Цель вижу

***

      Я испуганно вздрогнула, вскакивая и тяжело дыша. Положив руку на лоб, я скривилась — его можно было использовать вместо гриля. Я лежала в канаве, обнимая добытый потом и кровью манекен, и с трудом припоминала, как после второго дня пути споткнулась о какой-то камень и с визгом полетела в яму.       Манекен, которому я отколола ноги и руку, профессионально загримировав под прошлый, (нацарапала ему парочку неровных полос, как у первого, чтобы было не отличить) флегматично смотрел на небо, обнимая меня пластиковой рукой. — Только не рассказывай Пятому об этой ночи, — подмигнула я новой Долорес. — Этот секретик останется только между нами…       Вставала я с большим трудом, чувствуя, как меня ведёт куда-то в сторону. — Долорес, не хочешь поменяться? — пробормотала я себе под нос, чтобы услышать свой голос и рассеять туман в голове. — Ты будешь толкать тележку, а я в ней ехать? Нет? Ах, какая же ты неженка…       Перевернув телегу, я положила в неё упавший манекен и с усталостью подумала, на что я трачу своё время. В голове нарисовалось лицо расстроенного Пятого, а потом — лицо Пятого в первую нашу встречу, когда он постоянно ощущал мнимую — почти всегда — угрозу, хмурил брови и наставлял на меня ружьё. — Сходить в другой город не так уж и сложно, что уж, — переменила своё мнение я, представив, как бешено будут вращаться глаза у Пятого, если я вернусь с пустыми руками и легкомысленным «Хей, Пятый! Помнишь свою пластиковую красотку? А нож? Хочу огорчить, ведь я их познакомила, и, кажется, нож умудрился увести у тебя подружку. Но не переживай, у тебя есть я! Ты же не будешь меня знакомить со своими колюще-режущими друзьями?»       Я устало вздохнула, делая глоток из фляги и пошла так быстро, как это было возможно в моём состоянии.       Добралась я до подвала под поздний вечер, не чувствуя ног, тепла и крупицы здравого смысла, зато прекрасно подбадривая себя небольшим стендапом, который я рассказывала новой Долорес, слыша в голове иллюзорный смех и молящее «Ещё чуть-чуть, ещё совсем немного». — Пя-ять! — попыталась бодро крикнуть я, но из горла вырвался не самый бодрый хрип.       Шлёпнувшись на каталку с манекеном, я застонала — это у меня вышло очень бодро и хорошо — и с трудом припомнила соглашение, на котором мы договорились, что если кто-то из нас потеряет другого, то даст большой залп из восстановленного отсыревшего салюта. Шерстить в доме пришлось долго — я с трудом отыскала пусковую установку и, запустив процесс с помощью огнива, взяла на руки Долорес, ожидая светопреставления во всех возможных смыслах.       Салют вышел что надо, и я меланхолично наблюдала, как небо расчерчивают разноцветные вспышки света. Отвыкшие от таких стрессов птицы испуганно загалдели, разлетаясь кто куда, а животные наверняка попрятались по своим норкам, шокированные такой наглостью выжившего человека.       Смотря на эту живописную картину, стоя в центре разрушенного апокалипсисом города, мне впервые за долгие годы захотелось курить, пуская в небо колечки и ощущая себя роковой женщиной. Но на данный момент нужнее всего было ощутить себя женщиной целой, относительно здоровой и лежащей на любой горизонтальной поверхности, и я, позабыв даже, что в любой момент может заявиться Пятый, поставила манекен на землю и калачиком свернулась в тележке, согревая дыханием замёрзшие пальцы. — Закрою глаза на минутку, — прошептала я, смотря на расплывающееся перед глазами небо. — Лишь на одну минутку…

