Mein liebes fräulein

«Дорогой друг!       Пишу тебе и вижу, как ты закидываешь ногу на ногу, сидя на своём неизменном кресле, и как поправляешь золотые очки, чтобы начать чтение сего письма. Не разочарую тебя! Новостей – хоть отбавляй, а сегодняшняя ночь длинна. Начну!       Учёба в коллеже д’Эмери шла своим чередом ровно до того момента, как в него заявился некто Шато-Жермен. С первого взгляда могло показаться, что он заурядный малый, попавший в коллеж единственно по титулу – но не тут-то было. С первого же урока он дал всем знать, что с ним шутки плохи, и что на ногах он стоит так же прочно, как и колосс Родосский – продал Лафрамбуазу гаванские сигары, обменял государственную бумагу на последнее гусиное перо Фуа, даже ухитрился из Мартена вытащить цветные стёкла, всунув тому некий жёлтый флакон, о содержимом которого я и по сей день гадаю. Сокурсники мои стали тщательно утаивать следы сделок, а зачинщику только и отрада. В общем, прибыл наш карфагенянин!, и заметь сюрприз – ни одна преподавательская душа и бровью не повела. Это что за шутки? Пошли мы с Шатильоном выяснять. Вернулись ни с чем, так как ни мсье Делорж, ни мсье Буазель знать не знают, ведать не ведают об этом проходимце ничего, кроме как то, что, дескать, предки его с норманнами воевали. Да кто у вас с норманнами не воевал, скажи на милость?!, нам другое важно: каким образом умудрился он всунуться в этакий коллеж, да ещё и остальных за собой повлечь?! Лафрамбуаз курить начал, Мартен утопленником околачивается на чердаке, Фуа удручён жизнью мирской, а ведь им и шестнадцати нет!       Продолжалось так недели две, и за то время Шато-Жермен стал полноправным лидером всего нашего стада смиренных овец – даже бедный Шатильон, и тот пал жертвой сладкозвучных заманиваний новоприбывшего. И вот, по прошествии этих двух недель, карфагенянин наш бесследно исчез. Ты думаешь, как так? И ничего? Да, именно так оно и было. Мартена вернули с чердака, щёки Фуа порозовели, Шатильон вновь принял позицию непоколебимого стоика; один Лафрамбуаз поначалу клянчил табак у смотрителя, да у того запасы вскорости иссякли, и юнец наш отучился. А у преподавателей как уши воском заложило – как не знали, так и не ведают.       Вот такое приключилось в коллеже, пока ты отдыхаешь в австрийских санаториях. К слову, напиши мне о Дидрихе! Я слышал о недавнем разгроме его соотечественников в Неаполе. Будем наблюдать, или ворвёмся невпопад? Как насчёт просчитанного действия? Жду новостей от тебя.       Продолжу.       На прошлой неделе, ранним утром, когда я религиозно сражался с алгебраическими упражнениями, сидя за секретером, в дверь мою постучали. Я тотчас подумал на Глуар, обещавшую вот уже третий день принести мне новой бумаги; но не тут-то было – открыв дверь, я обнаружил своего учителя. Это поразило меня – Бьерргаард никогда не заявлялся ко мне собственной персоной, а тут такое наваждение. В трёх словах опишу то, что он имел мне доложить.       Оказывается, несмотря на мой титул барона Хелльвига, он имел надежды на введение меня в мир умственного труда. Иными словами, дабы не запускать и не растрачивать юность и жизнь мою, учитель мой решил открыть предо мной двери высшего света, дабы познакомить с, как он выразился, «людьми достойными и верными своему делу», а именно – с генералом Роденом, доктором Арсено и актуариусом Бружьером. Я покорно повиновался, обещавшись чинно следовать за ним по пятам; но в глубине души я ликовал – вдоволь наслышавшись от коллежских товарищей о прелестях светской жизни, я предвкушал тот момент, когда я вступлю в чью-нибудь гостиную и вкушу, наконец, пряность высшего общества, с его интригами, каверзами, словесными лабиринтами и тайными знаками…       К знаменательному дню был сшит новый сюртук, выглажены манжеты и воротник и починен синий жюстокор, который достался мне от тебя. Я по