому воротились тем временем, в халаты облачились привычные, во кровать легли вместе во спальне. — И чего, домогаться нынче не будешь? — осведомился Теофил, в объятиях преподобного лёжа. — Отдохнуть нам надобно, — улыбнулся священник мирно. — Слухай… — козлоногий призадумался, хмурясь. — Нефилимов этих мы того, одолели. Но ведь новые какие объявятся? — Жизнь долгая, — ответил отец Энрико, оглаживая его по плечу. — А служба моя как экзорциста… вечна. Ныне нет пока угрозы более, но как знать, не появится ли новая грядущим утром? — Это верно… — А отчего ты вопрошаешь, радость моя? — Да так, размышляю… Видать, уразумел я кой-чего сегодня. — Что же? Помедлил Теофил с ответом, во глаза преподобного глядя, да затем и сказал: — С тобой хочу за мир сей биться. Дабы боле он не вздумал рушиться. Улыбнулся отец Энрико, любуясь возлюбленным ликом, прижал к себе Теофила пуще, глаза прикрыв да услаждаясь объятием, да и сказал спокойно, тихо: — Ты делаешь меня живым. Промолчал козлоногий на это, хоть и ёкнуло во груди болезненно; во плечо преподобному лбом он уткнулся, подумал малость, пред собою глядя, а после и обнял отца Энрико покрепче, закрыл глаза. И ничего не запомнил Теофил за ночь сию из визита к Фэсске любимой, окромя одного лишь момента: будто сидит он, Теофил, на скамье подле хижинки, по правую руку с ним — Фэсска, по левую — отец Энрико улыбчивый; глядят они пред собою безмолвно, козлоногий да нимфа — потерянно, преподобный же беспечно и вовсе; а позади них пылает великим пламенем крыша несчастной хижинки, выгорает неотвратимо, люто, объятая огнём неистовым; а шум леса да трели птиц многочисленных, зацикленные будто пластинка граммофона заезженная, всё повторяются раз за разом, лишь отзвучат — так зачинают по новой, покамест пламень необъятный до небес достигает жаром, пепелит дотла Рай да сжигает его постепенно. …А проснувшись наутро да распрощавшись с отцом Энрико до поры до времени, отправился Теофил к заведению собственному, что под вывеской «Запретный плод» значилось. В пиджаке своём клетчатом ныне, поднялся Теофил по лестнице, задумчивый да отягощённый заботами, на этаж второй взошёл неспешно, в кабинет свой прибыл засим. Закрыв дверь за собою, узрел Теофил, что стоит подле стола дубового Сатана спокойный, руки на груди скрестив да присев на столешницу, глядит на него внимательно, ожидавший козлоногого с ночи. — Здарова, сердешный, — ухмыльнулся ему Теофил, остановившись сходу. — Ну как ты? — вопросил Сатана без предисловий всяких. — Я-то?.. — козлоногий растерялся, задумался. — Да я-то чего? В норме… Да вопрос у меня к тебе имеется. — Так спрашивай, — кивнул Дьявол участливо. — Я вспомнил тут давеча… — Теофил засунул руки в карманы шорт, о косяк дверной плечом опёрся. — Как токмо и смог-то! Да само оно из памяти выплыло… Ты молвил тогда, во лесочке. Давно-о это было, когда лишь только мы с тобой познакомились. — Так, — подбодрил Сатана сию речь, внимательно слушающий. — Ты сказал… — Теофил поглядел на него внимательно. — Что Бога, того, не на Небесах, а в себе самом искать надобно. Дьявол кивнул утвердительно, наблюдая очи друга задумчивые. — Уразумел я, видать, — произнёс козлоногий ровно. — Уразумел, чего это значит. Но ты сам… разумеешь сполна? Усмехнулся Сатана беззлобно, склонил голову снисходительно на бок. — Тео, — произнёс он с улыбкою. — Я живу на этом свете с изначалу начал. Как думаешь, разумею ли? Разумею ли, наблюдавший Сидящего? Я супротив него бьюсь, рыжий бес. Супротив его гнёта. А Отца своего… — и прижал князь Тьмы длань ко груди, прямиком к сердцу бьющемуся, — …я почитаю и люблю сердечно. Кивнул Теофил, уразумев всё, ничего не сказал более на этот счёт. Но иное молвил уверенно: — Я хочу биться. Нахмурился Сатана, не уразумев сходу, о чём речь идёт. — Что Инкуб Верховный… — пояснил Теофил, — …это ладно. Любовь я дарить всерьёз жажду. Но… редкий любовник воином будет надёжным. Инкубов я в битвах пользую, от занятия отвлекая вверенного. Соделай меня полководцем, — воздел козлоногий на друга взгляд серьёзный, твёрдый. — Прав был пернатый, назвав меня так. Я жажду той силой быть, что охранит