Авалон на закате

      Весть о смерти Эдмунда в Йорке восприняли по-всякому. Те, кто не был бесконечно занят беспробудным пьянством. Кто-то – в основном местные жители – обрадовались «окончательной победе» Кнута, что значило для них завершение войны и возможность продолжать жить на земле, где многие семьи жили уже поколениями. Кто-то наоборот опечалился, что хорошей битвы и воинских подвигов теперь надо искать в ином месте.       Торкелль, и без того с самого несостоявшегося сражения у леса Дин ходивший мрачнее тучи, теперь скис окончательно и начинал огрызаться по любому поводу и без него вовсе. А когда огрызается Торкелль, даже случайный свидетель рискует оказаться с разгрызенным горлом. Поэтому если он выбирался ходить по Йорку (в основном только когда в пивной, где он обосновывался, заканчивалась вся выпивка), улица, на которую он выходил, мгновенно пустела.       Но большинство викингов в составе войска Кнута начало ещё активнее потирать руки в предвкушении грядущих наград. В конце концов, пришла пора для по-настоящему самого любимого занятия всякого викинга: дележа добычи и уплаты по счетам. И чем больше земли окажется во власти конунга, тем больше её он сможет раздать, тем большему числу людей перепадёт хоть одна занюханная деревенька.       Аскеладда всё это, как ни странно, волновало мало. Он знал, что Кнут о нём не забудет – особенно теперь, когда к нему присоединились послы бриттов, всё ещё находившиеся с войском данов – а в случае, если всё же попытается, полученные от него кольца помогут напомнить. И, конечно, Аскеладд прекрасно себе представлял, что с полученной наградой будет дальше делать.       Куда больше его тревожило то, что они вновь оказались в Йорке. Ещё когда корабли поднимались вверх по Узе и вставали на стоянку у города, Аскеладд с тревогой вглядывался в выстроившиеся вдоль причала дома и тянувшиеся от реки вглубь города улицы, точно среди них затаилось некое невыразимое зло. Конечно, он не предполагал, что ему опять придётся снести голову какому-нибудь конунгу, но от одного взгляда на пиршественный зал начинало нехорошо покалывать в боку, а в голову лезли ненужные мысли.       Где сейчас Торфинн? Каков его хозяин? Обречён ли этот глупый мальчишка прожить остаток своих дней рабом? Или у него есть шанс освободиться и отстроить свою жизнь с нуля?       Что значит «освободиться»?       Но с тем, что в его голову время от времени лезут всякие глупости, Аскеладд смириться мог: он так всю жизнь прожил, эка невидаль. Куда больше его беспокоили мысли, которые могли залезть в голову Фритгит. В конце концов, даже если на улице её вдруг узнает бывший хозяин, как-то отбрехаться всегда можно. Достаточно намекнуть, что они находятся под покровительством Торкелля, и все недовольные мигом испарятся, потому что ругаться с ним дураков нет, особенно если он не в духе. Даже проверять никто не станет.       Пока они с Фритгит двигались через Англию, пока находились в лагере Кнута, тема Хради сгинула сама собой, как не имеющая никакого отношения к происходящему. Но даже при том, что Фритгит должна была прекрасно понимать, что вырос из этого типа полный отморозок, какие-то тёплые чувства или хотя бы память о них наверняка в ней остались. Может, когда-то она даже испытывала к нему нежную симпатию, а, может, всё дело в памяти о бойком мальчишке. Не так уж важно. Что-то наверняка осталось, и это «что-то» наверняка породило чувство вины. А чувство вины часто толкает людей на всякие глупости.       Быть может, именно чувство вины и убило Торса.       Понятно, что Флоки так или иначе угрожал ему, чтобы выманить из его укрытия в Исландии. Однако всегда можно было бы бежать. Взять семью в охапку и бежать куда-то, да хоть в Норвегию, хоть в Гренландию. Флоки мог сколько угодно бряцать оружием, но вряд ли ему бы позволили всю зиму гоняться за одним бывшим йомсвикингом, когда на кону стоит месть за сестру конунга данов. К тому же Аскеладд видел это своими глазами, видел глаза Торса. Никакими угрозами нельзя было заставить этого человека поступиться своими принципами. Пока Торс ощущал свою правоту, он был способен на что угодно.       В одинокий фьорд на Фарерах его привели чувство вины и жажда искупления       Он считал, что после всех совершённых им убийств и каких ещё зверств – нельзя быть викингом и не замарать рук – не достоин тихой спокойной жизни, обычного семейного счастья. Он полагал, что в лице Флоки его настигли его грехи.       Он был удивительно наивен.       