***

      Проснулась я уже по какой-то дурацкой традиции черте где, да ещё очень быстро, как по щелчку пальцев, и рефлекторно схватила удаляющийся от меня прохладный предмет. — Не уходи, пожалуйста, Боже, — прошептала сумбурно я, прижимая руку ко лбу и смотря расплывающимся мутным взглядом на чей-то силуэт, который красиво и гармонично очерчивал свет. — Папа, это ты?..       Отец почему-то промолчал, но я была взбудоражена и от того, что родной человек присутствовал рядом, и даже краешком сознания не задумывалась, что это невозможно. — Я умираю, да? — едва слышно просипела я, чувствуя, как горит всё тело. — Жалко, что ты не приходил раньше, мне тебя не хватало… Ты же видел оттуда, да? У меня почти получилось…       Смотреть на свет было больно, и я прикрыла глаза, неловко перевернувшись на бок и свернувшись в клубок, прижала чужую руку к губам и несвязно пробормотала с некоторыми паузами: — Если не получится, ты же передашь маме привет?.. А то обещание, ты же обещал?.. Там должны быть красивые виды, но мне бы не хотелось иметь белые крылья… Но маме бы пошли… Мне разрешат дописать программу?.. Я боюсь высоты… Есть ли райский Макдоналдс?.. Ты бы никогда там не ел, правда?.. А всегда должно быть так больно?.. Папа, помоги…       Ко лбу дотронулось что-то мокрое, холодное и шероховатое, и мне стало легче. Но грудь пронзил сухой кашель, и я почувствовала, что снова теряю силы.       Мысли становились всё бессвязней, и я говорила что-то о том, как бы мне хотелось научиться летать, потом отрицала, ведь для этого нужно подниматься высоко в небо. Вспоминала я и радугу, невнятно описывала её красоту и сожалела, что её не увижу, потом просила папу позвонить кому надо — ведь он наверняка в раю завёл нужные связи — и показать мне хоть одну, хоть самую маленькую. — Почему ты плачешь? — нашла в себе силы удивиться я, когда на моё лицо начали падать солёные капли. — Не плачь. Мы будем любоваться радугой вместе…       Я приподняла налитые свинцом веки и, уже не видя ничего, протянула куда-то в темноту дрожащую руку. Прежде чем она упала, её схватили в железные тиски, и я вымученно улыбнулась. — Посиди со мной ещё немного, ладно? — прошептала я, слыша один лишь белый шум, который становился всё громче и объёмнее, пока не заполнил собой всё.

***

      Второе пробуждение произошло не в раю, ведь в раю, чёрт подери, не может быть таких отвратительных колючих одеял. Было жарко, так жарко, что я в испуге подумала, что нагрешила так много, что меня отправили в Ад. Но восстановившееся зрение успокоило — попасть туда вместе с Пятым одновременно, должно быть, было довольно проблематичным.       Я ощутила некоторое сожаление, когда вспомнила прошедшую ночь, которую провела, мечась в лихорадке и путая белое с чёрным, а Пятого с отцом. Догнавшая меня головная боль подтвердила, что я всё ещё жива, и, увы, мне не даётся даже отпуска, чтобы отдохнуть и с новыми силами взяться за решение проблем. — Охренеть, чуть не довела себя гробовой доски, — просипела в шоке я.       Повернув голову, я внимательно всмотрелась в Пятого, выглядевшего, должно быть, так же паршиво, как и я. Синяки под глазами, нездоровая бледность и ещё большая неряшливость, проглядывающая как в спутанной бороде, так и в состоянии одежды, делали из него то ли великомученика, то ли наркомана. — Вцепился — не оторвать, — прокомментировала я наши соединённые руки. Хватку Пятый не ослаблял даже во сне, и мне было немного совестно его будить, но мне так хотелось пить, что я легко могла пренебречь муками совести и чужим сном.       С кряхтением подвинувшись к краю кровати, я, подумав, ласково начала перебирать спутанные пряди, чтобы он спросонья не направил свой железный кулак в мой нос. — Пя-ять, — тихо позвала я. — Просни-и-ись… Новый день уже наста-ал…       Он что-то неразборчиво промычал, и я почувствовала необъяснимое умиление. Когда я произнесла его имя в пятый раз, — как иронично! — его глаза слегка приоткрылись, и он, мгновенно проснувшись и быстро выдохнув, поднял голову со сложенных рук и завороженно посмотрел на меня. — Ты же не злишься на меня, правда? — спросила я немного капризным и ласково-просящим тоном, который часто можно было услышать от детей.       Решив закрепить эффект и не упускать такую возможность, когда наши лица были на одном уровне максимально близко, я подмигнула и чмокнула его в нос, а после, не выдержав, игриво рассмеялась от его ошарашенно-глупого выражения лица.       