этот мир от Сидящего, да и от пакости всякой, что может надломить сей свет. Улыбнулся Сатана в ответ, глядя на друга любимого да на сына родного, — да и кивнул согласно, ничего не сказал более. …На равнине обширной, пустынной, легионы демонические простёрлись вдаль да вширь несметно, под небосводом тяжёлым, пасмурным, — не уразуметь было сходу, Земля ли была то али иная планетарная твердь. Да прежде воинов рогатых жутких, прежде всех легионов адовых, вышел вперёд Теофил, уверенно ступая, твёрдо, суровый да бесстрашный ликом; и был он ныне во доспехе бронзовом с наплечниками округлыми, во шлеме рогатом внушительном, а за плечами его мантия развевалась красная, в такт шагам тяжким вздрагивала. Остановился Теофил, вперёд уверенно глядя, да засим обернулся направо; а справа Саша внезапная встала, и была она в сюртуке военном, чёрном, в брюках галифе да в сапогах под стать; на плечах её эполеты сидели, бахромой обрамлённые, цветом были стальные, сверкучие, да держали собою мантию, вишнёвую цветом сдержанным. Повернулся Теофил засим влево: а по левую руку Черносмольный вышел, да поверх одёжи привычной был он в иной некоей, чёрной да длинной немыслимо, подол распластавшей окрест; да и у него на плечах эполеты были стальные, бахромой развевались во ветру. — Вы всерьёз со мною во всём? — вопросил Теофил с ухмылкою. — Всерьёз, рыжий бес, — ответил Черносмольный первым, поглядев на друга любимого с тоской странною во взгляде незримом. — Я пойду туда же, куда и ты. — И я пойду, — кивнула Саша серьёзно, с тоской не меньшею взглянув на козлоногого. — Мы уже обсудили всё, и не надо за нас бояться. Усмехнулся Теофил, покачав головой, ответил: — Что ж, пусть так и впрямь. Вы сильны моего не менее. — А затем воздел руку ввысь, вилы сжимая привычные, да и рявкнул сурово: — Вперёд, мои воины! Охраним твердь от ворогов всяких!.. Взмыли в воздух флаги багряные, с сигилами да иными знаками, всколыхнулись легионы адовы, готовые идти на бой; а Черносмольный вдруг взялся пальцами длинными за капюшон свой рогатый да и прочь отвратил неспешно; и узрели Теофил да Саша, что вместо пасти его чудовищной тьма кромешная заклубилась пуще, и была она облаком этаким вместо лика да головы Черносмольного, вязкая да тягучая нитями; всколыхнулся туман сей смолистый да и раздался вширь, границами капюшона не сдерживаемый, — и остался громадою этакой, переливаясь клубами дымовыми, чёрными. — Так у тебя всерьёз нет башки телесной? — удивился Теофил искренно. — Нету, — ответил Хозяин болот. — Тело есть, но не лик. — Ну и пусть, — одобрил козлоногий мирно. — Я и без лика твою морду вижу отчётливо. Смутился Черносмольный явственно, отвернулся, руку ко груди прижав, да засим обратно в капюшон тьму простёртую спрятал, дабы сподручнее было биться. — Вперёд! — рявкнул Теофил уверенно да и вдаль устремился первым; и шагнули за ним Черносмольный да Саша, шагнули и легионы адовы, и с высоты немыслимой видать лишь было, насколь несметно это воинство лютое, идущее по равнине за полководцем воинственным, дабы мир охранять клинком. «Занятный ты товарищ, Тео, — прозвучал в голове козлоногого глас Божий мирно, покамест шествовал Теофил во главе воинства, вперёд взирающий гордо. — Разве мир сохранишь войной? Его любовью хранить надобно». «А я и войной, и любовью», — ухмыльнулся Теофил в ответ. «Что ж… Это лучше. И что же, на меня не серчаешь более?» «А чего мне на тебя серчать? То к Сидящему моё притязание. Энто он издревле гнётом над нами высится. А ты, выходит… ладный». Засмеялся глас Божий по-доброму над таковым определением, а Теофил же добавил засим: «Видать, и впрямь ты одинок немыслимо» «Ну… — улыбнулся глас. — Коли есть у меня таковой собеседник, что любит всё на свете искренно… Знать, уже и не столь одинок». …А Сатана тем временем в квартирку пришёл знакомую, тётки сашиной была то квартирка, не продала она никому сию жилплощадь покамест, так и стояли пустыми комнаты. Прошёл Сатана в комнату одну задумчиво, сел на диван мятый, облокотился о колена, пред собою понуро глядя; а после и выудил из всполоха огненного телефон мобильный внезапный: а то Бафа