Авалон на закате

      В первое мгновение Аскеладду показалось, что он ослышался. Во второе тоже. Стать королём бриттов? Слова Кнута звучали слишком безумно, чтобы быть чем-то кроме наваждения.       — Ваше величество изволит шутить? — переспросил Аскеладд. — Вынужден признать, мне не по нраву такие шутки.       — Разве похоже, что я шучу? — в голосе Кнута проскользнула угроза.       Он чуть задрал голову, отчего, несмотря на то, что он сидел, создалось впечатление, что он смотрит на Аскеладда сверху вниз. Так смотрит правитель.       Или высокомерный мальчишка.       — Я не очень могу понять, какое отношение моё «воцарение» над бриттами имеет к вашему желанию мира, — поспешил исправиться Аскеладд.       — Самое прямое, — хмыкнул Кнут. — Валлийцы и англы воюют друг с другом веками. Веками же валлийцы воюют между собой. Чтобы положить конец бесконечному и бессмысленному кровопролитию, мне нужен единый Уэльс под властью человека, который гарантирует мне, что валлийцы не станут тревожить английских земель.       — Но я?       — Нет кандидата лучше. Ты единственный, быть может, во всём мире, кто обладает правом на власть над всеми валлийцами. И меня это полностью устраивает.       — Обладаю правом?! — Аскеладд в растерянности обернулся на Грациана.       Тот сидел молча, как обычно, с каменным лицом и смотрел в пространство, похоже, равно не желая встречаться взглядом ни с Кнутом, ни с Аскеладдом. Затея ему явно не нравилась. Он не мог не понимать, что это чистое безумие. Он лучше всех понимал, что никакого права на власть в Уэльсе Аскеладд не имел и совершенно для того не годился. Почему тогда Грациан согласился? Почему позволил Кнуту убедить себя? Кнуту – себя? Откуда вообще в голове могла возникнуть такая мысль – кто вложил ему эту мысль в голову?       — Ты последний потомок Артория. Никто, кроме тебя, не смеет даже претендовать на это право, — спокойно возразил Кнут.       — Позвольте, ваше величество, но я наполовину дан, не говоря уже о том, что родился вне брака и против желания моей матери, — Аскеладд сглотнул. — Даже не сакс, дан. Ни один из правителей бриттов не признает меня своим повелителем. Ни один бритт не примет меня за своего.       — Ты придёшь к ним как спаситель, как новый Арторий. А циники увидят у тебя за спиной меня, грозную силу, с которой им придётся считаться.       Ха. И это Аскеладд на пиру Свена думал, что у него совершенно нет времени на размышления. Как долго он на самом деле сидел там, потягивая пиво, и прикидывая возможные выходы из ситуации? Сейчас никакого времени, никаких раздумий, Кнут не собирается давать ему время хотя бы осознать происходящее: ответ нужен прямо сейчас.       Даже не так.       Грациан по-прежнему смотрел в пространство, Ассер с деланым безразличием разглядывал окно, хотя по его виду можно было предположить, что он предпочёл бы находиться совсем в другом месте и другой компании. А Кнут холодно сверлил Аскеладда взглядом, похоже, испытывая лёгкое раздражение от того, что кто-то смеет оспаривать уже принятое им решение.       Времени на раздумья не просто не было – от Аскеладда даже не требовалось какого-то развёрнутого ответа. Кнута не интересовало его мнение, он вызвал его не для того, чтобы выслушать, что Аскеладд думает об этой затее, какие видит подводные камни, какие пути их обхода. Не ради обсуждения, выработки плана, поиска решений стоящих перед ними проблем. От Аскеладда требовалось всего лишь кивнуть и отправиться в Уэльс творить волю Кнута.       Его не спрашивали.       Как будто Аскеладда наконец настигло то, что безуспешно гонялось за ним последние лет тридцать, если не больше. Арторий никогда не придёт. Он тяжело ранен, он устал, он спит далеко за западным морем на острове, усаженном яблонями. Он заслужил свой отдых, он исполнил свою роль, и теперь кто-то должен поднять выпавшее из его рук знамя, исполнить эту роль вместо него. Кто-то должен стать новым Арторием.       Аскеладд не хотел быть этим «кем-то».       Он дико не хотел поднимать над головой это знамя и вести за собой людей именем Артория. Своим именем. Именем, которое дала ему мать. Чего уж там, он гордился этим именем, но боялся его, как проклятья, как занесённого над головой меча, который однажды неизбежно должен сразить его.       Своё нежелание Аскеладд осознал далеко не сразу и ещё дольше не хотел себе в нём признаваться. Поначалу лишь смутный порыв гнал его прочь, из дома Грациан, из Уэльса, прочь, прочь, на море, туда, где блещут на солнце полосатые паруса, где кровь питает равно всех, где лишь убийцы, грабители и насильники. Где нет и не может быть никакого Артория.       Так просто. Так страшно. Аскеладд не хотел быть Арторием. Категорически не хотел. Безо всякой особой причины. Он не мог придумать ни одного внятного довода, который мог бы если не переубедить Кнута, то хотя бы зародить в нём сомнение. Лишь дикое животное нежелание. Так звери боятся всякого огня, видя в нём отблески лесного пожара, пожирающего всё на своём пути. Так брыкается женщина, которой овладели пьяные от крови викинги. Так банально и просто: «Я не хочу».       Глупости.       Это мальчик может чего-то не хотеть и закатывать из-за этого истерики, поддавшись собственным наивным капризам. Взрослый мужчина должен прекрасно понимать, что далеко не всё в этом мире происходит согласно его желаниям, что на каждое «не хочу» есть своё «должен», что иногда надо просто сцепить зубы и делать то, что от тебя требуется, вопреки твоим желаниям.       И тем не менее Аскеладд чувствовал, что его мутит, что его вот-вот стошнит. Что он готов на что угодно, лишь бы не становиться Арторием: запятнать себя с головы до пят, навлечь на себя гнев и проклятия всех бриттов, живых и мёртвых, измазаться в крови и нечистотах, добровольно отправиться назад в «Вальгаллу». Всю его жизнь так или иначе его толкали на трон Уэльса. Всю жизнь он отбивался, сколько было сил.       Неужели слова этого зарвавшегося мальчишки окажутся той соломинкой, что переломит горб верблюда?       — Грациан и Ассер, — продолжал Кнут, — а через них короли Морганнуга и Брихейниога выразили своё согласие с моим предложением. Они готовы дать тебе всю помощь, какая потребуется, войсками, золотом и советом. Я не скажу, что это будет легко, но из всех людей ты точно справишься.       