Аскеладд боялся, что из чувства вины, осознанно или неосознанно, но Фритгит сама будет искать встречи с бывшим хозяином, что ноги сами приведут её под крышу дома, который она недавно покинула. Он даже не знал, что делать, если она захочет сходить на могилу матери. Отчего-то ему казалось, что это очень плохая идея. Он боялся, что Фритгит как-нибудь скажет что-то в духе: «Хорошенького понемножку», поблагодарит его за путешествие по Англии и на том распрощается. Аскеладд не знал, какими словами смог бы её отговорить.       Однако Фритгит вела себя на удивление… спокойно. Иногда на неё находила меланхолическая задумчивость, но не более того. Её не тянуло гулять по улицам Йорка, и вообще большую часть времени она готовила людям Ёфура настойки от похмелья и помогала по хозяйству в доме, где нашла свой приют банда Ёфура. Перед таким поразительным спокойствием Аскеладд чувствовал себя бесполезным нытиком, который даже не может придумать, куда себя пристроить.       И в то же время в её как будто бы нарочитой невозмутимости виделось что-то тревожное.       — Ты… не хочешь сходить на могилу матери? — как-то однажды спросил Аскеладд, решив нанести первый удар, пока сам не свихнулся в его ожидании. — Я провожу.       Фритгит подняла взгляд от шитья – она сидела снаружи дома на скамье подле окна и штопала чью-то рубаху – и посмотрела на него с лёгким удивлением:       — Нет, спасибо. Не стоит.       — Мне всё равно особо нечем заняться, — пояснил Аскеладд. — А тебе не стоит все дни напролёт обихаживать это дурачьё и лечить их от похмелья. Если оно им так не нравится, могут попробовать меньше пить.       Фритгит кивнула, соглашаясь с последним замечанием.       — Так сходим?       — Нам не стоит, — возразила она. — Это может плохо закончиться для тебя.       Снова. Как и всегда, её прежде всего беспокоит его благополучие. Уже надоело.       — Я не думаю, что нас там ждёт какая-нибудь засада.       — Но тропа одна. Если что, нам не избежать встречи.       — Не забивай себе голову.       — Не будь таким простодумным, — посоветовала Фритгит.       — «Легкомысленным».       — Да, — она на мгновение задумалась. — Если тебе так нечем занять себя, лучше научи меня римскому.       — Латыни.       Фритгит кивнула.       — Всё-таки решила в монастырь? — обречённо вздохнул Аскеладд.       Она в изумлении подняла обе брови. Похоже, такая мысль даже не приходила ей в голову. Задумывалась ли она вообще над своим будущим? Он тут, понимаете ли, всю голову себе сломал, а она…       — Цезарь… про галлов… он писал на латыни? — уточнила Фритгит.       — Тебе захотелось прочесть? — удивился Аскеладд.       — Ты сам говорил, что много не помнишь, — она задумалась. — Говорят, в Библии есть книги не о боге, а об истории. О фи…сти…мянах? Игбитянах? О мире. О том, как он устроен.       — Наверно, — пробормотал Аскеладд. Зубрить его заставляли только псалмы, так что об остальных текстах Библии он знал только то, что они существуют. — Латынь совсем не похожа на английский или датский. Она другая. Это может оказаться очень сложно. И, — Аскеладд замялся, — я не бог весть какой знаток.       — Пейтер ноустер кви эс ин сейлис…, — с каменным лицом затянула Фритгит.       — Да. Я знаю латынь лучше тебя. Я понял. Только прекрати.       Кажется, она улыбнулась. Уголки губ едва дрогнули, в глазах вспыхнула искорка. Сказать по правде, иногда Аскеладд специально подставлялся, потому что ему нравилось видеть, что ей нравится его дразнить.       Звучит, как премерзкое извращение.       — Мне казалось, вы собирались детей делать, нет? — раздался из-за угла дома голос Кари.       Аскеладд закатил глаза:       — И как нам, по-твоему, этим заняться, если стоит чуть уединиться, и ты тут как тут?       — Так я беспокоюсь. Вы ещё когда ребёнка собирались делать? — из-за угла дома показалась круглая голова в облаке мелких кудряшек. — И всё не делаете. Непорядок.       — А твоё какое собачье дело? — огрызнулся Аскеладд.       — Ну, — Кари кокетливо скосил глазки, — если вы всё же раздумали, то я не против скрасить Фритгит грёзы Ньёрун вместо тебя. Из меня компания выйдет не в пример лучше.       — Грабли прочь от моей жены.       — Сам пытаешься её в монастырь сбагрить! Тебе, кстати, почему не стоит ходить на могилу тёщи?       Ну конечно. Кари слышал всё с самого начала и просто не смог не сунуть свой длинный нос не в своё дело. Это из-за него всё время приходится общаться самыми обтекаемыми фразами, и то не помогает.       — Моя матушка была против нашего брака, — спокойно пояснила Фритгит.       — Какая мудрая была ива змеи потока, — оценил Кари.       Аскеладд зарычал. По разным причинам.       — Моему господину пришлось меня выкрасть, — продолжила Фритгит. Взгляд её остановился, будто направленный на видение, ведомое только ей. — Была молодая луна, ночь. Мы шли по лесу, бок о бок. Молча. Нам не надо было говорить, мы понимали друг друга без слов. Мы шли всю ночь, остановились поспать лишь на рассвете.       