Но настроение тут же испортилось, когда я представила, как сейчас выгляжу — липкие от пота кожа и волосы и измождённый вид делали эту ситуацию не самой подходящей для флирта. Но, впрочем, какая разница, если я осталась буквально последней женщиной на Земле, а значит у этого чудака нет выбора — либо терпеть мои попытки во флирт со мной, либо наслаждаться односторонней связью с манекеном.       Его ступор, увы, длился не так долго, и я не успела придумать чего-то столь же остроумного и необидного (не стоит ещё больше злить дракона), и он рассерженно прошипел: — Ты где была? — Вечно с тобой надо объясняться, папочка, — закатила глаза я, а потом, вспомнив о своём недавнем бреде, не по-женственному хрюкнула, стыдливо прикрыв ладонью рот. — Где. Ты. Была? — чётко, спокойно и раздельно проговорил он, никак не прокомментировав мой конфуз, и тут я поняла, что пришло время отвечать за свои поступки. — Я вышла на улицу с Долорес искать тебя, но потерялась и упала в обморок, — протараторила я скороговоркой, смотря ему в глаза, при этом выпучив свои.       Я чуть не чертыхнулась вслух — сейчас особенно тяжело было врать, когда до этого я извелась в сомнениях и страхе, а потом ещё и свалилась с лихорадкой, чтобы точно провалиться по всем фронтам. — Подожди! — вздохнула я и положила голову ему на плечо, потому что она была ближе всего, и это действо помогало мне не видеть его сверлящий душу взгляд. — Скажи, что не будешь злиться. — Я не буду злиться, — удивительно послушно повторил он, придерживая меня за плечо. — И будешь со мной общаться и дальше. — Я буду с тобой общаться и дальше. — Честное-пречестное? — подозрительно спросила я, приподняв голову и столкнувшись с его лбом своим. — Честное-пречестное, — после некоторой паузы ответил он.       Я важно кивнула, будто получила пакт о ненападении, - хотя история и отрицает его надежность - вернулась в лежачее положение и с головой накрылась одеялом. — Я споткнулась и случайно воткнула нож в Долорес, — чувствуя дурноту, сказала я. — Н-но! Я п-побывала в путешествии, в котором её полностью вылечила! Теперь она абсолютна здорова, ты ведь увидел её, когда нашёл меня?       Наступила тишина, которая была для меня страшней, чем та, которая возникала в кабинете начальства, когда я приходила отчитаться о невыполненной в срок работе. Воображение нарисовало, как через мгновенье в моё тело воткнётся нож, как недавно в Долорес, и я невольно напряглась в ожидании удара.       Через плотно зажмуренные глаза стал проглядываться свет, и я не сразу поняла, что это из-за того, что с меня сняли одеяло. — Иди сюда, — хрипло приказал он.       Я не могла расшифровать те эмоции, что скачут у него в глазах, и потому не на шутку перепугалась. — Потомусе!.. Т-то есть не потому вовсе я!.. — Иди сюда, — с нажимом повторил он, и я выдавила из себя нервную улыбку, принимая сидячее положение. — Сюда.       После того, как его голос приобрёл металлические ноты, игнорировать его было опасно, и я аккуратно пододвинулась к нему ближе, думая, что, если неожиданно зарядить ему в глаз, то у меня будет время, чтобы обезвредить его и убежать.       Но это мне не понадобилось, ведь я оказалась в железных объятиях тёплых рук, а не в призрачных объятиях смерти. — Идиотка, — приглушённо прошипел он, так как уткнулся лицом в мою кофту. — Пять… — растерялась я. — Заткнись. Просто заткнись.       Я приобняла его в ответ и смущённо замолкла, так как просто не знала, что сказать. — Какая же идиотка, — повторил он вновь. — Прости, — шепнула я. — Заткнись, — так же тихо сказал он мне в ответ.       Мы сидели так какое-то время, и, казалось, Пятый совсем не собирается разрывать незапланированные обнимашки. Голова показалась мне тяжёлой, и я удобно поместила её на чужом плече. — Эй, Пять. — Что? — Знаешь, всё-таки как же хорошо, что ты есть.