Тошнота подбиралась к горлу. Вот будет глупо сейчас загваздать своей рвотой личные покои английского короля. Так сказать, месть, достойная Артория. Тошнота и слова, которые никогда не следовало произносить:       — Но ваше величество, вы же должны понимать. С самого начала это был проект Морганнуга, — Аскеладд судорожно глотнул воздуха, из последних сил сопротивляясь рвотным позывам. — Какая-то девушка, скорее всего, сирота, чудесным образом оказывается последней из живых потомков легендарного короля бриттов, возвращения которого в Уэльсе ждут сильнее Второго Пришествия. Она выходит замуж за принца, будущего короля Морганнуга, у них рождается сын…       Он сам не верил в то, что он это говорит, что его рот произносит эти слова. Что он называет Грациана лжецом, а собственную мать, которую так любил, самозванкой. Выплёскивает наружу то, что тихо побулькивало у него в душе десятилетиями. Ту боль, тот страх, то подозрение, о которых он не позволял себе даже помыслить. Эту подспудную уверенность в том, что его имя принадлежит ему не по праву. Сомнение, порождённое цинизмом, тем самым цинизмом, что когда-то позволил ему выжить.       В каком-то смысле Аскеладда и правда вырвало.       Ассер и Грациан смотрели на него, как на богохульника. В глазах Грациана плескался гнев, а Ассер непрерывно переводил испуганный взгляд с Грациана на Аскеладда и обратно. Губы его дрожали, точно силясь выговорить: «Не кощунствуй». Это и правда было святотатство: с равным успехом Аскеладд мог заявиться в какую-нибудь церковь или монастырь и заявить во всеуслышание, стоя перед алтарём, что распятый бог, к которому они обращают свои молитвы – всего лишь чья-то выдумка. Или, хуже того, обычный умалишённый бродяга.       — Какое мне дело? — раздражённо отмахнулся Кнут.       И в этом раздражении сошлось всё. Его усталость от войны и от попыток собрать и поставить под контроль разрозненные и разорённые земли. Усталость от десятков лизоблюдов и прихлебателей, желающих только урвать себе кусок пожирнее и готовых при случае воткнуть нож ему в спину. Усталость от собственного коварства, от соглядатаев, интриг и очередной порции яда в чьём-то вине. Усталость от мира, который каждый день проверяет на прочность его и его решимость. Пренебрежение жизнями отдельных людей и готовность кого угодно принести в жертву ради воплощения великой идеи.       Кнута не интересовал Уэльс.       Плевал он на Аскеладда, Грациана и Ассера. Его ничуть не занимало, существовал ли когда-то Арторий или это всего лишь красивая легенда, остались ли у этой легенды потомки, или Уэльс давно уже заполонили амбициозные самозванцы. И Кнут не считал нужным во всём этом разбираться. Люди, надежды, легенды – для него все они лишь инструменты для достижения его целей. Великих целей, да, тех, что способны перевернуть мир, сделать его куда лучшим местом, чем его жители того заслуживают. Но не считающихся с людьми. С трона виден лишь народ, но в толпе слишком сложно различить лица. Пока народ живёт, каждый отдельный его представитель не имеет значения.       Аскеладду нечего было возразить Кнуту.       Прежде всего потому, что Кнут не желал слышать от него никаких возражений. Даже не так. Кнут не допускал мысли, что эти возражения могут появиться. И в чём-то он несомненно был прав.       Совершенно не важно, правда ли Аскеладд потомок Артория или нет. Пока он утверждает, что это так, и есть люди, имеющие вес в обществе и готовые подтвердить его слова, он может быть этим потомком, даже если самого Артория никогда не существовало. Не важно, как обстоят дела на самом деле – важно лишь то, что думают обо всём этом люди. На стороне Аскеладда будут военная мощь короля Англии и легенда о долгожданном спасителе. Уэльс, слабый, разрозненный, уязвлённый в самое болезненное своё место, покорится скорее рано, чем поздно, и в Британию придёт мир, какого не видели со времён римлян.       А всё, что Аскеладд может этому видению противопоставить, это детское капризное «не хочу». Но, в конце концов, может же он и правда просто не хотеть? Ему сорок шесть (или уже сорок семь?) лет, может ли он хоть раз в своей жизни честно сказать: «Я не хочу быть Арторием. Я хочу быть собой». Кем – собой? Кто он, если не Арторий? В чём смысл ему родиться, в чём смысл ему выжить после того, как Кнут воткнул ему меч между рёбер, если не для возвращения Артория? По какому праву он носит это имя, если не готов ему соответствовать?       «Просто... оно красивое. И оно тебе подходит. Оно же латинское, да? Похоже на “lux”, “lucem”».       — Я лишь хочу отметить, что наши противники будут предполагать и это тоже, — Аскеладд пожал плечами. — Не стоит думать, ваше величество, что имя Артория откроет нам все двери. Лёгкой прогулки не выйдет.       — Ты изворотливый, справишься, — хмыкнул Кнут. — В конце концов, ты сам всегда этого хотел.       Подачка. Милостыня, поданная нищему. Кость, брошенная под стол собаке. Ты же хотел этого, хотя не позволял себе признаться в этом желании, так чего теперь вякаешь?       Тошнота отказывалась отступать, она душила. Больше всего Аскеладду сейчас хотелось вырваться отсюда и бежать, бежать, куда глаза глядят. Куда угодно, лишь бы отсюда. Оказаться где угодно, но только не здесь.       — Что ж, если ваше величество понимает все возможные трудности, то у меня нет возражений, — улыбнулся Аскеладд. — Но у меня будет одна просьба.       — Говори, — кивнул Кнут.       — Я прошу вас сдержать ваше слово и взять на себя заботу о человеке, за которого я просил вас в прошлую нашу встречу.       Кнут наморщил лоб, явно сбитый с толку обтекаемостью формулировки. Но Аскеладд не мог позволить себе высказаться яснее, поскольку не хотел лишний раз привлекать к Фритгит внимание Грациана. В другое время, быть может, не так уж и важна была для того личная жизнь Аскеладда, но только не сейчас, когда речь шла о новом короле всех бриттов.       — Разумеется, я позабочусь об этом человеке. Я обещал ей защиту, и я сдержу своё слово — заверил Кнут, видимо, поняв, о чём шла речь. — Но почему тебе не взять её с собой?       — Только не в Уэльс.       Он поднял брови.       — Это может помешать нашим планам, — добавил Аскеладд.       В конце концов, это и правда так. Бриттам будет сложно принять уже и то, что их новый король наполовину дан, а уж если он ещё и привезёт с собой саксонку, затея окажется обречена на неудачу. Не говоря уже о том, что Аскеладд ни за что не повезёт Фритгит туда, где все будут ненавидеть её просто за то, что она существует.       — Хорошо, как скажешь, — согласился Кнут. — Меня это не обременит. Пусть придёт ко мне – достаточно показать кольцо, и её пропустят.       — Нет слов, чтобы выразить мою благодарность, — поклонился Аскеладд.       — Весенняя распутица уже началась, так что отправляйтесь сразу, как просохнут дороги. Мы и так уже затянули с решением этого вопроса.       — Как пожелаете.       — И ещё кое-что.       Кнут встал со своего места и прошёл мимо Аскеладда к одному из стоявших у стены сундуков. Смахнув наваленные сверху свитки, он открыл крышку и извлёк из сундука нечто большое, тяжёлое, завёрнутое в полотно и лязгавшее при каждом движении.       — Я забрал это себе, так сказать, в «уплату» за смерть моего отца, — пояснил Кнут. — Мне не хотелось, чтобы эта вещь попала в руки к тем, кто не понимает её значения. Но пришла пора вернуть её законному владельцу, — он передал свёрток Аскеладду.       — Моя кираса, — усмехнулся тот. — Спасибо, что сохранили её.       Значения? Какое особое значение может быть у двух кусков металла странной формы? Да, Аскеладд носил кирасу как знак своего происхождения, но… или Кнут правда верил, что кто-то мог доверить викингу доспех самого Артория? Что этот доспех вообще мог сохраниться за столетия, прошедшие с его смерти?       — Можете быть свободны, — сказал Кнут. — Прошу меня извинить, но у меня ещё полно дел.       Грациан кивнул и поднялся со своего места. За всё время аудиенции он так и не произнёс ни слова, лишнее доказательство тому, что всё было решено ещё до того, как Кнут соизволил призвать к себе номинального главу всего предприятия.       Попрощавшись, Аскеладд вышел прочь, чувствуя острейшую потребность в хоть одном глотке свежего воздуха. В комнате Кнута не было душно, и всё же казалось, что дышать там нечем. Воздух вязкий, спёртый, он давит, сдавливает, не даёт вдохнуть.       Аскеладд больше не нужен.       За все эти полгода, как он вернулся в распоряжение Кнута, тот так и не придумал для него дела, не нашёл, к чему приставить, побоялся приблизить, искал способы избавиться. Похоже, мальчишка и прям чувствовал себя обязанным, поскольку не попытался избавиться от Аскеладда самым простым из возможных способов. Вместо этого Кнут придумал для него почётную ссылку. В конце концов, не было никакой необходимости в авантюре с «Арторием»: Уэльс так или иначе покорился бы новому королю Англии из-за того, что тот несравнимо сильнее. Более того, попытка объединения Уэльса была даже избыточна и обещала принести больше проблем, чем пользы. Кнуту не нужна эта махинация, чтобы добиться своих целей, но он решился на неё, потому что не придумал, как иначе мог бы использовать Аскеладда.       От него избавились. Со всем почтением, но избавились.       Зачем тогда он вообще выжил?       — Я так рад, что ты согласился, — Ассер похлопал Аскеладда по плечу. — В какое-то мгновение мне даже показалось, что ты откажешься.       — Отказаться? Когда мне предлагают собственное королевство? Да я рехнуться должен, чтобы упустить такой шанс.       — Но, — Ассер озабоченно нахмурил брови, — то, что ты сказал о госпоже Лидии… это правда?       — Нет, — отрезал Грациан.       Аскеладд пожал плечами. Вряд ли ему когда-нибудь удастся подтвердить или опровергнуть свои сомнения. Кем бы ни была его мать, последним потомком Артория или наивной самозванкой, которую использовали в своих играх правители бриттов, Грациан унесёт это знание с собой в могилу. Спрашивать бесполезно, требовать ответа глупо.       — Человек, о котором вы говорили с Кнутом – это та женщина, с которой ты живёшь? — вдруг спросил Грациан.       — Это важно? — поинтересовался Аскеладд несколько резче, чем следовало.       — У короля Морганнуга есть дочь. Она ещё юна, но крепка телом и сможет родить много хороших детей.       — Правильной крови?       Грациан смерил Аскеладда пристальным взглядом и кивнул:       — Верно. Правильной крови. Не мне объяснять тебе, насколько это важно.       Разумеется. Потому что Грациан «правильной крови», а Аскеладд всего лишь презренный полукровка. Ему никогда не будет это прощено. И тем не менее этот чистокровный бритт, так и быть, готов склонить свою голову перед королём-полукровкой только потому, что половина крови этого короля происходит из рода Артория. Какое бессмысленное надувание щёк.       — Она саксонка? Та женщина? — продолжил расспрашивать Грациан.       — Это важно? — огрызнулся Аскеладд. — Все женщины в конечном счёте одинаковы, у каждой по две груди и по три дырки.       — И из всех них ты выбрал саксонку. Что бы подумала твоя мать?       — Она мертва.       — Она смотрит за тобой с небес.       — Если они существуют.       — Не богохульствуй, — нахмурился Грациан. — У вас есть дети?       — Какая разница?       — Они не могут претендовать на корону бриттов.       — Потому что от Артория осталась только четверть крови? Или потому что половина крови саксонская?       — Лучше всего будет умертвить их и их мать.       Кираса с лязгом упала на землю. Аскеладд схватил Грациана за грудки и встряхнул, что было сил. Ассер тихо ойкнул, но вмешиваться не стал.       Аскеладд и подумать не мог, что однажды слова или действия Грациана вызовут в нём ярость. Обиду, горечь – да, непрерывно, каждое слово, но ярость – никогда. Грациан был божеством, а на божество не пристало гневаться. Но стоило ему покуситься – пока только словом – на Фритгит, как из божества он немедленно превратился всего лишь в высокомерного старика, который с чего-то взял, что весь мир обязан ему.       — Попробуй только пальцем её коснуться, без руки останешься, — прорычал Аскеладд.       Грациан смотрел на него с лёгким удивлением, лёгким разочарованием. Его морщинистое лицо казалось высеченным из растрескавшейся скалы.       Нет, не так.       Это не скала, это человек. Аскеладд это видел, видел лопнувший сосуд в правом глазу, поры на носу, короткие седые волоски в уголке рта, пропущенные утром во время бритья, дрожащий кадык, обвисшие щёки, усохшие старческие дёсны, обнажившие корни зубов, пульсирующую жилку на виске. Это человек. С ним можно не только торговаться – ему можно угрожать.       — В Уэльсе ей не место, — заявил Грациан.       — Поэтому я и не беру её в Уэльс, — Аскеладд отпустил его и отступил на шаг, боясь, что иначе в порыве чувств может случайно его придушить. — Если хочешь получить своего Артория, не советую меня злить.       — В тебе говорит кровь варваров.       — Потому что я варвар!       — Эээ… давайте… не будем начинать всё… со ссоры? — предложил Ассер.       — И снова бедные валлийцы обивают порог конунга?       