К собственному стыду Аскеладд смутился. Он понял, о какой ночи говорила Фритгит. Он мало задумывался о том, что та тревожная, трудная, суматошная ночь значила для неё. Из той ночи он вспоминал лишь Хради, но она – совсем другое. Свои первые шаги к свободе. Свою решимость убежать в неизвестность с человеком, которого выходила лишь по собственной прихоти. Интересно, вспоминает ли она, как он протянул ей руку? И понял, что не знает её имени.       Лучше б не вспоминала.       — Однако как на тебя похоже, Бьёрн, — хмыкнул Кари, мгновенно обрушив всё настроение. — Первым дело потащил свою молодую возлюбленную на прогулки под луной через глухой лес. Ты вообще знаешь, для чего люди женятся?       — Напоминаю, что у нас есть сын, — огрызнулся Аскеладд.       — Который от вас сбежал, сверкая пятками.       — Что тебе надо?       — Могу я присоединиться к вашим урокам латыни?       — Нет.       И он присоединился.       Очень быстро всё происходящее стало болезненно напоминать маленькую монастырскую школу. Датскому Аскеладд обучал Фритгит на сагах, и для обучения латыни тоже требовалось что-то сравнительно простое и легко поддающееся заучиванию, причём не требующее пространных толкований.       То есть, псалмы.       Аскеладд ненавидел их. И возненавидел ещё больше, когда осознал, что несмотря на все прошедшие годы всё ещё может воскресить их в памяти слово в слово. Как унизительно. Точно против его воли христианский бог, желающий видеть всех людей своими рабами, навсегда выжег в его душе своё слово, пометил: «И ты тоже мой раб».       Сколько, однако, охотников до рабов. И никто не хочет рабом становиться.       Вскоре выяснилось, что Кари знает латынь не в пример хуже Фритгит. Конечно, такого можно было ожидать, если он из семьи язычников, что пока что на Балтике не редкость – хотя христианский бог и жаден до новых рабов. Вряд ли Кари раньше приходилось часто бывать в церкви и вообще общаться со священниками или монахами.       — Нет, нет, дело не в этом, — возразил он. — Я же крещёный, чтоб ты знал, — он полез за ворот рубахи и вытянул оттуда простой серебряный крестик.       Аскеладд удивлённо поднял брови. Среди людей Ёфура были христиане, иногда они даже сбивались в кружочек, чтобы помолиться – и Наттфари в их числе – но Кари среди них Аскеладду видеть не приходилось.       — Твои родители не очень следили за тем, чтобы ты посещал церковь?       — Они пороли меня, если я отлынивал, — фыркнул Кари.       — Значит, как видишь, Фритгит несравнимо умнее тебя, — ухмыльнулся Аскеладд. — Так что прекращай её домогаться, ты её не достоин.       — Не спеши с выводами. Там, где я родился, службу служат не на латыни.       — А на каком? — с любопытством спросила Фритгит, до того как обычно безучастная к постоянным спорам Кари и Аскеладда.       — На болгарском.       Аскеладд и Фритгит с недоумением переглянулись.       — Видишь? — Кари торжествующе выпятил грудь. — Я знаю то, чего не знаешь ты! Я могу рассказать Фритгит много нового, так что больше ей подхожу.       — Зато ты о Британии ничего не знаешь, а Фритгит это важнее, она здесь родилась, — обиделся Аскеладд.       — Вернёмся к латыни, — дипломатично предложила Фритгит.       Чем бы всё это время занимался Кнут – скорее всего, делил Англию между своими военачальниками – но весть о смерти Эдмунда он встретил во всеоружии. Всего через несколько дней после прибытия новостей войско уже было готово выступить из Йорка на юг в Лондон. Времени терять было нельзя. Договор, заключённый на границе Уэльса, предполагал, что Эдмунду должен наследовать Кнут, а значит, теперь ему следовало заявить о своём праве прежде, чем объявятся другие претенденты. В конце концов, «дети» могут объявиться даже у тех, кто всю жизнь соблюдал целибат.       Вопрос был только в том, пожелает ли Ёфур следовать за конунгом назад на юг или решит вернуться на зимовку домой.       — Слушай, — заявил Ёфур в ответ на осторожно высказанное опасение, — ну мы столько водили хороводы вокруг этого Лудуна…       — Лондона.       — Вот его. Мы столько торчали под его стенами, надо ж хоть одним глазком глянуть, что там внутри этих стен. К тому же, может, и перепадёт чего.       — Тогда тебе придётся там зимовать, — заметил Аскеладд. — Зимой тебе не пересечь моря, а сейчас уже декабрь.       — Вот именно что декабрь. Мне дорога домой уже закрыта, зимовать по любому в Англии, так лучше там, где больше движухи. Весточку жене я передать успел, и на том спасибо.       — Лондонские купцы наверняка обдерут вас, как липку.       — Это не страшно, — отмахнулся Ёфур. — Чем своим парням заплатить, я всегда найду.       — Смотрю, ты хорошо обеспечен.       — Не жалуюсь. По молодости пришлось накуралесить, а потом с возрастом мозгов прибавилось, — Ёфур постучал пальцем себя по виску. — Хозяйством озаботился. Да и братья подсобили.       Забавно это. Аскеладду тоже казалось, что с возрастом он вроде как становился умнее, и всё же ему никогда не приходило в голову подумать о будущем. Откладывать деньги, купить где-то землю, построить дом, завести хозяйство… Не то что бы Аскеладд планировал до конца жизни ходить в викинги, или что он считал, что смерть заберёт его раньше, чем он успеет состариться – слишком уж он был уверен в своём уме и своей силе. Он просто вообще об этом не думал. Не хотел думать. Завтра никогда не настанет, а с тем, что сегодня, сегодня и разберёмся.       А в итоге теперь он вынужден лишь полагаться на милость других викингов, чтобы хоть как-то отплатить Фритгит за то, что она для него сделала. Был бы у него собственный дом…       Лондон внутри своих внушительных стен мало чем отличался от любого другого саксонского города или деревни. Только домов побольше, стоят они поплотнее, больше богатых домов, роскошных усадеб, больше спеси и раздутого себялюбия. И торговцев, конечно, которыми были буквально забиты городские улицы.       К появлению в городе данов местные жители, во всяком случае поначалу, отнеслись откровенно враждебно, что прекрасно понятно, но выступить в открытую никто так и не решился. Война длилась полтора десятка лет, от неё давно уже все устали, мало кто захотел бы упустить шанс вернуться к мирной жизни, если не ради себя, то ради своих детей.       Но желание мира – это одно, а гостеприимство – совсем иное. С хозяином усадьбы, где остановилась на зимовку банда Ёфура, торговаться пришлось очень долго. Впрочем, Аскеладд не был уверен, что всё дело в одной только неприязни хозяина к данам, тем более что на датском он говорил вполне сносно, а старуха-мать его носила подозрительно датское имя. Ёфур с хозяином усадьбы торговались яростно, с азартом, и на пытавшегося хоть как-то помочь делу Кари внимания вообще не обращали. За время торга банда успела разместиться, перезнакомиться с другими обитателями усадьбы и даже слегка дерябнуть за это знакомство. А когда Ёфур с хозяином наконец ударили по рукам, подозрительно друг другом довольные, дерябнули уже совсем не слегка.       Во время первой серьёзной попойки, в самый вечер несостоявшегося сражения, Аскеладд ещё беспокоился, что люди Ёфура по пьяни начнут домогаться Фритгит, как ближайшей доступной женщины, и был готов защитить её от кого угодно, но вскоре осознал, что они воспринимают её скорее как мать независимо от степени собственной трезвости. Поэтому с тех пор на всяких попойках его единственной задачей было не напиться до состояния, когда всю ночь потом блюёшь, а весь следующий день ходишь с гудящей головой.       Впрочем, кроме похмелья ни на следующий день, ни во все остальные дни заняться было особенно нечем. Потому Аскеладд без всякого промедления вытащил Фритгит прогуляться по Лондону. Когда-то давно он сам мечтал увидеть этот город, бывшую столицу римской Британии, но сейчас от римлян в городе остались только стены. Для Фритгит же это был важнейший город её народа. Сказать по правде, Аскеладд не очень знал, что в городе вообще можно посмотреть, и всё же чувствовал себя обязанным провести её по Лондону, точно радушный хозяин.       Хозяин чего?       Правда, быстро стало понятно, что идея вышла так себе. Куда бы они с Фритгит ни пошли, горожане неприветливо косились в их сторону, некоторые даже демонстративно хлопали дверями и ставнями, когда они проходили мимо. Сказать по правде, Аскеладда это совершенно не волновало, он за свою жизнь привык ко всякому обращению, и что о нём думают какие-то случайные люди – последнее, что его волновало. Он бы и внимания на всё это не обратил, если бы не Фритгит. Сама она как будто не замечала всей этой показной неприязни, которой так щедро одаривали их горожане, и всё же каждый раз Аскеладд чувствовал себя неловко.       Это был город её народа, Фритгит оказалась среди людей одного с ней языка и одной веры, но только из-за того, что на ней датское платье, что она шла под руку с даном, её же соплеменники встречали её с ненавистью и презрением. Аскеладд никак не мог отбросить мысль, что всё это его вина, что если бы не он, горожане приняли бы её совсем по-другому.       Глупости. Если бы не он, она давно уже была бы мертва.       С другой стороны, если бы не он, быть может, этот Хради и не окрысился бы на неё так. Мальчишка вернулся с первого викинга, а женщина, на которую он, быть может, заглядывался, за это время сошлась с другим мужчиной.       В смысле, «сошлась»?       — Что-то не так? — тихо спросила Фритгит.       — А? Что? — встрепенулся Аскеладд.       — Ты… покраснел?       — Я?! Тебе кажется! — он лихорадочно зашарил глазами по улице, пытаясь придумать, на что бы переключить её внимание.       Взгляд его упёрся в стоявший неподалёку лоток ювелира, заваленный всякими побрякушками, впрочем, некоторые из которых выглядели вполне мило. Это вдруг навело Аскеладда на мысль о том, что Фритгит до сих пор ходит без единого ожерелья или даже малюсенького колечка. Если не считать, конечно, кольцо Кнута, которое она всё равно не носит.       — Нет, — отрезала Фритгит.       — Я ещё ничего не успел сказать!       — Ты подумал.       — Ты теперь ещё и мои мысли читать навострилась?       — Теперь? — Фритгит приподняла правую бровь.       В такие мгновение Аскеладду всегда очень хотелось щёлкнуть её по носу.       — Смотри, если не хочешь сойти за оборванку, ты должна что-то носить, — он склонился над безделушками несмотря на все попытки торговца убить его взглядом. — Ты посмотри, может, что приглянется.       — Я не хочу, чтобы ты тратил на меня деньги.       — А я не хочу больше слышать таких глупостей. Мои деньги – на кого хочу, на того и трачу.       Фритгит с тоской взглянула на лоток, скучающим взглядом скользя по ожерельям, серьгам и запястьям. Сложно было сказать, не интересуют её украшения в принципе или только сейчас под действием момента. Аскеладду не нравилось ей заставлять, но в то же время женщина вообще без украшений и правда выглядит странно. Конечно, он надеялся, что из этого выйдет небольшой подарок, но судя по всему, если Фритгит этот «подарок» всё-таки примет, это скорее она Аскеладду одолжение сделает.       Он вздохнул и указал торговцу на простую витую серебряную гривну с нанизанными на неё пятью каменными бусинами. Не верх изящества, да и Аскеладд наверняка мог позволить себе что-то подороже, но он не хотел, чтобы из-за этого Фритгит чувствовала себя ему обязанной. Ещё вобьёт себе в голову, что он таким образом пытается купить себе её тело…       Пока он торговался, Фритгит покорно стояла рядом, глазея по сторонам и старательно игнорируя само существования лотка с украшениями. Когда, убедив, наконец, торговца отдать гривну по приемлемой цене, Аскеладд вновь к ней обернулся, она неотрывно смотрела на другой конец улицы. Проследив за её взглядом, он увидел спешившего куда-то мальчишку. Мальчишка явно был из богатой семьи, поскольку он мало того, что был хорошо одет, но и прижимал к груди книгу размером чуть ли не с него самого. То ли одолжил у кого, то ли у переписчика забрал, кто ж его знает. У Аскеладда ёкнуло сердце. Фритгит знает этого мальчишку? Или он напомнил ей Хради?       Её взгляд был прикован к книге.       Ну конечно. Если Фритгит чего-то и хочет на самом деле, то не какие-то там гривны, бусы и прочие безделушки, а книгу. Зря, что ли, она читать училась? И, разумеется, не какую-нибудь вонючую Псалтирь, а того же Цезаря или ещё какой труд по истории или географии.       Но Аскеладда она об этом никогда не попросит.       Подкравшись сзади, он надел гривну ей на шею. Фритгит вздрогнула и обернулась, в растерянности коснувшись бусин. Аскеладд довольно улыбнулся: он правильно угадал с их цветом, они отлично подходили к её глазам.       — Будем считать, что мы договорились, — предложил Аскеладд.       — Тебе не стоило, — Фритгит вздохнула.       — Думай об этом, как о монетке на чёрный день, если так тебе будет легче. Но я считаю, что эта гривна очень тебе идёт.       Она приподняла правую бровь, но прежде, чем она успела перейти в атаку, Аскеладд подхватил её под локоть и повёл дальше.       Вряд ли в тот день они сумели обойти весь Лондон, но в усадьбу они вернулись уже в глубокой ночи с гудящими ногами. Во всяком случае, Аскеладд наделялся, что ноги гудели не только у него. Взглянув на гривну, Кари высказал своё «фе», мол, что за нищий украшает свою женщину единственной гривной, но Аскеладд слишком устал, чтобы начинать очередную перепалку. Он хотел только в постель, под бок к Фритгит, где так тепло и уютно.       Он ненавидел себя за эти мысли.       Уже на следующий день Аскеладд вышел на охоту за книгами. Он бы мог заниматься с Фритгит латынью хоть целый день, но она, по всей видимости, считала невежливым, если совсем не будет помогать хозяйке кормить, поить и обстирывать всю эту свалившуюся на усадьбу кодлу. Этим Аскеладд и воспользовался.       Книга требовалась не абы какая, а такая, чтобы Фритгит смогла её прочесть, но при этом не Псалтирь. Потому что вот что интересное можно прочесть в Псалтири? Но в Библии же вроде были какие-то интересные места, правильно? Проблема заключалась ещё и в том, что позволить себе книгу Аскеладд вряд ли мог – если только он не потратит на неё вообще все сбережения или кто-то не решит отдать её за совершенный бесценок. А вдруг? Охота обещала затянуться.       