несколько раз репетировал реплики, я перечитал поэмы Буало и даже упросил Бьерргаарда позволить мне прикрепить цветок к петлице куртки – на что он вначале поглядывал, как на излишество, но с которым вскоре смирился. Скажу пару слов о цветке. Этот белый вариант японской камелии был на удивление симметричен и нежен, словно чашка из китайского фарфора; то не напрасно – названный в честь герцогини де Монпансье, он очаровывал меня не меньше. Жёсткие лепестки долго не увядали, и я надумал было сохранить его, как отменный ботанический экземпляр, но увы – или, быть может, к счастью – к концу вечера я уже расстался с ним навсегда.       С рассеянной острым зимним воздухом нервозностью я поднялся по главной лестнице поместья графини Сен-Клод. Тебе, опытному знатоку светских вечеров, может показаться детским моё тогдашнее волнение – напрасно. Первые впечатления так важны! Именно они направляют нашу мысль об объекте в то русло, которому мы невольно будем следовать всё то время, что находимся в роли изучающего субъекта... не стану докучать тебе картезианскими доводами, мой физик-эмпирист!       Итак, вечер начался. Как же всё-таки шумно у вас, французов! Чей-то смех ласточкой летит над головами танцующих, кто-то разъярённо выкрикивает карточные масти, пока остальные вторят ему раскатистым хохотом, а запах цветов и духов дурманит голову. Карнавал души, друг мой! Никогда ещё не видел я стольких людей, собравшихся вместе… но, впрочем, перейду к главному.       Ближе к девяти часам все вдруг разом стихли. Из-за столпившихся голов я не смог увидеть толком поначалу, что заставило смолкнуть музыку, пока не обратил свой взор на небольшое возвышение посреди залы. О, кого я увидел!       Её имя, как мне шепнул кто-то – Анна Элизабет де Клебер. Это была дочь погибшего лет десять назад Луи де Клебера, и которая воспитывалась теперь у мадам Сен-Клод, по дружбе его с её мужем. Ещё я расслышал, будто бы в тесных кругах её звали Аннелиз. Аннелиз, Аннелиз! Какое чарующее имя, звонкое, словно горный хрусталь! Но ещё прелестней была та, что его носит – стоя на подмостках, она походила на греческую нимфу, взобравшуюся на холм и с детским любопытством разглядывавшую простых смертных, собирающих виноград. Её золотые волосы мерцали в полумраке, а приколотый к ним цветок был так же прекрасен, как и она сама. А когда она взяла в руки лютню и сыграла первые аккорды, я понял, что под страхом смерти обязан буду сегодня же обменяться с ней хотя бы одним-единственным словом.       Всё время, что она играла, я не сводил с неё глаз, и всё тонул в этом сладкозвучии, как в глубокой реке. До чего же хороша была песня, но до чего грустна! Это была баллада о рыцаре, что повстречал прекрасную лесную фею. В порыве любви и страсти они уединились в гроте, и рыцарь заснул – но сон приснился ему несладкий; тысяча принцев и королей, попавших под чары лесной нимфы, предупреждали его об опасностях, что сулит близость с нею, говоря, что и они стали узниками её колдовства. Проснулся рыцарь один, на холодном холме, окружённый тишиной, и даже певчие птицы покинули то место, где некогда он был счастлив… да, друг мой, я запомнил ту песню наизусть, стал поэтичен – но что поделать? Влюблённость моя творит со мною всё, что ей заблагорассудится, а я, как мальчишка, слепо следую за ней, купаясь в её золотых лучах.       Кланяясь, Аннелиз озарила публику самой очаровательной улыбкой, которую мне доводилось когда-либо лицезреть, и вышла в арку, соседствующую с гостиной; я – за ней. Но не тут-то было! Её уже окружила стайка подруг, а вокруг шагал, важный, как дрозд, квартет юных маркизов. Вдруг, представь себе, вижу – и мой Шатильон там же! Атлантических усилий стоило мне не захохотать – вот маскарад! Затянутый стоик! Да на светском вечере! Хотел я было подбежать к нему, да поразить его на месте… но тут я встретил взгляд Аннелиз, и Шатильон тотчас же испарился из моего разума, будто бы и не существовало его вовсе. Она снова улыбнулась, и я хотел верить – нет, я знал – этот знак внимания предназначался мне одному.       