По спине Аскеладда пробежал холодок и свил кольца у него в животе. Через двор по диагонали к ним приближался Флоки. Разумеется, совсем не потому, что вдруг узнал человека, порушившего все его планы и знающего достаточно, чтобы закопать и самого Флоки, и всю его семью на три поколения. Но это лишь вопрос времени. Хуже всего, если немедленно метнуться прочь, то неизбежно привлечёшь бы к себе внимание, что в сложившемся положении смерти подобно. Аскеладд отступил на шаг, стараясь спрятаться за Грацианом.       — Неужели это сам Флоки, гроза Балтийского моря?!       Подпрыгнули, кажется, все. У Кари оказался неожиданно пронзительный голос, буквально ввинчивающийся в мозг.       — Великий ствол прута убийства, чья слава гремит над устами Ран! Герой Фюрисвеллира, Свольдера и Хьёрунгавага! — Кари вынырнул буквально из ниоткуда, бухнулся на колени перед Флоки и попытался облобызать его руку, но тот вовремя шарахнулся. — Ваш давний и преданный почитатель.       Флоки смотрел на своего нежданного поклонника со всем недоумением и ужасом, которого этот недоскальд заслуживал. Не то что бы Кари стоило за это похвалить, но зрелище вышло настолько удовлетворяющим, что Аскеладд чуть не забыл воспользоваться оказией и скрыться прочь, пока Флоки его не заметил.       Кивнув Грациану на прощание, Аскеладд подобрал кирасу и поспешил со двора, надеясь, что выглядит просто как человек, очень спешащий по своим делам. Ему и правда хотелось поскорее покинуть дворец Кнута, причём независимо от присутствия Флоки. Эти стены душили, сковывали, опутывали по рукам и ногам. Мешали думать.       А что тут думать?       Поглощённый мрачными мыслями и дурными предчувствиями, Аскеладд пролетел по лондонским улицам, так и не сбавив шага. Ноги сами несли его вперёд, пока голова была занята бесконечным пережёвыванием того, что сказал и не сказал Кнут, угроз Грациана и всей перспективы дальнейшей жизни, кровавых, безнадёжных, бессмысленных.       Если Кнут так хочет положить конец бесконечным кровопролитиям, то зачем затевать ещё одно? Если бы Аскеладда не было, если бы он не выжил, если бы Фритгит не спасла его, то сейчас Уэльс не оказался бы под угрозой очередного вторжения, очередной войны, что охватила бы все его земли разом. Он не умер в свой черёд, и теперь за него умрут другие. За его жизнь его народ заплатит смертями.       Это не его народ.       — За тобой кто-то гонится? — спросил Ёфур.       Он стоял в воротах усадьбы, где они остановились, подпирая спиной одну из створок.       — Кого-то ждёшь? — в свою очередь поинтересовался Аскеладд.       — Конунг наградил тебя лично? — Ёфур кивнул на свёрток с кирасой.       — Вернул то, что было моим.       — У меня к тебе дело. Но давай не в дверях.       Аскеладд кивнул. Он догадывался, что за дело могло быть у Ёфура. Близилась весна, война закончилась на сей раз совсем, близилась пора выбирать. И несложно было догадаться, какой выбор сделает Ёфур.       — Весна близко, знаешь ли, — начал тот, усаживаясь на скамью рядом с очагом. — В войске конунга, конечно, ничего так, но всю жизнь я здесь сидеть не хочу. Так что мы с парнями скоро отсюда свалим.       — Когда? — спросил Аскеладд, садясь на скамью напротив.       — Послезавтра, думаю. Нужно ещё кой-чего доделать.       — Спасибо, что предупредил.       — Вы с Фритгит что дальше делать собираетесь? Конунг тебе сегодня только железки дал? Или какие новости?       — Какие новости, — вздохнул Аскеладд.       Ёфур смерил его внимательным взглядом и хлопнул себя по колену:       — Вот и славно. Мне б не хотелось вас совсем на произвол судьбы бросать.       — Ты и так нам очень помог.       — Рад стараться, — Ёфур усмехнулся, но эта усмешка плохо вязалась с его внимательным взглядом. — Слушай, Бьёрн. Я, конечно, не конунг, но если что надо, с радостью помогу. Прикипел я к вам.       — Просто признай, что возить с собой женщину оказалось удобно, — отшутился Аскеладд.       — Не без того, — улыбнулся Ёфур. — Но я серьёзно.       — Спасибо. Запомню на будущее.       — Ты уж запомни. Мой корабль и мой дом всегда к твоим услугам.       На мгновение всплыла дурная мысль: а, может, отправить Фритгит с Ёфуром? Туда, где её не достанет Грациан. Может, она всё-таки сойдётся с Наттфари, и у неё выйдет хороший надёжный муж? Нет, глупости. Для Фритгит нет более безопасного места, чем под покровительством Кнута. В конце концов, ему же нужен способ влияния на будущего короля Уэльса? И для обеспечения лояльности этого «короля» с заложником стоит обращаться со всем возможным почтением.       Он хотел отблагодарить Фритгит за то, что она спасла его, а вместо этого превратил её в заложницу чужих интриг и амбиций.       — Запомню, — кивнул Аскеладд.       Он осмотрелся в поисках Фритгит, хотя не имел ни малейшего представления, что ей сказать. И что она на это ответит. Конечно, изначальный договор в том и состоял, что Аскеладд доведёт её до Кнута, а там дальше устроит её судьбу. Но ему так и не удалось отделаться от ощущения, что этот договор он заключил сам с собой. Что Фритгит никогда на это не соглашалась.       Он нашёл её на заднем дворе, где она снимала высохшее после стирки бельё. Похоже, Фритгит просто не умела сидеть сложа руки, и дело даже не в её рабском происхождении, а в самом складе её характера, самой её природе. Есть люди, которые легко впадают в оцепенение из-за несчастья или в ожидании него, но Фритгит явно относилась к тем, кто мог успокоить себя, только заняв чем-то руки.       — Что случилось? — в лоб спросила она прежде, чем Аскеладд успел раскрыть рот.       — Ёфур послезавтра отплывает, — ответил он, чтобы ответить хоть что-то.       — Я слышала, — Фритгит кивнула. — Что сказал Кнут?       — Он хочет тебя видеть.       Она приподняла левую бровь.       — Нет, я не шучу, — обиделся Аскеладд. — Это насчёт твоего будущего.       Фритгит посмотрела ему в глаза, и он поймал себя на том, что опять пытается нарочито бодро улыбаться, как будто это когда-либо что-либо могло от неё спрятать.       — Ты уезжаешь. В Уэльс.       Может, даже лучше, что она поняла это сама? Ему не пришлось произносить это самому. Аскеладд почувствовал себя последним трусом.       — Откуда ты такая догадливая? — криво усмехнулся он.       — Твои знакомые бритты всё ещё в Лондоне. Они ждали тебя?       — Скорее утрясали с Кнутом все детали. Вероятно, им потребовалось посылать гонцов, вот всё это дело и затянулось, — Аскеладд прикусил губу. — Я не могу взять тебя с собой.       — Конечно, — согласилась Фритгит.       И это короткое слово ранило его сильнее, чем если бы она принялась упрашивать его позволить ей ехать с ним. Всё это время она сокрушалась, что мешает Аскеладду, висит бременем у него на шее, ему постоянно приходится на неё оглядываться. И теперь она наверняка считала, что наконец-то он снимет её со своей шеи. Хотя на самом деле только благодаря ей…       — Когда вы уезжаете?       — Как только дороги просохнут.       — Хорошо.       — Кнута не бойся, — сказал Аскеладд, чтобы сказать хоть что-то. — Но и не наглей с ним слишком. Он привык к иному обращению.       — Я успею сшить тебе тогу?       Аскеладд моргнул. Понятно, Фритгит о себе вообще не думала, как обычно, поэтому все его наставления об общении с Кнутом пропускала мимо ушей. Но… тогу?       — Зачем тебе? — уточнил он.       — Я… испортила твою. Пустила на пелёнки.       — В этом я виноват. Меньше надо было бревном валяться.       — Но я могла…       — Выкинь из головы. Если понадобится, мне выдадут тогу на месте. Да и шить там особо нечего, это просто очень большая тряпка.       — Как скажешь, — Фритгит как будто слегка расстроилась.       Если подумать, эта тога могла бы стать Аскеладду напоминанием о ней, прощальным подарком. Он берёг бы эту тогу и вспоминал бы Фритгит всякий раз, в неё заворачиваясь. Кусочек её тепла.       Как обломок котла.       Аскеладд до сих пор ничего о нём не рассказал Фритгит. Может, пришла пора вернуть его? Но тогда у Аскеладда не останется ничего на память о ней.       Он так хотел оставить что-то на память?       Морганнугская принцесса вряд ли обрадуется, если её муж будет хранить у себя что-то в память о другой женщине. К тому же для Аскеладда этот обломок котла – лишь напоминание о собственных сентиментальности и непоследовательности, том, что ему необходимо в себе изжить. Для Фритгит же этот обломок – всё, что осталось ей от матери, погибшей ужасной смертью. Матери, у которой даже не осталось настоящей могилы. Вернуть Фритгит этот обломок было бы честно, и это самое малое, чем Аскеладд может ей отплатить.       — Что-то ещё? — уточнила Фритгит.       Аскеладд замялся. Всё-таки для рабыни у неё очень открытый взгляд. Взгляд человека, который не пытается врать сам себе.       Ему будет очень её не хватать.       — Будь счастлива, — вырвалось у Аскеладда.       Фритгит удивилась, но кивнула:       — Буду.       Обломок котла он так ей и не отдал.       Ещё один человек, с которым Аскеладду определённо нужно было поговорит, Кари, вернулся только под вечер, изрядно битый. Было бы вполне ожидаемо, если бы он немедленно начал приставать к Фритгит и жаловаться ей на свои ушибы и синяки, но вместо этого Кари пошёл есть. С одной стороны, понятно, а с другой, вести себя ещё более подозрительно он, пожалуй, и не сумел бы.       Сказать по правде, у Аскеладда не было совершенно никакого желания вытрясать из этого недоскальда все потроха, но его внезапное – и такое удобное – появление во дворце Кнута требовало объяснений. Не говоря уже о том, что для сохранения хотя бы остатков здравомыслия Аскеладду было жизненно необходимо занять голову чем-нибудь ещё кроме мыслей о Фритгит и Уэльсе.       — И давно ты такой поклонник этого костеголового?       Кари замер, не донеся ложку до рта, и уставился на него, явно не поняв смысл вопроса.       — Не играй дурачка, — обиделся Аскеладд. — Ты чуть землю у него под ногами целовать не начал.       — А, ты про этого? — Кари отправил ложку в рот и продолжил уже с набитым ртом. — Прости, не расслышал. Всё ещё в протоках слуха немного звенит.       Если его побили йомсвикинги, странно даже, что эти самые «протоки слуха» у него всё ещё на месте. Да и вся голова целиком, если уж на то пошло.       — Как ты там вообще оказался?       — Дворец хранителя народа, знаешь ли. Великие деревья струга, судьбы мира – основной хлеб скальда.       — И Флоки тоже?       — Йомсвикинги, друг мой, это не просто красивое название. Ребята умудрились сделать себе имя, не добившись вообще ровным счётом ничего – это войдёт в легенды!       Аскеладд к собственному раздражению не смог сдержать усмешки:       — И поэтому ты вдруг решил напасть на одного из их предводителей?       Кари бросил на него внимательный взгляд:       — А какие иные причины у меня могут быть?       Аскеладду это не нравилось. То, что Кари общался с Флоки, то, что отказывается назвать истинную причину своего внезапного появления во дворце конунга. Но больше всего Аскеладда смущало другое. Выглядело всё так, точно Кари пришёл ему на помощь. В конце концов, если бы этот недоскальд правда хотел сообщить Флоки, что один его старый знакомый вопреки всему до сих пор жив, ему необязательно было это делать на глазах у Аскеладда. Даже напротив, Кари бы постарался всё обставить так, чтобы Аскеладд ничего и не заподозрил. Но с чего бы ему…?       — Ты следил за мной? — в лоб спросил Аскеладд.       — Я не твоя родительница, чтобы всюду за тобой присматривать.       — Я вот тоже так думаю. Так ты следил за мной?       — Видишь ли, через главный вход во дворец меня не пускают. Мордой, говорят, не вышел, — Кари возмущённо фыркнул. — Я думал, что этот узкоглазый вряд ли поведёт тебя через главный вход, наверняка есть где калиточка. И, как видишь, не прогадал.       Это звучало разумно. Это звучало как вполне нормальный для Кари ход мысли. И это-то и было более всего подозрительно. Кари изворотливый донельзя, придумать логичное объяснение своим поступкам для него труда не составит.       С другой стороны, помогать Аскеладду ему совершенно незачем. Тем паче откуда ему знать, что Аскеладду смертельно опасно пересекаться с Флоки? Всё это не могло быть ничем, кроме совпадения. Аскеладд просто слишком много думает, он слишком мнителен.       — Кстати, — спохватился Кари, — мы послезавтра уплываем. Ёфур тебе уже рассказал?       — И ты тоже? А как же воины, конунги и это твой «хлеб скальда»?       — Видишь ли, друг мой, каждую весну меня зовёт дом водорослей. Весьма настойчиво, — Кари нервно дёрнул носом. — Вы с Фритгит что поделывать собираетесь? Нашёлся сын?       — В некотором роде.       — Отлично. А то я уж начал подумывать, что его и не было никогда.       Аскеладд смерил его пристальным взглядом, но тарелка похлёбки явно впечатлила Кари не в пример сильнее. Въевшаяся в кости осторожность требовала немедленно выдавить из этого недоскальда всё, что ему известно, но для этого неизбежно пришлось бы в том или ином виде рассказать о себе, чем только подтвердить его подозрения. Не говоря о том, что если через два дня Кари здесь всё равно уже не будет, то какая разница, что он там себе подозревает?       