Winter bear

Прохладное утро стучится в окно, Солнце сквозь ткань больно слепит. Раскрывая шторы и смотря сквозь стекло, Холодная зима напомнила ему его. В какой-то степени было хорошей идеей мирно посидеть с Чимином за кружечкой чая и горячего рамена. Чонгук лишь отвечал на вопросы и только одним словом, сам не начинал говорить, все время говорил Чимин. Он хоть и улыбался, но за его улыбкой была сокрыта грусть и боль, Чонгук это видел ясно и четко. Чимин хорошо скрывал, но Чонгук был внимательнее. Они оба отвлеклись на немного от своих навязчивых мыслей, обсуждали что угодно, но не свои переживания. Казалось бы, они лучшие друзья, а друзья друг другу все рассказывают, но то, что их тревожило этого они решили не раскрывать. Тем более один из них даже не знал, почему у него такое состояние. Чимин тогда сидел еще долго у Чонгука, а потом решил пойти домой, потому что было уже поздно. Он хотел остаться у Чона, чтобы ему не было одиноко, а самому Чимину было бы легче при мысли о том, что с другом все в порядке, но Чонгук настаивал на том, чтобы тот пошел домой, так Чимин и ушел. На следующий день Чимин еще смог прийти, а потом стал приходить реже. По большей части из-за учебы. Чонгук не расстраивался и не обижался на Чимина, понимал, что у него есть своя жизнь, помимо Чонгука. Ему даже было легче, когда никто к нему не приходил. Самобичевание, конечно, плохая штука, но для Чонгука это было единственное, что отвлекало его от странных мыслей. Последующие несколько дней Чонгук ходил понурой. Он и до этого радостью не святился, а сейчас только хуже стало. Чимину было больно смотреть на Чонгука в университете, а еще больнее ему было при осознании того, что он никак не может ему помочь. Любую помощь извне Чонгук всячески отвергал, а другие студенты не обращали на него внимание. Чимин был занят, правда, занят. И за это ему было стыдно. Он хотел попросить Чонгука пожить какое-то время у себя, если в свою квартиру он не пускает, но тот и на это предложение отказался. Словами ему не помочь, а присутствия теперь он не замечает. Все делает на автомате, по привычке: ходит по аудиториям и приходит домой. Чимин, глядя на Чонгука на парах, думал, что может творится в его голове. Передумал все самые страшные сценарии, но одно он исключил. Ничего. В его голове ничего не было, Чонгук ни о чем не думал. Он ничего не чувствовал. Это как с пустым стаканом. В нем пусто, а вода все не льется. Простое и глупое опустошение. Боль — самое страшное, что можно чувствовать? Неужели? Самое страшное не чувствовать боль, а не чувствовать совсем. Из тебя словно вырвали душу и теперь внутри одна пустота, которая жаждет наполнения. Чонгук иногда неразумно проводил параллели с собой и тем парнем. Теперь они одинаково пустышки. Все меньше становилось в жизни Чонгука вещей, которые его радовали. С ноутбуком та же история. Часами смотрит на блокировку экрана, а точнее на фотографию. Все та же фотография в черно-белых тонах. На фоне его жизни, эта фотография казалось насыщенней. Домашних животных у него не было, даже если бы были, то и к ним у него пропал бы интерес. Остаются люди. Которых он не замечает. Чимин не скрывает, ему тяжело, что его лучший друг в нем теперь видит призрака, но еще больнее, когда Чонгук поворачивается к нему, а на его лице сплошное отчаяние, как будто он телом здесь, но мыслями в другом мире. Чимин отбросил все попытки помочь другу: тот постоянно отказывался. Пак решил за ним наблюдать со стороны. Плюсом было то, что их дома находились недалеко друг от друга, так что большую половину пути Чимин шел сзади и провожал Чонгука незаметно для него самого. Где-то была такая цитата: «все живое в природе жаждет наполнения». А если ты мертв изнутри? Если все то, что ты любил вдруг становится ненавистным или вообще незамеченным. Что-то внутри души кричит, издает жалостный вопль, но и его Чонгук стал игнорировать. Это выла сама душа. Ей было больно, слишком долгое время она не питалась радостными эмоциями. Вот только Чонгук ни радостные, даже негативные в себя вобрать не может. Описать трудно, что значит не чувствовать вовсе. Если на простом примере, то