Но длился он, к несчастью, недолго – нимфа моя удалилась, оставив маркизов ни с чем. Те поплелись обратно в зал, а что же я? Я решил стоять до конца, и осторожно, почти крадучись, прошёл под аркой, делившую гостиную надвое, мимо весёлой компании во главе с Шатильоном.       Во второй половине было гораздо менее людно – то был, видно, уголок для чтения. И правда – по длине голубоватых стен высились искусно украшенные книжные шкафы из красного дерева, до краёв полные всевозможных произведений. Я застыл в изумлении – сколько знаний хранила в себе эта комната! Сколько редких экземпляров, должно быть, покоилось здесь, ожидающих часа, когда их бережно и с гордостью достанут на свет, дабы присутствующие, точно так же, как и я, восхитились тем раритетом. Я заметил несколько знакомых имён – в том числе Ларошфуко, мадам де Лафайет, Лесажа и нашего с тобой обожаемого Буало. Какой прекрасный вкус, должно быть, был у составителей этой библиотеки! Лучшие труды французских умов, и все – в одном-единственном доме! Но не стану докучать тебе тем, что ты, должно быть, знаешь, как свои пять пальцев.       Аннелиз сидела, склонившись к лицу ещё одной барышни, и что-то с увлечением ей рассказывала. Скрепя сердце, бьющееся, как сумасшедшее, я приблизился к ним и представился, моля Бога о том, чтобы не начать заикаться. К счастью, молитвы мои были услышаны, и Аннелиз – о, Аннелиз! – обратила свои ясные глаза ко мне, улыбаясь так, что я еле устоял на ногах. Я пригласил её на следующую кадриль, на что она, кокетливо обернувшись к подруге, протянула мне свою ладонь, которую я принял, дрожа, как осенний лист. Но глубокий вдох и ощущение прикосновения мягкой кожи на моих загрубевших пальцах вернуло меня на землю, и я провёл её обратно в зал.       О чём мы только не вели разговор, ты подумай только! Она оказалась одной из умнейших барышень, что мне удалось когда-либо встретить. Как оказалось, наш клуб любителей Николя Деспро богат ещё одним членом. Она, как и я, вовсе не чуждалась политики, и втайне поведала мне о том, как тайком читает газеты, которые привозят иногда для гостящих дома герцогов и маркизов. Говоря о недавнем бунте на юге, я заметил в ней нотки ещё такого детского патриотизма, что мне показалось упоительным. Она точно так же мечтает попасть на премьеру «Джованни и роза» де Баньяна, а когда мы заговорили об опере и о недавней постановке «Психеи», я понял, что пути назад уже нет.       Но началась кадриль. Ах, знал бы ты, как чудесно провёл я время, обмениваясь с нею остроумными выпадами! Как прекрасно, когда ведёшь светскую, а между тем и завораживающую беседу с прелестной барышней! Я смеялся от души, помня, однако, о целомудрии, о котором меня не раз упрашивал Бьерргаард. О, Бьерргаард! Как далёк он был от меня, как далеки были вы все, как забыты, когда я слышал плавные переливы виолончели и скрипок вокруг себя, а глазами был прикован к нежному профилю моей нимфы.       Однако пробило полночь, а за ней и час. Я совершенно не заметил, как пролетело столько времени, и как мой учитель стал понемногу звать меня, когда заканчивался – уж не помню, который по счёту – танец с Аннелиз. Услышав своё имя, я опешил, и сердце моё рухнуло вниз. Она заметила моё беспокойство, а осведомившись о причине, опустила глаза и улыбнулась – снова той же обезоруживающей улыбкой. Тогда я и решился на отчаянный шаг: подарить ей что-то в память о себе (только сейчас я понимаю, какая это была дерзость!) и о сегодняшнем вечере; и тут неувядающая японская камелия, приколотая к моей петлице, показалась мне знаком судьбы.              О, Шарль, как же я влюблён!

Твой несчастный друг,

Э. К. Х.»