Тем вечером Аскеладд с Фритгит перед сном не обсуждали ничего, ни историю, ни географию, ни прошедший день. Между ними повисло неловкое молчание: всё уже сказано и решено, терпеть компанию друг друга им осталось недолго. Обсуждать как будто и нечего. Фритгит больше не предлагала сшить ему тогу или ещё что-нибудь, даже о кирасе не спросила, а Аскеладд в ответ мог разве что заверить её, что он будет учить её латыни, покуда у него есть такая возможность.       Интересно, получится ли у него писать ей письма? Куда? Зачем? О чём он может ей писать – о том, как идёт завоевание Уэльса? А зачем это знать Фритгит? Ей же это совершенно не интересно, никак её не касается. Напротив только больше расстроится, потому что войну она не любит и не может любить. Да с кем их передать хотя бы, письма эти? С гонцами Кнута? Смеху-то будет, сделать английского короля связующим звеном между валлийским царьком и его… кем?       Аскеладду опять снился снег.       Он стоял на большой поляне посреди зимнего леса и смотрел в чёрное ночное небо. Стояла звенящая тишина, ни хруста снега, ни шорохов леса, лишь собственное дыхание, лишь стук собственного сердца. На чёрном небе крохотными капельками расплавленного металла сверкали звёзды, луны не видно, и голые ветви деревьев вплетаются в черноту неба, сливаясь с ней, точно питая её, врастая в самый небесный свод.       Как огромная клетка.       Аскеладд опустил голову и обвёл взглядом поляну. Вся она была истоптана людьми и лошадьми, легко было увидеть, где ещё недавно стояли шатры и палатки. Только что здесь стояло войско, поляна полнилась голосами и смехом, и суетой. Но пришло время, шатры свернули, коней взнуздали, нагрузили телеги, и войско снялось и ушло. Следом за своим конунгом.       Следом за Кнутом.       Аскеладд сделал неуверенный шаг, другой. Вот она, новая цепочка следов, уходящая через ночной зимний лес. Войско, Кнут, они там, впереди, на другом конце этой цепочки, их ещё можно нагнать. Надо только не торчать столбом посреди поляны, а идти вперёд. Один раз Аскеладд уже нагнал Кнута, нагонит ещё раз. Вот именно, один раз уже нагнал, но тот всё равно его оставил.       Он больше не нужен Кнуту.       Затея с Уэльсом – лишь отговорка. Да, подвернулся шанс, так грех не воспользоваться, но даже если б шанса не подвернулось, Кнут бы не опечалился. Напротив, появление Аскеладда смешало ему все планы, воскресило призраков, которым лучше бы было оставаться непотревоженными. В итоге у Кнута не нашлось для Аскеладда занятия лучше, чем безумная авантюра по объединению Уэльса под новым «Арторием».       Или даже наоборот, быть может, Кнуту и не нужен единый Уэльс. Быть может, он хочет посеять там ещё больший хаос, чтобы бритты оказались настолько заняты друг другом, что перестали беспокоить саксов. Расходный материал. Необходимая жертва. Удобный способ избавиться от неудобного человека.       Но ведь ещё не всё потеряно. Вот они, следы, Аскеладд может вновь нагнать Кнута, он может доказать ему, что не станет для него обузой. Что ещё способен принести настоящую пользу, что на что-то да годен. Надо лишь не сдаваться, не опускать рук.       В конце концов, если не Кнуту, то кому Аскеладд вообще нужен?       Что-то скреблось на грани слуха, тихо, как мышь под полом, настойчиво, как забытое слово. Точно назойливый комариный звон летней ночью. По загривку бежали мурашки, но не от холода, а точно от усердия. Как будто есть что-то, чего он изо всех сил старается не услышать. Как будто в этой ночной тишине что-то есть.       Песня.       Такая тихая, что не разобрать ни слова, почти не услышать. Даже не песня, предчувствие песни, мелодия, которую его собственное сознание восстанавливает из каких-то неощутимых намёков. Но даже этот призрак песни цеплял что-то глубоко в душе, вызывал волнение, точно у христианина в ночь пасхальной службы.       Аскеладд обернулся.       Ночь, снег и лес, ничего и никого, тишина. И всё же где-то там, за этими деревьями, за этой тьмой, есть эта песня. Он знал это, хотя не мог объяснить, откуда. Он хотел услышать её.       Глупости.       Надо бросаться догонять Кнута, надо объединять это клятый Уэльс, доказывать, что потомок легендарного бриттского героя датскому конунгу и правда ещё пригодится. Некогда тут торчать, некогда прислушиваться к отзвукам далёкой песни. Это песня ничего не значит, она морок, наваждение, это свирель Пана, это духи леса заманивают в самую чащу заплутавшего путника.       Аскеладд сделал шаг, другой, третий. Он вышел с поляны, ушёл с тропы, и шёл через лес по девственно чистому снегу, всё быстрее и быстрее. Песня звала его. Она трогала струны его души, о существовании которых он и не подозревал. Песня и голос, её поющий. Поющий о жестокости зимнего моря и тепле родного очага, об изобилии родной земли, о любви и поддержке родных и друзей. И о красоте моря, о его величии, о пересекающих его бесчисленных дорогах, и о зове его, который, услышав однажды, не забудешь уже никогда.       Об усталом морестраннике, разрывающимся между любовью к дому и любовью к морю.       Аскеладд почти бежал через лес. С каждым шагом всё светлей становилось небо, всё реже деревья, всё громче песня. Такая знакомая, такая родная, такая дорогая сердцу.       И вдруг лес кончился.       Аскеладд буквально вылетел на опушку. Небо было уже совсем светлым, нежно-голубым, с лёгкими лентами редких облаков, а на востоке из-за края земли одним глазком выглядывал ослепительный диск солнца. Холод отступал, гонимый солнечными лучами, протискивался между деревьями, всё дальше в тень, всё глубже в лес. В воздухе пахло весной.       На поваленном дереве перед небольшим костерком сидела Фритгит. Это пела она. Это её голос Аскеладд слышал, её голос вывел его из леса, из бесконечной клетки. Но при его появлении Фритгит смолкла и улыбнулась. Она встала со своего места, расправила юбку и подошла к Аскеладду, протянув ему руку:       — Идём?       В растерянности он сжал её пальцы. Он никогда не видел на её лице такой улыбки. Он хотел бы увидеть эту улыбку. Чтобы она улыбалась ему так каждый день. И чтобы они смеялись вместе, и вместе плакали, день ото дня, год за годом. Не важно где, не важно, как, и пусть весь мир горит ясным пламенем.       Аскеладд обхватил Фритгит за талию, притянул к себе и крепко поцеловал.       Когда он проснулся, было ещё темно. Как обычно, во сне он повернулся на правый бок и обхватил Фритгит, прижимая к себе и тычась носом ей в затылок. Аскеладд уже привык просыпаться в такой позе. И он был благодарен Фритгит за то, что она позволяла ему это. Сколько они уже так просыпаются – естественно, она не могла не заметить. Но ничего не сказала, никак не подала знака, в очередной раз пощадив его самолюбие.       