это как с желудком. Долго не будешь класть в него еду, как следствие, он взвоет. Также с душой Чонгука. Только ее голод он перестал ощущать, поэтому ходит, словно кукла. Бездушная, пустая, приближенная к смерти, кукла. Не бывало у Чонгука большей рассеянности, чем сейчас. Вечер темный, воздух холодный, тучи над головой непроглядные и ни одной снежинки. Людей вокруг тоже нет. Ни единого звука. Возможно, поэтому Чонгук расслабился и не прислушивался ни к чему, не приглядывался. Нет, расслабиться он не мог. Похоже на сильное отчаяние или на то, будто он кричал очень долго и протяжно, что сейчас у него не было никаких сил, чтобы как-то функционировать среди окружающего мира. Снег трескается под ногами, нарушая долгую тишину на улице. Следы все заметены, словно не проходила тут еще нога человека. Чонгук остановился. Он смотрел себе в ноги и медленно осознавал, что забылся. Вспоминал, как его звал Чимин, а он никак не реагировал. Отключился на время. Это состояние похоже на сон, только ты спишь с открытыми глазами и можешь двигаться, можешь смотреть, только думать не получается. Чонгук по привычке брел к себе домой, но почему-то он остановился именно здесь, а не прямо перед дверью квартиры или чуть дальше. Именно перед входом в этот отгороженный маленький парк, который парком трудно назвать. Дерево все такое же пушистое и одинокое. Фонарь светил неустанно, даже свет не потускнел. Яркий желтый свет слепил Чонгуку глаза, когда тот повернул голову влево, чтобы посмотреть на дерево. Чонгук сам себя обманывает. Вовсе не дерево его интересовало, а незнакомец. Которого не было. — Сегодня его нет? — вслух произнес вопрос Чонгук, словно кто-то ответит ему. То место, на котором стоял обычно парень, пустовало без него. Следов не было и снег не шел, наверное, он не приходил сегодня. У Чонгука будто включились эмоции. Ему одновременно стало легко и грустно. Чонгук думал, что парень нашел то, чего ждал, стоя здесь каждый вечер под деревом, но и грустно ему было. Больше его Чонгук никогда не увидит. В такое время незнакомец стоял под деревом, даже раньше бывало, а сейчас его нет. Чонгук давно не заходил туда, потому медленно ступал по земле к дереву, будто в первый раз. Все время ему было интересно, может парень на дереве видел что-то, поэтому приходил каждый день, хоть это и глупо, но Чонгук устал придумывать причины, потому подошел к дереву почти вплотную к толстому стволу и возвел голову вверх. Снежинки иногда сыпались с веток дерева, гонимые легким ветром, а на фоне веток было темное небо, полностью затянутое тучами. Тучи были холодными и тяжелыми, при одном взгляде на них на душу что-то давило, а сердце словно рука сжимала в ладони очень крепко. Вдруг пошел белоснежный снег. Он хлопьями падал на землю, ложась на старое пушистое одеяло, покрывшее все вокруг. Снежинки быстро падали одна за другой и с каждой секундой их становилось все больше. Чонгук вытянул руку вперед, чтобы словить одну. Холодный воздух заметно морозил руку без перчатки и рука мгновенно ощутила мороз. Одна снежинка все же упала на раскрытую ладонь Чонгука, но быстро растаяла, а на ее месте образовалась капля воды. Парень посмотрел на свою руку, притягивая ее к себе, но вместо капли воды увидел совершенно иное. — Кровь? — Чонгук удивленно смотрел на свою ладонь, не понимая, откуда могла появится кровь на его руке. Чонгук непонимающе смотрел на свою ладонь, словно на чужую. Пытался в голове предположить, что это может быть, кроме крови. Пытался отвлечься от мыслей и выдумать нечто красного цвета. Что-то другое, краска, например. Как же сложно думать в панике, а тем более отвлечься и выдумать иное. Чонгук уже надумал себе в голове, что на дереве может быть чей-то труп. Но почему тогда Чонгук его сразу не заметил? И такой вариант предполагать нелогично. Кровь оказалась на его ладони, когда он словил снежинку, потому снова поднял голову вверх. Лучше бы он этого не делал. Все снежинки, как в каком-то кошмаре, окрасились в красный и медленно падали на землю. Теперь не белоснежной она становилась вокруг, а красной, будто засохли большие лужи крови. Только бы не человеческой. У Чонгука