Цель вижу

***

— И долго ты собираешься ещё тут торчать?       Я подпрыгнула на месте, ошарашенно смотря на Пятого, сидящего напротив и буравящего меня не самым дружелюбным взглядом. — Ты давно тут сидишь? — осоловело спросила я, оглядываясь. — О, уже утро… Утро… Чёрт, утро! Коэффициент у! Я ошиблась во втором уравнении!       Чертыхнувшись, я яростно перечеркнула два листа, заполненных мелким убористым подчерком, и, взяв новый, начала заново перерешивать расчёты. Когда я добралась до знаменателя, в котором неизвестных переменных было больше, чем звёзд на небе, меня вывел из транса глухой звук удара ладоней по столу. — Да что ты, чёрт подери, творишь?! — яростно выкрикнула я, сбитая с мысли и без того выведенная из себя неудачами на теоретическом фронте. — Спасаю тебя, — невозмутимо ответил он, забирая у меня из-под носа листы с расчётами. — От голодной смерти и зарастания мхом. Ты следишь за сменой дня и ночи? — Разумеется, — рассеянно ответила я, еле успев ухватить нужные бумаги. — И сколько ты не выходишь на улицу? — намекающе спросил он, ухмыльнувшись и выжидательно приподняв брови.       Я неприятно улыбнулась — ненавижу, когда у него появляется это издевательское выражение лица — и активировала способность, чтобы через пару мгновений вскрикнуть и свалиться со стула, прижимая руку к зазвеневшей голове.       Встревоженный голос Пятого раздавался, как из-под толщи воды, а в глазах плясали чёрные мушки, я не видела не зги. Меня потрясли за плечи, как тряпичную куклу, и я что-то рассерженно прошипела, уголком сознания чувствуя первобытный страх и ощущая, как медленно теряю сознание.

***

— Идиотка! — во весь голос закричала я, от переизбытка эмоций взбешённо попрыгав на месте, выкрикивая слова, за которые родители хорошенько промыли бы мне рот с мылом.       Лесная поляна с библиотекой, имитирующей моё сознание, была растревожена и смурна — над всем великолепием, что выстроил мой больной мозг, нависали тучи, которые, сталкиваясь между собой, создали отличное звуковое сопровождение, заглущающее мою нецензурную брань и пугающее меня до дрожи. — Удалить к чертям год жизни — отличная идея, твою мать! — выкрикнула я, смотря в появившееся по моему желанию зеркало. — Ты же знала, дура, точно знала, что это приведёт к конфликтам. Постоянно обращаешься к способности, так откуда же ей брать информацию, кроме твоей бестолковой башки! У тебя нет гугла в голове, Саша, смирись! Способность всегда докапывается до сути, если ты хочешь удалить воспоминания, то надо придумать способ получше, чем перемещать папку в корзину и надеяться на лучшее!       Сверкнувшая молния заставила меня вскрикнуть, и я, оглянувшись на накрытые тёмной тканью книжные шкафы, спешно побежала к компьютеру. — Грузись, прошу тебя, милый, только загрузись! — как мантру шептала я, смотря на окно загрузки, висящее слишком долго.       «Привет, детка!», произнесённое приятным мужским баритоном и поставленное, как музыка для заставки, заставило меня едва ли не разреветься от облегчения. — Спасибо, Боже мой, спасибо! — воскликнула я, поцеловав крестик. — Надо срочно вернуть всё на свои места…       Прошло лишь полтора месяца, но рабочий стол компьютера ломился от обилия папок, в которые я аккуратно копировала информацию из других. Я не могла не признать, какой кладезь мне открылся, ведь в этом месте я могла делать всё, что было душе угодно. Просматривать старые воспоминания, чувствовать то, что чувствовала когда-то, вне зависимости от того, какой анализатор был задействован. Чёрт, я была почти всемогущей! И это чувство сильно затягивало.       Если бы не тот факт, что, находясь здесь, я создаю большую нагрузку на организм и восполняю её с помощью сна в ненормальных количествах, то я бы сидела тут не менее шести часов в день, с любопытством разбирая мои возможности. Потому я малодушно радовалась появлению в моей жизни Пятого, который неизменно подозрительно косился, когда замечал, что мой сон переваливает за все рамки нормы, а потому вынуждал держать в узде мои порывы плюнуть на весь мир и найти утешение у себя в голове.       Когда все удалённые документы были бережно вытащены и поставлены на свои места, я с надеждой оглянулась, но никаких изменений не заметила — тучи всё также угрожающе нависали надо мной. — Да что не так-то?! — возмущённо спросила я.       Зайдя в содержимое файлов, я закричала. — Нет… Нет! Пожалуйста, нет! Господи, прошу, исправь всё это! Прошу тебя, прошу!.. Я буду вести праведную жизнь, никогда не буду сдаваться и отчаиваться, только пожалуйста… Пожалуйста!..       Из глаз полились слёзы, и я заревела, размазывая слёзы и давя всхлипы. Небо вторило мне — покапал маленький дождь, который вскоре перерос в ливень.       Пустые файлы не давали никакой надежды — абсолютно белые страницы резали глаз и мою надежду вернуть воспоминания и адекватность. — Я н-не хотела навсегда… Н-не х-хотела, правда!       Но всё имеет свой конец, моя истерика вскоре нашла свой, и я ещё долго сидела, гипнотизируя пустые листы, не имея не малейшего понятия, как я буду это исправлять. Рука тяжело опустилась на мышку, и я, чувствуя, как приятно охлаждают струи дождя, навела её на текст и озадаченно нахмурилась.       Выделив абзац, я сменила цвет шрифта с белого на чёрный и подумала, какая я всё-таки дура. — Идиотка… — улыбнулась я.