***

— Тебе запрещено вставать с кровати, — категорично отрезал Пятый, возникнув передо мной у самой лестницы. — А тебе — ходить с этой дурацкой бородкой, но я же молчу, — по привычке съязвила я, пытаясь обойти эту скалу, но моему свободному фрегату было суждено о неё разбиться. — Ты никуда не пойдёшь, — сказал он выразительно тем тоном, который использовала моя мать, когда была на грани бешенства. — Никуда не пойду в одиночестве! — дополнила я. — Твоя компания — другое дело. Чёрт, Пятый, если я не выйду на улицу, то помру либо от скуки, либо от недостатка свежего воздуха… И как ты определяешь, что я собираюсь выйти? Ты находился в совершенно другом месте! — Каждый имеет право на свои секреты, — спародировал он меня. — Ты хочешь для полного букета подхватить и бронхит?       Он выразительно посмотрел на мою открытую шею, и я едва не задохнулась от возмущения. — Если бы ты принёс сюда мою одежду, то мне бы было гораздо удобней и теплей! — Чем тебе не понравились те тряпки, что я принёс позавчера? — Они… неудобные, — скривилась я. — И давно вышли из моды… — Вышли из моды примерно семь лет назад? — Да! — на автомате подтвердила я, пока до меня не дошло. — То есть нет! — Раскрой же мне этот модный секрет, о мадам Гре, что же нужно носить сейчас, чтобы вызвать восхищение общественности! — притворно восхитился он. — Чтобы нравиться всему обществу, тебе нужно лишь узнать мои вкусы, которые и задают стандарты моды в социуме, потому что твой социум — это я, а мой — это ты.  — Хорошо, что мы с этим определились, ведь, чтобы я считал тебя современной и модной, тебе надо лишь выбрать и надеть любое из этой кучи тряпья. — И мы пойдём на улицу? — Чёрт с тобой, да. — Ты лучший! — подпрыгнула от радости я. — Я мигом!       Слабость ненадолго отступила, сражённая моим энтузиазмом, и я в рекордные сроки натянула на себя болотную кофту с высоким горлом и толстой вязкой, ненормально толстые штаны и ботинки с мехом. Всё это в совокупности делало меня отличным дополнением к Пятому, так как мы теперь оба смотрелись до жути несуразно. — Пойдём? — тоскливо протянула я, оглядывая новый облик. — Без куртки дойдём лишь до соседнего магазина. — «Соседний магазин» — понятие растяжимое. — Сорок шагов до магазина «Smile» и сорок обратно — достаточно содержательно? — Да уел ты меня, уел! Сейчас надену…       Через десять минут мы шли по Уолл-Стрит, как два спятивших шизика, которых, переместись мы вдруг во времена до апокалипсиса, сразу же упекли в дурку. Особо доставлял мне свой внешний вид — обмотанная шарфом так, что трудно дышать, одетая в пуховик, который и в обычное время в Америке то трудно найти, с красным носом и двумя штанами я походила на заблудившегося эскимоса.       Все время нашего пути я косо поглядывала на Пятого — знала бы, что моё отсутствие приведёт к… этому, то в жизни бы не уходила так далеко, не предупредив.       Пятый вдруг проникся моим обществом, что являлось следствием того факта, что я побывала на грани жизни и смерти, чудом вернувшись на грешную землю вместо того, чтобы прыгать по облачкам вместе с родными. Человек смертен и смертен внезапно, и если я была готова смириться и даже рада покончить с земными мучениями, то Харгривз, желавший мне этого же чуть ли не ежедневно, мириться вдруг не пожелал.       Он был странным вообще, этот Пятый Харгривз. То подозревал меня в мировых заговорах, то с особой осторожностью подбирал слова, чтобы не обидеть, бывал ужасно несносным, срывал на мне гнев, а потом как ни в чём не бывало клал возле меня миску с поджаристым мясом, чтобы «на человека была похожа», и спрашивал об успехах.       