все мысли в голове сразу исчезли, стоило ему увидеть вокруг себя красный снег. Не может такого быть, думал Чонгук, не может быть такого, чтобы падал кровавый снег, не может быть такого, чтобы вокруг все окрашивалось в красный. Безумие, настоящие безумие. Паника охватывала Чонгука. Сначала его голову, а потом и все тело, что он не мог сдвинуться с места, будто приковали его к этому месту крепкими и толстыми цепями, а голову крепко держат руками. Но вдруг на фоне чонгуковых мыслей послышались чьи-то шаги по снегу. Они были твердыми, что снег проваливался тяжело под ними, жалобно скрепя. Сердце у Чонгука замерло, мысли переключились. Он думал, нет, он надеялся, что кровь ему показалась, а сзади человек подходит к нему. Его совсем не пугает, что человек может быть не с добрыми намерениями, Чонгуку лишь бы увидеть кого-нибудь сейчас и оглянуться вокруг, заметить, что снег до сих пор белый, а снежинки не красные. Чонгук обернулся, с теплой надеждой в сердце, что хранилось там давно, но вовсе не человек приближался к нему. Шок застыл на лице Чонгука и все его чувство мигом оживились, сердце забилось, а надежда на нечто лучшее обрушилась под ноги острыми осколками. Парень медленно ступал назад к дереву, рукой за своей спиной нащупывая, где будет его тупик. Либо включился инстинкт самосохранения, а либо он в эту минуту исчез, но бежать Чонгук не мог. Он боялся посмотреть куда-то в сторону, потому что вдруг этот белый медведь нападет внезапно. Они не славятся поеданием людей, но когда Чонгуку думать и вспоминать об этом, если прямо перед его носом стоит живой большой медведь и прижимает его медленно к стволу дерева. Снежинки вокруг тихо опадали, красным одеялом ложась на землю. Вокруг очень тихо, ни души, лишь прерывистое дыхание Чонгука слышно, а в его ушах отбивался каждый удар его испуганного сердца, что вот-вот грозилось разорваться от страха. Медведь ступал тяжко и сильно, наступая на следы Чонгука, перекрывая их своими, в несколько раз больше, следами. Чонгук пятился назад, его рука судорожно пыталась ухватиться за что-то за спиной, но четно. Белый снег перекрывали кровавые снежинки, но еще и кровь из раны, которая кровоточила на теле медведя. Ее словно нанесли недавно, может быть, секундой ранее. Крови было много, она была алая и пугающая, но больше пугал Чонгука взгляд медведя. Он казался знакомым и не читалось у него, что тот хочет убить человека напротив. Рана была сделана от ножа: длинная полоса расположилась в левой части груди, прямо возле сердца, из нее стекали капли на землю, одна за другой, но рана была глубокой и, вроде, нож не просто воткнули в сердце, а провели им по плоти. Чонгука удивило то, что медведь еще стоит на ногах, не то чтобы идти. Ножа в ране не было, полоса кровоточила и сжирало болью медведя изнутри. Чонгук дошел до самого ствола дерева и уткнулся спиной в него. Идти больше некуда было, бежать он не мог: ноги ватные и не слушаются. Чонгук сполз по стволу дерева вниз на землю — ноги отказали окончательно, — и смотрит прямо в глаза медведя. Они наполнились слезами и одна слеза стала стекать из глаза вниз, падая за кровью на землю, впитываясь мгновенно в снег. Чонгуку грудь сдавило от желания заплакать, закричать, завопить, но сам он не понимает почему. И почему ему стало так жалко медведя, что даже наплевал на свою жизнь, словно забыл про нее, а в голове металось куча вопросов. Это Чонгука сводило с ума, он себя в руки взять не может, по крупицам медленно разваливается. Чонгук утонул в этих глазах. Настолько они были знакомыми даже не самому Чонгуку, а его собственным глазам. Они вспомнили, как любили растворяться в этом взгляде, в этом голубом океане, в таком холодном и ледяном, но в таком родном. Как нравилось Чонгуку заставлять зрачки в них расширяться, а потом читать в этих глазах прямым текстом, как эти самые глаза любят Чонгука. Медведь подошел вплотную к парню, перекрыл все выходы на свободу, а Чонгук не сопротивляется, уже сдался. Он пристально смотрел на медведя, смотрел ему в глаза, будто в глаза самой смерти, хотя, возможно, так оно и есть. Но мгновенно на его глазах, не успел Чонгук