Впрочем, торопиться было некуда, поскольку пока что у Кнута явно имелись дела поважнее: ему предстояло убедить саксов, что он сможет править ими не хуже любого другого короля, и уж точно не хуже других возможных наследников Эдмунда. Поговаривали, что у того остались брат и племянники, но что-то Аскеладд сильно сомневался, что Кнут оставит такую серьёзную угрозу совершенно без внимания. В конце концов, убить их намного проще, чем короля во главе армии.       Кнут созвал в Лондон всю саксонскую знать, видимо, чтобы заручиться её поддержкой. Доказать, что войне пришёл конец. Заставить их признать, что отныне он король Англии.       Всё это Аскеладда покуда совершенно не касалось. Равно как и то, что за Кнутом по-прежнему следовали послы бриттов. Ассер наверняка тоже в первый же день вышел осмотреть Лондон, но они с ним, к счастью, не пересеклись, и их общества он больше не искал, что Аскеладда вполне устраивало.       И всё же его терзала смутная тревога.       Аскеладд предполагал, что Кнут может отправить его в Уэльс как своего посла и представителя своих интересов, но чем дальше, тем больше его беспокоило, в каком качестве. Слова Грациана несли в себе практически угрозу. К тому же в воздухе подвис вопрос, что рассказал ему Ассер о спутниках Аскеладда и, прежде всего, о его «жене», и что сам Ассер сумел о ней понять.       Собрание саксонской знати продлилось, кажется, до самого конца января, сопровождаясь бесконечными пирами, торжественными службами и всякой тому подобной мурой. В этой бессмысленной веренице празднеств, которыми Кнут пытался задобрить саксов, сама коронация нового короля Англии практически затерялась. Безусловно, это было самое торжественное мероприятие, за которым последовал самый пышный пир, но когда пируют неделями, всё смазывается в одну кашу.       Удача улыбнулась Аскеладду как раз накануне коронации. Ему встретился какой-то пьяный викинг, громко жаловавшийся на то, что его долю добычи ему выплатили книгами, причём уж больно невзрачными, без камней и позолоты. Тем не менее несмотря на своё опьянение и глубокое недовольство с книгами он отказался расставаться даже за плату, видимо, из одной только вредности характера. Бывают же такие мерзкие люди. Пришлось взять его на слабо и обыграть в кости, призвав на помощь все свои хитрость и ловкость. И всё равно в процессе Аскеладд чуть без штанов не остался.       Фритгит бы его потом ругала.       Две книги в простых деревянных обложках и правда если чем и производили впечатление, то только своей разницей в толщине. Первая, тонкая, оказалась сборником каких-то отрывков из Библии, к ужасу Аскеладда, включая Псалтирь. К счастью, помимо неё книга содержала также и какие-то другие стихи, тоже латинские. Кажется, любовные. А вот вторая книга, заметно более толстая, выглядела куда интересней. Она была написана на английском, а начиналась, насколько смог понять Аскеладд, с описания мира и народов – то самое, что прежде всего заинтересует Фритгит.       Охота вышла удачной.       Вернувшись в усадьбу, Аскеладд застал Фритгит и Кари поющими псалмы в окружении Ёфура и его людей, внимавших этому пению с пугающе просветлёнными лицами. Зрелище вышло жуткое. Стараясь не светить лишний раз книгами, Аскеладд тихонько проскользнул в отведённую им с Фритгит комнату, страшась, что если он потревожит собравшихся, случится нечто поистине ужасное. Хотя казалось бы.       — Я просто не замечал раньше, что у Кари такой красивый голос, — оправдывался потом Ёфур. — Он так здорово поёт. Понимаешь, он всегда издаёт эти ужасные звуки, когда пытается в поэзию. Я и не думал, что он правда что-то может. Я как будто Биврёст увидел.       Аскеладда такое объяснение напугало только сильнее. А Кари смертельно обидело.       Отдавать книги при всех Аскеладд не захотел, решив, что лучше дождаться мгновения, когда они с Фритгит останутся вдвоём. Свою комнату хозяева им выделили как «семейной паре» – во всяком случае, Аскеладд так думал до тех пор, пока Кари не заявил, что всё это благодаря его ходатайству. Видите ли, он объяснил хозяевам, что Аскеладд и Фритгит срочно пытаются завести ещё детей, для чего им следует предоставить все возможности. Аскеладд его чуть не убил.       Фритгит замерла прямо на пороге, едва увидев разложенные Аскеладдом на кровати книги. Он взял её за плечи и тихонько подвёл к кровати.       — Мне тут удалось кое-что раздобыть, — пояснил Аскеладд, чувствуя, как внутри его распирает от гордости. — Надеюсь, это тебя заинтересует.       Фритгит молчала. Она смотрела то на книги, то на него, точно не до конца понимая, что происходит.       — Вот эта, наверно, вряд ли будет так уж тебе интересна, — Аскеладд указал на книгу со стихами, — но пока ты учишься латыни, она пригодится. А вот это, — он поднял вторую книгу, — насколько я понял, об истории и географии – в смысле, описание земель и народов. Она на английском, — Аскеладд протянул её Фритгит.       Некоторое время Фритгит продолжала молча смотреть на неё, как будто не веря своим глазам. Но потом протянула руки и аккуратно взяла книгу. Неуверенно повертев её в руках, Фритгит открыла её в середине и перелистнула пару страниц, скользя глазами по строчкам.       Аскеладд смотрел на эту сцену, затаив дыхание. Сердце колотилось в ушах и буквально выпрыгивало из груди. Он так дико хотел, чтобы Фритгит обрадовалась, что сам едва мог в это поверить.       Фритгит закрыла книгу и прижала её к груди.       — Спасибо.       Честно говоря, Аскеладд боялся, что Фритгит опять начнёт отнекиваться и корить его за то, что он потратил на неё деньги (на самом деле нет, но она этого не знала). Вместо этого он впервые увидел, как Фритгит по-настоящему смутилась. Как она опустила взгляд, как прикусила губу, как порозовели ещё щёки и заблестели глаза. Может, для человека, плохо её знающего, ничего особенного в её облике и не изменилось, но Аскеладд знал Фритгит уже больше полугода – подумать только – и легко мог заметить эти мельчайшие изменения. Еле дрожащие ресницы, чуть участившееся дыхание, то, как она прижимает к груди книгу, точно дорогое сердцу дитя.       Ему никогда не приходилось видеть женщины прекраснее.       В груди что-то защемило. Аскеладда переполняла радость, какой он никогда прежде не испытывал. Казалось бы, такая глупость, такая мелочь… но его буквально раздувало от счастья, он не смог бы сдержать улыбку, даже если бы приложил к этому все силы. Аскеладд и представить не мог, что с людьми бывает такое.       Что такое может случиться с ним.       Фритгит проглотила книгу чуть больше, чем за месяц. С учётом увесистости книги, мелкого почерка писца и неопытности самой Фритгит, которой до того читать вообще было нечего, вышло даже слишком быстро. Особенно если учесть, что она по-прежнему тратила время на изучение латыни, помощь хозяйке усадьбы и изготовление средств от похмелья. Глядя на то, как она вертится изо дня в день, Аскеладд невольно ощущал себя наглым бездельником.       Теперь по вечерам они обсуждали историю. Иногда Фритгит начинала говорить сама, так её распирало от прочитанного, иногда Аскеладд замечал, что ей явно хотелось бы что-то обсудить, и он начинал как бы невзначай интересоваться, не прочитала ли она чего занимательного.       — В этой книге написано, что болгары живут к югу от Дуная за пустыней, а к востоку от них греки. Ты думаешь, Кари родом оттуда?       — На пустынного жителя он не похож, — проворчал Аскеладд.       — А как выглядят пустынные жители?       — Не знаю.       — Ты когда-нибудь видел пустыню?       — Нет.       В такие мгновения Аскеладд сам себя ненавидел.       — Но он же дан, верно? — задумалась Фритгит. — Он говорит по-датски, носит датскую одежду, у него датское имя.       — Прозвище.       — Ты думаешь, он не дан?       На язык само собой ложилось предложение спросить об этом Кари, но Аскеладду совершенно не хотелось давать им хоть один лишний повод для общения.       — Это важно? — недовольно поинтересовался он.       — Это… интересно, — Фритгит задумалась. — Ещё там написано, что даны делятся на северных и южных.       — Впервые слышу.       — Между ними Балтийское море.       — Наверно, там говорится о данах и свевах, — предположил Аскеладд. — Даны живут к югу от Балтийского моря, а свевы – к северу. Наверно, для сакса между ними и правда мало разницы.       — И рядом с южными данами живут старые саксы.       — Сильно старые?       — Тебе виднее.       Странно, но при всех тревогах, связанных с неопределённостью их положения, Аскеладду начинало казаться, что их с Фритгит жизнь постепенно приобретает почти идиллический оттенок. Отчасти это напоминало их жизнь на заброшенном хуторе, очень ограниченный отрезок времени, изнутри почему-то казавшийся почти вечным, бесконечно уютным, бесконечно надёжным. Время могло бы остановиться, замереть навсегда, и Аскеладд не сказал бы и слова возражения.       Именно в такие мгновения обычно что-то и происходит.       Как и в прошлый раз, это «что-то» явилось в лице Ульва, видимо, единственного человека из окружения Кнута, которого тот решил посвятить в свою маленькую полубриттскую тайну. Сначала Аскеладд было подумал, что у Кнута нашлось для него новое поручение, но Ульв возразил: Кнут хочет видеть его лично. Прямо сейчас. Аскеладд понимал, что у короля всегда есть невообразимое количество дел и потому в праве требовать к себе кого угодно сразу же, как в этом человеке возникнет необходимость. И всё же такая срочность дела его встревожила. Вряд ли Кнут позвал его среди бела дня распить бутылку хорошего вина. Или плохого.       