принёс под шумок недавно, у Закарии в битве с нефилимами жуткими сия диковина выпала, и прихватил козлик себе телефончик сей, проглотил успешно, — а вот недавно обратно изверг да Дьяволу вручил, подбежав да мекнув кратко, с намёком, видать, каким-то. Посидел так Сатана, повертев во руках телефон сей, засим нахмурился пуще, о чём-то раздумывая, нажал на некую кнопку да и рыться в сей диковине принялся. А после и помрачнел заметно, нажал куда-то да глядеть принялся видеозапись некую. «Хе-хе-хе-хе, как хотят рыжего сатирчика пользуют!» — заслышал он в итоге, сморщил нос немедля, ибо горечь некая подступила к горлу. Досмотрев видеозапись о том, как с Папой Римским целовался Теофил в лесной хижинке, иное какое-то видео обнаружил князь Тьмы моментально; да и его не преминул включить, глядя в экран печально. «Как Бог… О, как Бог… Красивый… Красивый… Красивый…» — раздались возгласы отца Закарии, да дрожал телефон во руке его свободной, ходил ходуном экран; но всё разглядел бедный Дьявол в экранчике том, зажмурился, отшвырнул прочь аппарат несчастный, что ко стене отлетел стремительно да и разбился о твердь её вдребезги. А Сатана закрыл ладонями лик, сидя на диване по-прежнему, да так и пробыл отныне долго, скорбя за друга лучшего, за сына любимого, да слёзы редкие роняя на грязный пол.***
Предстали тем временем пред Гавриилом врата золочёные некие; умытый от крови багряной, во доспехе статном, но без шлема ныне, стоял архистратиг задумчиво на одной из Небесных твердей, пред вратами в Эдем настоящий, в Сад Райский, зеленеющий обширными древами. Помедлив малость да походив пред вратами из стороны во сторону, будто с духом собираясь и вовсе, коснулся Гавриил врат золочёных да раскрыл пред собою неспешно; прошёл он засим в Сад Райский, благоухающий цветами да травами, по дорожке устремился вперёд, да глядел окрест так, будто всерьёз искал кого-то средь простора красоты немыслимой. Да вскоре и узрел Гавриил искомую, остановился тотчас, воздевший голову да взглядом оживший; а подле древа невдалеке, во стороне чуть, Маша стояла и впрямь, в платьице белом некоем, запрокинула она голову с любопытством, вздрогнув красными обширными бантиками, да за птицею наблюдала за райской, что на ветвях ворковала чудно. А заслышав лязг доспехов отчётливый, обернулась Маша тотчас растерянно, — да и узрела, что подошёл к ней Гавриил безмолвный, рядом встал, придерживая меч на поясе да крыла сложив за спиною. — Панда! — обрадовалась девчушка искренно, подскочила аж, к архистратигу кинулась, да в объятия заключила сходу, обняв ручками вкруг талии крепко. Улыбнулся Гавриил печально, сдержанно, да руку положил ей на плечико тощее, приобнял малость в ответ, сверху вниз на подругу глядя. — Ты пришёл! Пришёл! — ликовала Маша радостная, обниматься закончила, отступила на шаг, задрав голову да улыбаясь другу любимому. — Какой ты крутой! — раскинула она восхищённо ручками. — Настоящий воин! Тебе очень идут доспехи! Скажи, ты победил тех монстриков? Победил? Победил? — Да победил, трещотка! — усмехнулся Гавриил мирно. — Ура! — возликовала Маша лишь пуще, крутанулась на месте, самолётик изобразив кружащийся. — Ты лучше всех! Я так и знала, что ты победишь! — Ты и впрямь оказалась тут, — молвил архистратиг задумчиво. — В Саду Эдемском. — Ну я же сказала, что буду тебя тут ждать! — остановилась Маша да ручками раскинула вширь. — Давай гулять! — она подскочила к архангелу вновь, за руку его схватила, потянула настойчиво. — Гулять… — хмыкнул Гавриил неуверенно. — Да! Я птиц забавных тебе показать хотела! Они тут такие странные! Таких нет на Земле! А ещё, я лягушку видела, она была золотая! Так странно! А ещё тут фрукты растут кривые, пойдём, пойдём, покажу!.. Да и согласился Гавриил, наконец, дабы повела его за руку Маша, — и увлекла девчушка друга по дорожке вперёд, болтая о всяком без умолку да показывая природу местную, о коей, впрочем, архистратиг и сам ведал, причём больше стократ, ведал, но не перебил ни разу, наблюдая с улыбкою ласковой, как идёт рядом с ним вприпрыжку, держа его за руку, весёлая да заводная девчушка с обширными красными бантиками.