моргнуть, медведь превратился в человека. Он превратился в парня, в того самого парня, который стоял здесь постоянно, в того самого в пальто и с длинным шарфом, в того самого, за котором наблюдал Чонгук. В того самого, в которого Чонгук влюбился. Такой обширный спектр эмоций за последнее время очень не привычный для Чонгука, а главное, что все это было на фоне страха и ужаса. Из большого белого медведя с раной на сердце превратился в незнакомца с красивыми бездонно-голубыми глазами, в которых цвета становились темнее и показывали ритм бьющегося сердца. Его глаза на этот раз не были холодными. Парень смотрел влюбленно и пристально, не отрывал взгляда от Чонгука, любовался им. Но та рана. Она никуда не исчезла, все так же истекает кровью, прямо на сердце, такая глубокая и такая жгучая, по его глазам видно, как же ему больно. Но только сейчас в его глазах появилась жизнь, только когда ему сделали больно, ему стало теплее внутри. Он впервые ощутил себя живым, когда его убили. Руки все в крови, лицо тоже, горячие капли капают на снег, касаются рук Чонгука, марая их в красном цвете. Его кровь такая горячая, обжигает на холодной улице. Глаза были темно-голубыми, как обычно, но в них разливалось тепло и радость, ледники в них растаяли и опали на дно океана. В его глазах теперь бурлила любовь. Незнакомец смотрел взволнованно на Чонгука — его первая эмоция за те дни, что видел его Чон. Но не та, которую желал он видеть в его глазах. Слезы все стекали по горячим и румяным щекам, они смешивались на лице с кровью, а сердце отбивало последние удары его жизни. Парень опустился на колени перед Чонгуком, тот не шевелиться, смотрит прямо в глаза, внутри его один страх, тело отказывается двигаться, а разум полностью подавлен. Его сердце само скоро остановится. Незнакомец приблизился к Чонгуку, взял в свои окровавленные и впервые теплые руки его лицо и наклонился вперед, прямо к уху Чонгука. Как же ему хотелось это сделать, очень давно жил мечтой лишь об этом, просто взять в руки лицо любимого человека, но ему в несколько раз больнее видеть на его лице испуг. Он не узнал. — Я — это ты, — произнес незнакомец в ухо Чонгука тихим голосом. Жар его дыхание опалил ухо парня, сердце остановилось на миг, стоило услышать эти слова, а голос… Почему он такой до дрожи знакомый? До боли знакомый. Почему сразу стало так больно, стоило только ему услышать эти три слова? Почему стало еще больнее от раны на его теле?

***

Чонгук в ужасе раскрыл глаза, сразу вцепившись в точку на потолке. Он проснулся в холодном поту, дышал слишком часто, лихорадочно пытался вобрать воздух в легкие, которого так не достает, а все тело будто парализовано от страха. Он встал с кровати и быстро сел, дыша глубоко и часто, схватившись за ткань футболки и сильно сжимая ее в кулаке возле сердца. Смотрит в пространство, не концентрируется на предметах, даже не пытается голову поднять, а перебирает в голове воспоминания о своем недавнем сне. Сон. Это был всего лишь сон, но такой реалистичный. Только Чонгук не помнит, как оказался в кровати и как уснул. Лишь помнит, как шел домой и, посмотрев на место возле дерева, не обнаружил там незнакомца. Но почему ему приснился этот парень? Что значит его «я — это ты»? Почему Чонгук не помнит, как пришел домой, расправил кровать и лег спать? Такие резкие, а главное сильные провалы в памяти у Чонгука случились впервые. Ему было страшно, но больше не за себя. С него падали капельки пота: со лба стекали по лицу и капали на одеяло, впитываясь в ткань. Сердце громко стучало в ушах, не давая сосредоточиться на мыслях. Воспоминания приходят не сразу, но вспомнить Чонгук смог лишь сон. За окном была глубокая ночь. Звезд на небе не было, небо темное, шел снег хлопьями и фонарь светил рядом с окном квартиры. Чонгук почти восстановил дыхание, сердце немного успокоилось и мысли встали на место. Он посмотрел в незакрытое окно, сосредоточил свое внимание на снеге, падающим с небес. Даже не думая о своем решении, Чонгук откинул от себя одеяло, встал с кровати, взял одежду, рядом лежащую с кроватью, и по пути к выходу натягивал на себя джинсы и кофту. На выходе из квартиры