Фритгит, похоже, почуяла беспокойство Аскеладда, потому что когда он подошёл к ней сказать, что отлучится, она крепко сжала его руку, спокойно и уверенно, ободряюще, взглянула ему в глаза и пожелала удачи. По какой-то совершенно необъяснимой причине на мгновение ему и правда полегчало.       Как и можно было ожидать, Ульв не стал вести Аскеладда через главный вход, за что Аскеладд был ему благодарен. Последнее, что ему сейчас хотелось видеть, это парадный зал, где одному королю он голову уже снёс. Главное, чтобы не пришлось сносить второму, не важно, чьим королём он будет. Дворами, калитками и неприметными дверцами они пробрались в ту часть королевской усадьбы, где располагались личные покои короля, где он мог уединиться лишь с самыми приближёнными сподвижниками. Хотя о Кнуте поговаривали, что он предпочитал уединяться вообще без компании.       Аскеладду вдруг пришло в голову, что за всё это время ни в Йорке, ни в Лондоне он так и не увидел жену Кнута. Она уже давно должна была родить. Сын или дочь? Она приехала с мужем в Лондон или осталась в Йорке? Кто она вообще? Как так получилось, что Кнут женился на ней?       Как вообще женятся люди?       Вопрос был такой глупый, что Аскеладд едва не споткнулся. Ульв в недоумении на него покосился и открыл дверь, пропуская вперёд. По всей видимости, в этой комнате Кнут работал – и молился, если у него ещё осталась хоть капля желания заниматься такими глупостями. Во всяком случае, кровати нигде видно не было, зато книг оказалось в обилии. Такой библиотеке иной монастырь позавидует. В голову закралась шальная мысль, что можно было бы попросить что-нибудь для Фритгит. Но это потом.       После того, как станет понятно, что в комнате делают Грациан и Ассер.       Разумеется, если речь пойдёт об Уэльсе – а речь наверняка пойдёт об Уэльсе – они должны присутствовать. И всё же в их присутствии ощущалась малопонятная угроза. Грациан сидел на стуле у стола, подле Кнута, и смотрел в пространство с обычной своей кислокаменной физиономией. На вошедшего Аскеладда он даже не взглянул. Ассер стоял подле окна, опёршшись локтем о подоконник, и натянуто улыбнулся, взмахнув рукой в знак приветствия.       Кнут сидел прямо, широко расставив ноги и откинувшись на спинку кресла. Как, однако, любят сидеть в такой позе люди, обладающие властью.       — У вашего величества вновь нашлось для меня дело? — ухмыльнулся Аскеладд.       — Любишь ты паясничать, — отметил Кнут.       Видок у него был откровенно усталый. Под глазами залегли тени, лицо осунулось, между бровей пролегла морщина, которая вряд ли когда-то разгладится. Того и гляди коней двинет следом за всеми своими противниками. Королевская доля нелёгкая, а для мальчишки, у которого лишь недавно начала расти борода, так и вообще, быть может, неподъёмная. Особенно если учесть, что королём он стал по праву завоевания, ещё и в стране, где все его по умолчанию ненавидят.       Но взгляд Кнута, ясный и твёрдый, к удовольствию Аскеладда совсем не изменился. Может, стал холоднее и жёстче, но и всё. Взгляд человека, который знает, что делает, и знает, на что надо пойти для достижения своих целей.       И какие жертвы принести по дороге.       — Иногда только чувство юмора и не даёт человеку рехнуться, — ответил Аскеладд.       — Твоя правда, — мрачно усмехнулся Кнут.       — Так зачем я понадобился вам? Вам и этому благородному собранию.       — Прости, что не навещали, — немедленно встрял Ассер. — Это для твоей же безопасности, если я правильно понимаю.       — Ты правильно понимаешь, уважаемый Ассер, — кивнул Аскеладд. — И я благодарен за твоё понимание, — он вежливо улыбнулся. — Ах да, кстати об этом. Ваше величество, мне так и не довелось поздравить вас с восстановлением мира.       — Мира? По-твоему, в Англии сейчас мир? — спросил Кнут.       — Смотря с чем сравнивать. Армии угомонились, никто больше не убивает, не грабит и не насилует.       — Страна лежит в руинах, а населяющие её народы ненавидят друг друга. До истинного мира ещё очень далеко.       — И я могу помочь вам в его установлении?       — Верно. Можешь, — Кнут сплёл пальцы рук и взглянул Аскеладду прямо в глаза.       Аскеладд нервно улыбнулся. Во взгляде Кнута он видел бурю, неотвратимую бурю, что поглотит весь мир. Пальцы чуть сами не потянулись к рукояти меча. Так смотрит Антихрист, знающий, в чём состоит его роль, и готовый исполнить её до конца, чтобы в мир явился настоящий Спаситель.       — Я хочу, чтобы ты стал королём бриттов, — сказал Кнут.