Так хорошо, так тепло, так спокойно. Вот бы так было всегда. Вот бы они могли жить так, вдвоём, в каким-нибудь далёком укромном фьорде, где их не достанет ни один конунг, ни одна война, растили бы детей, пасли овец, ловили рыбу… чем там ещё занимаются простые бонды? Как они живут? Как выживают? Он ничего не знает. Он ничего не умеет, кроме как разорять, грабить и убивать. У него нет дома, куда он мог бы вернуться, стен, за которыми мог бы укрыться, родни, что пришла бы ему на помощь.       Аскеладд знал, что если он предложит Фритгит отправиться за ним в Уэльс, она согласится в то же мгновение, не задумавшись, не засомневавшись. И именно поэтому он не имел права так с ней поступить. Даже если ему удастся защитить её от всех схем Грациана, Аскеладд умрёт раньше неё. И тогда Фритгит останется одна, с детьми, в стране, которая её ненавидит. Аскеладд даже никогда не сможет на ней жениться, лишь держать её при себе любовницей. Их дети будут никем, беззащитные, лишённые хоть чьей-то поддержки.       Дочь короля Морганнуга… какая-то сопливая девчонка, чьё единственное «достоинство» состоит лишь в том, что в её жилах течёт «правильная» кровь. Аскеладд не хотел никого, кроме Фритгит. Ни с кем, кроме Фритгит. Никогда. И пусть мир рушится, пусть Рагнарёк, Страшный суд, пока она рядом, пока Аскеладд может обнять её, услышать её голос, увидеть её улыбку, до всего остального ему нет никакого дела.       Оставить Фритгит здесь, уехать в Уэльс, жениться на ком-то ещё… ему хотелось рычать. Ему почти пятьдесят, он всю жизнь только и делал, что от него хотели другие, может он хоть на старости лет тихо пожить в своё удовольствие?! Почему он должен выслуживаться перед кем-то, ломать себя снова и снова, чтобы доказать кому-то, что он достоин своего имени?! Этому миру плевать на него, так почему Аскеладд должен печься о мире?!       Как будто у него был выбор.       Весь следующий день Аскеладд проходил мрачнее тучи, старательно избегая Фритгит, чтобы случайно не сорваться. Что бы ни происходило у него в душе, её это только обременит. Лучшее, что он мог для неё сейчас сделать, это отпустить её с миром, отпустить в жизнь простую и спокойную, тихую и мирную, ту, которую она заслуживала.       Разумеется, Фритгит не могла не заметить странностей в его поведении, и даже попыталась ненавязчиво его расспросить, но единственное, что Аскеладд мог ответить ей по существу, это то, что он любит её. А говорить такие слова сейчас, незадолго до неизбежного расставания – навсегда – это бессмысленно и слишком жестоко. Что бы он ни сказал, ничего не измениться. Поэтому Аскеладд только отмалчивался да отшучивался, что обмануть Фритгит, разумеется, не могло.       Кари, конечно, происходящим немедленно воспользовался и прилип к ней на весь день, отлучаясь разве что по нужде. Лицо его как раз достаточно опухло и расцвело синяками, чтобы он мог более-менее обоснованно сделать вид, что нуждается в особых уходе и ласке. В голове Аскеладда невольно пронеслась мысль, что если бы вместо Иуды в числе учеников Иисуса оказался Кари, то он бы продал своего учителя вообще всем, кто попросил бы, освободил бы и продал ещё раз, и так до тех пор, пока схема не перестанет работать. А потом предложил продать бы, скажем, Петра. В таком умении воспользоваться обстоятельствами чувствовалось нечто невыразимо восхитительное.       Быть может, из всех людей Кари и правда смог бы защитить Фритгит от чего угодно.       Отчасти от таких размышлений вечером Аскеладд напился, пожалуй, впервые за годы. Он всё время возвращался мыслями к Уэльсу и морганнугской принцессе, отчего его буквально начинало тошнить, и этот привкус тошноты хотелось смыть с языка хоть чем-то. Эта неизвестная ему ни в чём не повинная девушка стояла между ним и Фритгит, и за одно это он заранее её люто ненавидел. В пору было опасаться, что он может случайно придушить её в первую же их брачную ночь. «Юна, но крепка телом». Как бы они ему не подсунули совсем ещё девочку.       — Ты не хочешь, — Фритгит накрыла ладонью очередную кружку, которую Аскеладд собирался опустошить.       — Очень даже хочу, — возразил он и пьяно икнул. Вышло куда развязнее, чем ему бы хотелось.       Фритгит приподняла правую бровь, и Аскеладд подумал, что даже вот этого действия, направленного всегда только лишь на убийство его самооценки, ему будет дико не хватать.       — В Уэльс, — пояснила она. — Ты не хочешь туда.       — С чего ты взяла?       — Ты как маленький ребёнок. Не можешь сказать, поэтому кричишь и капризничаешь.       Поцелуй меня. Аскеладд чуть не произнёс это вслух.       — Какая разница, что я хочу, а чего не хочу? — буркнул он.       — Я могу помочь?       — Нет.       Фритгит потупилась и убрала руку, и Аскеладд тут же пожалел о своей резкости.       А потом его затошнило уже по-настоящему. Желудок, давно отвыкший от столь обильной выпивки, дал о себе знать чуть ли не в самый подходящий момент. Пока Аскеладд выворачивал его у стены какой-то дворовой постройки, судя по запаху, хлева, в голове настойчиво вертелась мысль, что так дело не пойдёт. Вместо того, чтобы объединить Уэльс и принести по крайней мере оставшимся после этого предприятия в живых бриттам мир, он просто сопьётся и перестанет быть хоть сколько-нибудь полезным вообще хоть кому-то.       — Выпей, — убедившись, что его перестало тошнить, Фритгит сунула ему под нос какой-то кувшинчик.       — Это что? — прохрипел Аскеладд.       — Травяной настой. Для желудка.       — Тебе не стоило за мной идти.       Она приподняла правую бровь:       — Я меняла тебе пелёнки. Ты думаешь, после этого меня испугает рвота?       — Я не понимаю, как ты меня после этого вообще терпишь, — Аскеладд сделал неуверенный глоток, прислушиваясь к собственному телу: как бы его снова не начало тошнить.       Фритгит… ей нужно покровительство Кнута. Она должна жить в безопасности и достатке, а Аскеладд не мог предложить ей ни того, ни другого. И когда он уедет в Уэльс, а она окажется на попечении конунга, до безопасности ей будет далеко. Годами она будет жить как заложник, под постоянной угрозой, а когда морганнугская принцесса родит наследника, эта угроза только усилится.       Но при всех своих закидонах… Кнут милосерден.       Аскеладд протянул руку и заправил Фритгит за ухо выбившийся из причёски локон. Она посмотрела ему в глаза с немым вопросом: может ли она помочь, может ли она сделать для него хоть что-то. Ему обидно было бы думать, что он влюбился в неё всего лишь потому, что она о нём так заботилась. А даже если и из-за этого…       В пьяную голову иногда лезут интересные мысли.       