схватился за куртку и побежал вниз по лестнице, натягивая на себя куртку. Времени нельзя терять, потому не стал ждать лифт. Чонгук не помнит, запер ли он квартиру и вообще взял ли с собой ключи, для него это не важно. Важен для него стал незнакомец. С каких пор Чонгук так заинтересовался незнакомым для него парнем и почему он стал ему снится, над этим Чонгук не думал, пока бежал к тому дереву. А бежал он быстро, задыхаясь, с каждым шагом его ноги становились тяжелее. Волосы на голове замерзали от холода, теплый воздух из его рта выходил в виде облачка. Его пот заледенел на лице, больше не скатывается по коже, сердце сильно стучит, а его дыхание было слишком громким на фоне этой тишины, рушимой его шагами по снегу. На улице никого нет и шел снег точно также, как во сне Чонгука. Он боится, и, впервые в жизни, молится. Темная ночь впитывала в себя весь поток мыслей Чонгука, но не так много было мыслей в его голове, в них был только тот парень. Если бы он знал его имя. На том месте его не оказалось, даже следов нет. Поблизости нет людей, да и вдалеке тоже. Света в окнах домов тоже нет: все спят глубоким сном, кроме Чонгука. Дерево стояло на том же месте, фонарь стоял все там же и светил так же, ничего не поменялось. Чонгук запыхался и согнулся, оперившись руками о колени и глубоко вдыхая холодный воздух. Кашель вырывался наружу, Чонгук его не сдерживал. Глаза слезились, а сердце билось, но Чонгуку было наплевать, он думал только о парне. Чонгук выпрямился, все также тяжело дышал, и вглядывался в то место, где обычно стоял незнакомец. Он тяжко ступал на ватных ногах, которые вот-вот и могли повалить уставшее и слабое тело на землю. Недостаток сна дает о себе знать, а вперемешку с тревожностью — какой-то ад. Чонгук пытался не падать, держался крепко, думал не о своем теле, смотрел только вперед. Он подошел к тому месту под деревом, встал точно на то же место, где стоял тот парень, и поднял голову вверх, смотря на небо и на снежинки, падающие с темного полотна. Чонгук не знает, зачем он сюда прибежал, что пытался себе доказать, он молча смотрит вверх и мысленно надеется, чтобы снежинки вновь не превратились в кровь. — Чонгук? — послышался знакомый голос за спиной. Шагов не слышно, только чужое тихое дыхание. Чонгук обернулся назад и увидел в нескольких метрах Чимина. Он смотрел взволнованно на друга, а пухлые губы дрожали то ли от холода, то ли от волнения. — Что ты здесь делаешь? — Чимин сомкнул губы, сжал их крепко, покусывал нижнюю губу, а глазами бродил по округе. — Опять… — Чимин? — Чонгук не понимает, что его друг забыл в такое время позднее время на улице. И вспомнить не может, говорил ли что-то ему друг о своих планах на оставшийся день. — В смысле «опять»? — Чонгук нахмурил брови, его голос становился с каждым словом тише, он правда не понимает, что имел ввиду Чимин. — Ты снова ничего не помнишь? — продолжает Чимин завалить непонятными вопросами, которые Чонгук не понимает, не то, что знает ответ на них. Чимин сдвинулся с места и медленно начал подходить к Чонгуку, а в его глазах читалось беспокойство перемешанное с болью. Чонгук помотал головой на вопрос Чимина. Он отрицает, но скорее не сам вопрос, а всю ситуацию. — Что я должен помнить? — Чонгука охватывает злость, непонятно откуда взявшиеся. Ему не нравится тон, в котором говорит Чимин и его странные вопросы тоже. — Он сюда не придет, — грустно сказал Чимин, а потом остановился, посмотрел в сторону и зажмурил глаза, всем телом напрягаясь. Не может он это говорить, при этом смотря в лицо Чонгука, в глазах которого вот-вот треснет стекло и станет все только хуже, а сам Чонгук уйдет куда-то в небытие и Чимин не знает, вытащит ли он его на этот раз. Не может снова произнести это вслух. Слишком больно, — больше не придет. — Что? — Чонгук не может поверить своим ушам, думает, что и сейчас он видит сон. Не может Чимин знать того парня, не может. — О чем ты? Ты его знаешь? Кто он? — не унимается Чонгук, атакует вопросами и почти кричит, не может сдержаться. — Чонгук, у тебя снова амнезия, — мягко говорит Чимин, почти шепотом. Он посмотрел на Чонгука жалобным взглядом, из