***

      Просыпалась я медленно и тяжело, будто бы пыталась разбить руками толстый лёд, но мне это удалось, и я открыла глаза, которые сразу же приобрели необъятные размеры, когда я увидела нечёткий размытый силуэт. — А это ты, Долорес, — весело прохрипела я, когда зрение чуть прояснилось. — Не могла бы ты принести водички? Нет? Чему тебя только учит Пятый, никакого воспитания!       Я хотела рассмеяться, но вместо смеха вырвалось карканье старой вороны. Повернув голову в другую сторону, я с облегчением вздохнула и с трудом приподняла руку, чтобы достать бутылку воды. Я начала жадно пить, дымка в голове постепенно развеивалась, но остановиться вовремя не получилось, и одеяло было вынуждено принять водяной удар на себя. — А где футболка? И бельё?.. — растерянно оглядела себя я. — Пятый!       Мысленно формулируя претензии, которые я ему предъявлю, я замоталась в плед и обулась в ботинки Пятого, так как своих вокруг не наблюдала.       Я оценивающе оглядела помещение — похоже, что эта комната являлась чьим-то подвалом, что доказывала повышенная влажность, бетонные голые стены и лестница, ведущая к люку. Особый вопрос вызывали пустые бутылки, валяющие рядом с местом моего пробуждения, а также осколки стекла у стены, как будто Пятый решил, что столь экстравагантный способ побудки, как битьё пустых бутылок, не только сработает, но и излечит все мои раны. — Не знаю, как на счёт ран физический, но раны душевные спасает содержимое бутылки, а не упаковка, — фыркнула я, поднимая одну бутыль. — Вино тысяча девятьсот девяносто шестого… Вот козёл! Как он смел пить без меня!       Я со всей силы швырнула бутыль, которая со звоном раскололась на тысячу частей. — Беру слова обратно. Раны душевные лечит и упаковка, — задумчиво произнесла я, беря в руки вторую.       После уничтожения четвёртой бутылки я решила, что на сегодня мне достаточно релакса, и огляделась в поисках одежды, в которой удобно выходить на улицу и словесно унижать всяких чудаков с порядковыми номерами.       Потёртые штаны лежали на стуле, посмотрев на которые можно было легко убедиться, что они принадлежат мужчине из-за дырок, общей потёртости и истинно мужского дизайна. Но выбор был невелик — либо штаны, либо тога из пледа, и я со вздохом натянула их на себя. С рубашкой же возникли проблемы — единственная находящаяся здесь пахла так, будто бы её облюбовал дикий скунс, и надевать её я не стала бы не за какие коврижки. — Может, стоит и порадовать человека, прогулявшись по улице топлес? — сказала я, зажав нос и держа на одном пальце этот ужас.       Вдруг моё внимание привлёк нож, на котором блестела засохшая кровь, я с трудом выдернула его за рукоять и внимательно осмотрела. Лезвие было заточено на «отлично», и я, предполагая, что именно этим ножом Пятый освежевывает животных, направилась к импровизированной постели, но споткнулась, перевернула таз с водой и тряпками и криком дала понять всем желающим, что теряю равновесие. По закону подлости я приземлилась максимально неаккуратно и неудачно — прямо на излюбленный манекен Пятого, воткнув чёртов нож прямо в пластиковый лоб. — Твою мать… — протянула я, когда осознала масштаб катастрофы, в центре которой вскоре окажусь.       Этот манекен, который Пятый ласково и нежно называл «Долорес», значил для него так много, что он даже возил его с собой в каталке, не желая и слышать моих причитаний о том, что его место могли занять более ценные и нужные ресурсы. Он даже разговаривал с ним, когда считал, что я не слышу (а потом, поняв, что я никуда не денусь, осмелел и перестал скрывать), и, когда между нами возникали споры или недопонимания, демонстративно ходил вместе с ним, видимо, считая, что тем самым устраивает мне бойкот, и что я быстрее «расколюсь» и извинюсь, увидев, как хорошо великолепному Пятому без меня.       Этот кукольный маскарад жутко бесил, но я стойко терпела, твердя и умоляя себя понять мужчину, прожившего в одиночестве семь лет. Быть образцом понимания и терпения выходило не всегда, и я, и до этого бывшая не самым общительным человеком, теперь и вовсе могла не чувствовать разумную грань и, когда поняла, что все его угрозы по большей части ими и остаются, окончательно осмелела, устраивая порой настоящие концерты, в которых фигурировали и упрёки, и жалобы, и драматичное закатывание глаз. Ну и, конечно, гвоздь программы — эффектное хлопанье дверью, если в помещении она есть.       