Уложив Фритгит спать и убедившись, что она заснула, Аскеладд принялся за составление послания Кнуту, на что потратил полночи – какие бы мысли ни лезли в голову по пьяни, обдумывать их при этом несравнимо труднее, чем по трезвости. Он приложил все свои остроумие и красноречие к тому, чтобы объяснить, что понимает: он для Кнута опасность и обуза. И он не хочет быть ни тем, ни другим. Что затея с Уэльсом ничем хорошим кончиться не может, и что он благодарен Кнуту за то, что тот попытался подыскать ему хотя бы такие место и занятие. Что он обещает исчезнуть навсегда, если Кнут гарантирует Фритгит свободную и безопасную жизнь в тиши, покое и достатке: могучего короля англов такое вряд ли обременит.       Послание для Фритгит вышло гораздо короче: Аскеладд указал ей идти к Кнуту и попрощался. Отчасти такая лаконичность объяснялась тем, что он мог исписать все поверхности в доме в попытке объяснить ей свои чувства и причины принятого решения, и всё равно этого было бы мало. Отчасти потому, что за окном к этому времени уже светало, и времени рассиживаться не осталось.       Взяв обе записки, Аскеладд подошёл к кровати и взглянул на Фритгит последний раз. Она попросила разбудить её пораньше, поскольку Ёфур собирался уплыть сразу, как рассветёт, и она хотела попрощаться. Аскеладд не собирался этого делать. Пусть спит. Пусть у неё всё будет хорошо.       Он провёл пальцем по её щеке и вдруг подумал, что можно бы и поцеловать её один разок, пока она спит, на прощание. Но сколько раз её так целовали против её воли? Аскеладд же не хотел уподобиться какому-нибудь Хради, особенно не сейчас.       С меланхолически-романтического настроя его сбила необходимость аккуратно выудить собственный меч из цепких пальцев Фритгит, не разбудив её при этом. У Аскеладда даже возникло ощущение, что она не спит, а то ли дразнит его, то ли мешает ему уйти. Это было бы в её духе, не сказать ни слова, но дать понять своё мнение о происходящем – естественно, только тому, кто захочет прислушаться. Но Аскеладд тоже умел быть упрямым.       Добыв свой меч и взвалив на плечо свёрток с кирасой – то есть, попытавшись взвалить, но вовремя спохватившись, потому что иначе кираса загремела бы на всю комнату – Аскеладд открыл дверь и бросил последний взгляд через плечо. Фритгит мирно спала, сжимая в руке два письма, ей и Кнуту. На подушке рядом лежал перстень Кнута, доставшийся Аскеладду. Это самое правильное решение из возможных, единственный способ свести число неизбежных жертв до абсолютного минимума. До единственного человека, которым и правда можно пожертвовать, поскольку он всё равно никому не нужен.       Люди Ёфура, похоже, встали ещё раньше, поскольку уже покинули усадьбу. Распрощавшись с хозяевами, Аскеладд вышел за ворота и направился к реке. Самым быстрым и простым решением проблемы было бы сразу наложить на себя руки, но не стоило привлекать излишнее внимание местных, конунга и его окружения. Не говоря уже о том, что это слишком жестоко по отношению к Фритгит. Пусть лучше думает, что он живёт где-то там за морями, а Кнут о его смерти узнает рано или поздно сам.       Второй раз умирать уже не так страшно.       В порту кипела жизнь, не один только Ёфур собрался отчалить в море при первой же возможности. Война закончилась, пиры тоже, а всем подряд землю в Англии конунг раздавать всё равно не станет, так что для большинства викингов всё самое интересное здесь уже закончилось. Их ждали другие берега, другие жертвы.       При появлении Аскеладда Ёфур, кажется, совершенно не удивился.       — Кое-что выяснилось, — Аскеладд неопределённо повёл плечами. — Возьмёшь меня на борт?       — Я тебе что сказал? — Ёфур фыркнул. — Конечно, возьму.       Аскеладд прошёл на нос и уселся там, чтобы не мешать викингам с последними приготовлениями. На их обычное с Фритгит место. Здесь они всегда сидели и обсуждали всё подряд, от чаек до подноготной датского завоевания Англии. Аскеладд коснулся досок рядом с собой. Теперь, когда Фритгит нет рядом, ему постоянно казалось, что что-то не так, что чего-то не хватает. Он настолько привык к её обществу, к тому, что даже если он куда-то отлучается, то всё равно возвращается к ней, сама идея расставания казалась ему оторванной от реальности. Аскеладд столько рассуждал, что по окончании войны им с Фритгит придётся расстаться, но никогда на самом деле не верил, что это произойдёт. Когда-то в будущем – может быть, но не сейчас. А то, что не происходит сейчас, не произойдёт никогда.       Аскеладд рискнул вновь посмотреть на лондонские стены, только когда корабль уже отошёл от пристани. Он очень боялся, что среди людей на берегу увидит Фритгит, но её там не было. Для неё ещё слишком рано, она ещё спит. Пусть спит.       Пусть она будет счастлива.       Кнут не станет вымещать на ней свой гнев и сдержит однажды данное слово. Мальчишка правда чувствовал себя обязанным Аскеладду, так что за ним не заржавеет устроить судьбу одной-единственной женщины. Всё правильно.       Так и должно быть.       — В мире ещё есть такие большие города?       — Не знаю, — Аскеладд пожал плечами. — Рим, говорят, огромный.       — Ты когда-нибудь был в Риме?       — Нет.       — Он ещё существует?       — Наверно, — он тяжело вздохнул и покосился на Фритгит. — Ты прочитала моё письмо?       — Да, — кивнула она, усаживаясь рядом.       — Я имею в виду, то, которое я написал тебе, а не Кнуту.       Фритгит приподняла правую бровь:       — Ты считаешь, я стану читать чужие письма?       — Я бы прочёл.       — Я сожгла его.       — Знаешь, сколько труда я в него вложил?       — Нет.       Аскеладд снова покосился на Фритгит. Ему страшно было на неё смотреть, он боялся, что стоит ему приглядеться, и она растворится в воздухе, как призрак, как наваждение. Но Фритгит не исчезала. Она сидела рядом с ним, на своём месте, и смотрела на Лондон, удаляющийся под мерный рокот барабана и плеск вёсел. На пристань, на стены, на реку, но не на Аскеладда.       — Тебя ждала мирная и спокойная жизнь в достатке и безопасности, — укоризненно заметил он.       — Ты сказал, что я должна сама решать, какой жизнью жить, — Фритгит взглянула ему в глаза. — Я решила.       — Ты обиделась?       — Очень.       Аскеладд усмехнулся.       Глаза Фритгит светились, как грозовые тучи, подсвеченные ярким солнцем. Они сияли решимостью, способной свернуть горы. Как глаза Кнута.       Как глаза Торса.