глаз почти льются слезы, до последнего Чимин их сдерживает. Ему больно смотреть на такого Чонгука, особенно, когда он один все помнит. Ему тяжело держать это в себе и нести одному такой тяжелый груз. — Амнезия? — Чонгук вскинул бровями от удивления. Ему кажется, что Чимин здесь бредит, а не он. — У меня? — из губ Чонгука вырвался нервный смешок, а к глазам поступают слезы, но он сам не понимает почему ему хочется плакать. Внутри все сжимается и с каждым предложением Чимина все сильнее. Тело резко реагирует на слова Чимина, видимо, не хочет слушать это. Снова. — Да, у тебя, — Чимин кивнул головой и сделал шаг вперед к Чонгуку, потом другой и протягивает руку к нему. Рука у него холодная, сосуды сжались от низкой температуры, его руке больно, но эта боль такая ничтожная по сравнению с той, что таит в себе Чимин уже долгое время. — Чонгук, пошли домой, — Чимин умоляет, из глаз уже полились слезы, дорожками струятся по его холодным щекам, обжигают ледяную кожу своим жаром. Он протянул руку к Чонгуку в надежде, что Чонгук возьмет его за руку, но Чон даже не смотрит на раскрытую ладонь друга. — Я тебе о нем рассказывал? — спросил Чонгук тихим голосом, смотря в покрасневшие глаза Чимина. Пытается найти там ответ, но бессмысленно. — Чонгук... — шепотом зовет Чимин, а руку не убирает. — Говори! — крикнул Чонгук. Его глаза стали грозными, неузнаваемыми, но даже такие глаза не способны сдержать слез, если они исходят от сильной душевной боли. Чонгук, наверное, впервые накричал на Чимина за время их дружбы. Чимин удивился, даже дрогнул слегка и опустил руку, снова отводя глаза в сторону, а руку крепко сжал в кулак. — Тэхен, — произнес Чимин тихим голосом, а слезы уже не сдерживает. При одном его имени хочется разрыдаться и вопить, не жалея голоса. Чонгук замер с приоткрытым ртом, из которого медленно выходил теплый воздух, образуя на холоде дымку. Нижняя губа подрагивала, а слезы капали на снег. — Его имя — Тэхен. Он твой парень. Точнее, — Чимин сильно прикусил нижнюю губу, жмуря глаза, чтобы больше не лились эти чертовы слезы. Какой смысл лить их сейчас, когда прошло столько времени, — был им. — В каком смысле «был»? — Чонгук отступил на один шаг от Чимина, не веря его словам, но воспоминания медленно подкрадывались к нему. И пережитые страдания вместе с ними. — Он умер, — Чимин повысил голос от нахлынувших его воспоминаний. Ужасно ему было произносить это словосочетание, тем более по отношению к его бывшему другу. — Ты его убил в приступе гнева. После этого у тебя стали появляться провалы в памяти, — Чимин оглядел местность вокруг них, губы его дрожали, глаза были мокрыми, щеки солеными. Ему морально тяжело было рассказывать это Чонгуку уже который раз, — и ты каждый день приходил сюда, потому что это было ваше любимое место, — Чимин посмотрел в глаза Чонгука: у того они медленно наполнялись страданием. Слезы стекали по лицу, он не двигался, а дыхание было тяжелое и не частое. — Ты называл его зимним мишкой, потому что он родился зимой, а когда спал, то был похож на маленького мишку, — Чимин вобрал в себя воздух через нос и выдохнул, прикрыв глаза. Тяжело ему, очень тяжело. — Вы говорили, что вы одно целое. Что «я — это ты», — процитировал Чимин дрогнувшим голосом, а после всхлипнул. Он закрыл рот ладонью, чтобы не закричать и отвел глаза в сторону. Чонгук впал в шок. Он ничего не говорил, молчал и бродил взглядом по всему подряд, пытаясь сконцентрироваться на чем-то одном, но не получалось. Земля уходила из-под ног, ноги больше не могли держать на себе тело, они мгновенно стали ватными и слабыми. Чонгук отшатнулся назад и свалился с ног на землю возле дерева, ударяясь спиной о его ствол. Чимин, быстро среагировав, бросил сумку с плеча в сторону, и в испуге подбежал к Чонгуку, присев прямо перед ним. Он смотрел на его каменное лицо, Чонгук смотрел куда-то мимо Чимина, а на его вопросы «что с тобой? все в порядке?» Чонгук никак не реагировал. Голос друга уходил все дальше и дальше от его ушей, вскоре он перестал слышать его, а реальность ушла совсем, возвращая его в те болезненные воспоминания, которые Чонгук жаждал забыть всем сердцем.