Однажды не разговаривал со мной два дня из-за моей шутки о пластиковых подружках, а неделю назад вместо того, чтобы оставить меня умирать, объявить бойкот или быть ещё более грубым и насмешливым, носился со мной, как с хрупкой вазой. Он менял повязки, пытался сбить температуру и стирал пот, говорил только шёпотом и стойко терпел сначала мой лихорадочный бред, когда я умоляла его закончить мои страдания, пустив пулю в лоб, шептала ещё что-то о том, что я устала, и на небе меня обязательно должны простить, потом — бред не меньший, ведь, едва очнувшись в здравом уме, меня прошибла истерика, и я обвиняла во всех грехах сначала чёртову Комиссию, потом попавшего под горячую руку Пятого.       Я его порой совсем не понимала — что его вообще держит на этом свете? Он же даже не надеялся, что в мире помимо него остались выжившие, был неверующим, не считал, что самоубийство — тяжкий грех, тем не менее смиренно ходил по этому свету, а его рука не тянулась к прикладу, чтобы закончить это бессмысленное существование.       Значит, он во что-то верил, чего-то ждал. Может, верил в нового мессию, прощение человечества или… Чёрт, да во что угодно! Что же его держит?.. Держит здесь… — … быть полным идиотом. Для чего было строить башню на краю города? Неудивительно, что он вскоре обанкротился. Постройка… — Смотри! — возбуждённо перебила его я, не особо слушавшая его пространные размышленья. — Это же «My joy»! Эта сеть всегда хранила алкогольную продукцию в подвалах, наверняка там что-то осталось… — Εἶδεν εἰς ταῦρον ἡ κάμηλος καὶ κεράτων ἐπεθύμει μεταλαβεῖν, - сказал он какую-то белиберду, приподняв брови. «Опять он это сделал, » — закатила глаза я, не представлявшая себе даже на каком языке он это произнёс.       Ко всем достоинствам и недостаткам Пятого было ещё то, что действительно вызывало у меня уважение, а временами - лютое бешенство — он был довольно умён. Легко парировал мои оскорбления на других языках, да ещё и добавлял сверху что-то на тех, на которых я не говорила, цитировал Шекспира, рассуждал на высокие темы и крайне удивлялся, когда я, судорожно копаясь в памяти, находила, что ему ответить.       Его познания в разных областях вызывали во мне то рвотные позывы, то панику, то скрип зубов, ведь, чёрт, где он мог это всё узнать, если мои знания даже с идеальной памятью были строго ограничены. Даже если у меня было всё время мира, хрен бы я потратила хоть каплю, чтобы узнать высказывания на древнегреческом, биографию Бальмонта или что-то столь же нудное, от одного названия которого тянет в сон.       Я была обычным ребёнком, может, даже чуточку более ленивым, чем остальные, ведь легко расслабиться, если тебе даётся всё легче и быстрее, чем остальным. Я не знала, что такое зубрёжка и радость от награды за тяжёлый труд. Да я даже не знала, что такое уборка, обременительные обязанности и ограничения. В любой год своего детства я могла сказать, что «родится с золотой ложкой во рту» — слишком просто сказано, чтобы описать огромный счёт с нулями в банке, безумно любящих родителей, миловидную внешность и врождённые способности.       Никто меня не ругал за незнание, которое я могла легко исправить, и я всю свою любознательность предпочитала направлять на романы, моду и комиксы. Да чёрт подери, я и сейчас была бы совсем не против вернуть те времена, когда от меня ничего не требовалось знать и решать, когда единственной проблемой было выбрать цвет платья к завтрашнему дню, а вопрос: «Что ты думаешь о путешествиях во времени?» логично вёл лишь к одному ответу: «Ты что, дурак?».       Моё незнание, вероятно, решил исправить Пятый неким извращённым способом, который заключался в том, чтобы ехидно смотреть на собеседника каждый раз, когда он не понимал, о чём идёт речь, и с видом «Это же так очевидно!» пояснять мне всё, что было непонятным.       