Одним словом, я отдавала себе отчёт, какой дурой порой себя выставляю, что я не в состоянии дать человеку поддержку, которую он заслуживает. Однажды я даже забыла, что встретила Пятого, и с искренним удивлением буравила его взглядом, оторвавшись от расчётов, пока мой мозг «подгружал» воспоминания. Потому манекен Долорес был для меня спасением — пока он игрался в куклы и занимался самообманом, — или чем он там обычно занимается? — я посвящала своё время себе и работе, зная, что мой «антистресс» в полном — или относительном — порядке.       Конечно, Пятый порой врывался ко мне в лабораторию, переворачивал всё вверх дном с какими-то дурацкими предлогами, но перспектива сойти с ума и затеряться в чертогах разума была страшней, так что я почти не злилась и иногда могла даже не острить. Всё это помогало нам держать дистанцию, и это было прекрасно, ведь я не хотела появления ещё одного «якоря», который будет на меня давить и которого так просто не сотрёшь из головы.       И всё его — а значит, и моё — душевное спокойствие обеспечивал этот пластиковый манекен с проститутским именем «Долорес», которого трепетно оберегал от любого чиха Пятый и который прямо сейчас лежал передо мной с громадным ножом во лбу!       Я медленно встала с манекена, опасаясь совершать резкие движения, и в испуге оглянулась, как будто Пятый вот-вот возникнет за моей спиной с бензопилой или топором в духе старых добрых фильмов ужасов. — Что делать? — по-детски вслух спросила я, будто сейчас раздастся глас божий и мне явиться подробная инструкция с названием «Что делать, если ты — неловкая дура?».       Инструкция не появлялась, и глас не раздавался, и я почувствовала, как к горлу подкатывает паника. — Чёрт… Чёрт, чёрт, чёрт! — зачастила я, бешено оглядываясь. — Может… Может, дырка не такая уж большая? Замазать её чем-то, а он и не заметит!       Схватившись за нож, я прижала манекен коленом к полу и со всей силы потянула рукоятку вверх. Она не поддавалась, потому я, наступив на грудь манекена обеими ногами, с кряхтением воспользовалась всей своей силой сушеного Геракла и, не обратив должного внимания на треск, с криком упала на спину.       Обрадованно посмотрев на рукоятку, я едва не закричала — в руке с ножом была целая голова, которая, казалось, сейчас осуждающе на меня смотрела. — Долорес, прости, — нервно икнула я, думая, что теперь точно всё — надо собирать вещички и уматывать из этого городка.       Я в панике оглянулась, думая, что надо накинуть плед на плечи и бежать. — Вот чёрт! — воскликнула я, увидев, что плед, упавший с плеч, лежит в грязной воде, которую я расплескала, споткнувшись о таз.       В голове возникла мысль, что раз терять нечего… И я медленно обернулась на туловище манекена, на котором была надета розовая блузка с вкраплением пайеток. Думала я недолго. — Чувствую себя грязным мародёром, — хихикнула нервно я, поправляя воротник.       Взяв пыльный мешок и положив в него всё, что осталось от манекена, я закинула его на плечо и поднялась по лестнице на улицу, молясь, чтобы Пятый не решил вернуться в этот момент. Удача повернулась ко мне передом, и улица была пуста, и я, добежав до соседнего дома, скинула в угол мешок и, не обращая внимания на головную боль и плывущие круги перед глазами, направила все силы на способность, лишь бы найти место с хоть одним таким же манекеном.       «Fashionable lady», как назло, находился буквально в другом городе, путь в которой займёт времени столько, сколько я пройти была не готова с самочувствием умирающего лебедя. Но жизнь в мире и согласии требовала жертв, и мне ничего не оставалось, кроме как их предоставить. — Скажу, что взяла Долорес прогуляться и хлопнулась в обморок… Поверит? А я бы поверила?.. Чёрт, да что-нибудь придумаю!       С по истине русским неиссякаемым оптимизмом, а также с кружащейся головой и дрожащими от слабости ногами я пошла на поиски чёртового манекена, рассчитывая маршрут, на котором вероятность попасться на глаза Пятому с его дурацкой суперспособностью стремится к нулю. — Вставать между влюблёнными сердцами всегда чревато… А я ещё слишком молода, чтобы умирать!