С такой рожей на меня, лучшую ученицу, а позже — лучшего сотрудника, не смотрел никто и никогда, скорее я могла позволять себе смотреть на других снисходительно. Теперь же я мысленно извинялась перед всеми теми, перед кем я поднимала нос. Но кто же знал, что косой взгляд и надменная интонация побуждают кулаки чесаться сильнее? Чесать их об лицо Пятого, как велело мне сердце, я позволить себе не могла, но вот сделать независимый вид, продемонстрировав длину своего языка — всегда пожалуйста. — «Чтобы не стать пьяницей, достаточно иметь перед глазами пьяницу во всем его безобразии» цитата Анахарсиса с древнегреческого, — великодушно пояснил он, снисходительно смотря на мою гримасу. — Какой же ты ботан, — вырвалось из глубин души у меня устало. — Ботан? — нахмурил он брови. — Ботан — человек, уделяющий много времени учёбе и своему развитию. Славится широким кругозором и богатым словарным багажом, — уважительно произнесла я, косо поглядывая на его реакцию.       Пятый даже как-то подобрался, внимательно всмотрелся в моё лицо и, решив, что я не вру, вдруг улыбнулся так, что мне стало стыдно за своё враньё. «Пусть потешит своё эго, Саша, всё равно откуда ему узнать истинный смысл слова? А ты хоть как-то сбросишь стресс, » — подумалось мне. — Отец много вкладывал в наше образование, — сказал он отстранённо, будто бы самому себе. — Каждый из нас знал наизусть библию на арамейском, собрание сочинений Шекспира и отличал Шуберта от Брамса. Я долго считал, что… этому учат всех. «Даже тут умудрился хвастануть, говнюк, » — закатила про себя глаза я, удивлённая его редкой откровенностью. — Должно быть, твой отец был великим человек, раз у него вырос такой сын, — задумчиво произнесла я после небольшого молчания, не кривя душой.       Его озадаченный взгляд меня немного разозлил. — Ох, как будто сам не понимаешь! Красивый, умный, уверенный в себе человек, у которого такая железная воля, что впору удавиться. Унижаешь меня своим интеллектом каждый день, да ещё и навыки имеешь такие, что, если бы ты не сказал, что воспитывался в семье из большого города, решила, что ты выходец из спецназа. Стоит ли говорить, что любой бы отчаялся и опустил руки в твоём положении? А ты находишься в постоянном движении, что-то читаешь, изучаешь, предполагаешь, умудряешься присматривать ещё и за мной. Уверена, добился бы невероятных высот в привычном нам мире. Даже не знаю, как тебя охарактеризовать… Да ты просто… непостижимый! И вот только не говори, что этого не знал, чёртов супермен.       Фыркнув, я отвернула голову, смущённая своим откровением. — Ты тоже… необычная, — пробормотал он неловко себе под нос через некоторое время. «Я тебя расписала в эпитетах, достойных Моны Лизы, а ты посчитал, что краткость — сестра таланта, и обозвал меня… необычной, » — немного разочарованно подумала я. — «Хоть бы подобрал к прилагательному существительное, например, необычная красотка, необычный самородок, необычная детка-конфетка… Хотя произнеси он последнее, я бы шлёпнулась в обморок от шока…»       Тем не менее я не поняла, в какой момент мои губы расчертила улыбка, ведь услышать от этого сухаря что-то, похожее на, хоть и сомнительный, но комплимент, было сравнимо с появлением солнечного затмения, падением метеорита или обнаружением своего имени в списке победителей лотереи. Если коротко — то быть свидетелем вполне возможно, но вероятнее всего в первый и последний раз, от того и больше ценят эти мгновенья.       Так мы и гуляли, неспешно шагая по улицам и тихо переговариваясь, смотря, как лениво уходит за горизонт красный диск, окрашивая небо в тёплые тона.