Авалон на закате

      Кажется, Аскеладд не чувствовал такого нервного напряжения даже тогда, на пиру Свена, в одновременно холодном и душном чертоге, под завязку набитом самыми отпетыми головорезами Северного моря. Какой банальной и легко разрешимой казалась ему теперь та проблема. Подумаешь, всего-то датский конунг решил натравить орды кровожадных викингов на совершенно беззащитный перед мощью норманнов Уэльс, не способный оказать захватчикам хоть сколько-нибудь достойное сопротивление. Ну да, надо что-то с этим делать, и чем быстрее, тем лучше, но решение слишком очевидно, поскольку корень беды в одном только Свене, а в таких случаях, как только исчезает человек, исчезает и затруднение.       Подумаешь, нашёл проблему.       Всё это кажется таким незначительным и безмерно раздутым, когда сидишь на палубе у борта драккара, плывущего посреди хмурого весеннего моря на юг вдоль франкского берега, а рядом с тобой сидит женщина, ради которой ты готов свернуть горы, и ты совершенно не представляешь, что вам двоим делать после того, как ты их свернёшь, и зачем вообще их может понадобиться сворачивать. Собственно, в некотором смысле Аскеладд уже свернул горы, выторговав для Фритгит благосклонность Кнута, но, как выяснилось, горы эти ей совершенно не сдались, и наверняка даже Кнут чувствовал себя по этому поводу довольно глупо.       Впрочем, если тогда, на пиру Свена, ошеломлённый мозг Аскеладда пытался с переменным успехом родить хотя бы одну мысль, то сейчас от изобилия мыслей у него буквально пухла голова. И первая из мыслей звучала примерно так:       «Мама, я влюбился, что мне делать дальше?»       Здравый смысл подсказывал, что надо было поцеловать Фритгит уже по-настоящему, а не во сне, после чего, опять же, уже по-настоящему позвать её замуж. Собственно, а какие ещё варианты? Не то что бы Аскеладд боялся, что Фритгит ему откажет: её отношение к нему было весьма прозрачно, да и для неё его чувства вряд ли составляли большой секрет. Практически идеальная первооснова для семейного счастья, женись и радуйся.       Но поступить так в сложившихся обстоятельствах мог разве что только легкомысленный безответственный идиот вроде Торфинна – если предположить, конечно, что мальчишка вообще способен любить хоть кого-то, кроме себя.       У Аскеладда не имелось ровным счётом ничего, что он мог бы предложить Фритгит. Прежде всего, он даже не очень представлял, как это вообще делается, что в принципе нужно для того, чтобы завести семью, кроме взаимного желания будущих супругов. Насколько Аскеладд понимал, всякий норманн – хорошо, всякий нормальный мужчина – прежде, чем обзавестись семьёй, должен обзавестись хозяйством, которое эту семью смогло бы прокормить. Но у него ничего такого и близко не имелось. У него не осталось никаких родственных связей – или, скорее, связей вообще – которыми он мог бы воспользоваться, не выдав себя Флоки. Да что там, он даже не был уверен, что хоть кто-то из оставшихся его братьев до сих пор жив, а остатки отцовских владений не захватил какой-то более удачливый викинг.       То, что он тогда сказал Грациану, что «Аскеладд» мёртв, это не просто красивые слова. «Аскеладд» и правда умер тогда, на последнем пиру Свена Вилобородого. Ему и правда необходимо отказаться от всего своего прошлого, если он хочет защитить себя и Фритгит. Собственно, он уже отказался, когда отверг предложение Кнута.       Но если он похоронит «Аскеладда», то что у него останется?       За то время, что Аскеладд воевал за Кнута в отряде Ёфура, у него скопилось какое-то количество золота, серебра, монет, камней и всякого хлама похуже – своим воинам Кнут платил щедро, и также щедро делился со своими людьми уплаченным Ёфур – и этого даже могло бы хватит на покупку земли (хотя вряд ли большого куска) и что там ещё нужно для ведения хозяйства. Основная проблема заключалась в том, что всё это совершенно бесполезно, ведь Аскеладд попросту ничего не умел.       Он знал лишь, как ориентироваться по солнцу и звёздам, ловить ветер, предсказывать погоду, седлать волны, нападать внезапно, разорять, убивать, грабить, угонять людей в рабство – и как выгребать пепел из кузни. Он ничего не знал о том, как пахать, сеять и пасти скот, как строить дом и плести тын, как вытачивать миски, молоть зерно и стричь овец. Он ничего не знал об обычной жизни рядового бонда, и в пятьдесят лет уже поздно начинать этому учиться. Да и кто станет его учить?       Конечно, Торс… но сколько Торсу было лет, когда он вернулся в Исландию с женой и ребёнком? Двадцать? Тридцать? Не больше. Торс был молод, полон сил, открыт миру и людям, готов учиться и усердием перекрывать неумелость. А Аскеладд всего лишь старая развалина. К тому же даже Торса нагнало его прошлое, что уж говорить об Аскеладде, человеке, который имел врагов на каждом берегу Северного моря и большинстве берегов Балтийского.       Он не может подвергнуть Фритгит такой опасности.       Не говоря уже о том, что его решимость похоронить Артория вместе с собой никуда не делась. Скорее даже наоборот, после предложения Кнута, после слов Грациана эта решимость разгорелась с новой силой. Аскеладд не хотел передать своим детям свою проклятую кровь, он не хотел давать рождения новым поколениям Арториев, скованных, как рабы, единою цепью, протянувшейся сквозь века. Пока останется хоть один, соблазн будет всегда. И дело даже не в угрозе, которую это несло Уэльсу.       Аскеладд не хотел своим детям того, что пришлось пережить ему – что он переживает прямо сейчас.       Но если он женится на Фритгит по-настоящему, то конечно у них будут дети. Аскеладд не ощущал в себе позывов к монашескому благочестию. Да ни один нормальный человек не согласится жить бок о бок с женщиной, тем более любимой, и не делить с ней постель. Хотя сам он занимался этим, сказать по правде, уже чёртов год.       Ладно, положим, постель они всё-таки делили, но совсем не так, как ему бы хотелось.       Так или иначе, но теперь Аскеладду требовалось придумать новый способ устроить Фритгит хорошую безопасную жизнь, и что-то ему подсказывало, что для этого ему сначала придётся убедить её, что такая жизнь ей вообще нужна. Свою позицию Фритгит выразила вполне недвусмысленно, когда заявила, что благосклонности Кнута предпочитает изгнание с Аскеладдом. В то же время он прекрасно понимал, что она безропотно согласится и немедленно оставит его, если он скажет, что она ему больше не нужна, что она мешается. Наверно, так ему и следовало бы поступить.       Аскеладд никогда не смог бы сказать ей такого.       И дело не только в том, что эти слова причинят ей сильнейшую боль, а такого не смог бы вынести уже и он сам. Фритгит была нужна ему, нужна, как прежде никогда и никто. Просыпаться в обнимку с ней и лежать так, вдыхая её запах, нежась в её тепле, чувствуя, как размеренно бьётся её сердце, обсуждать какие-нибудь глупости или перебрасываться ничего не значащими замечаниями, просто сидеть рядом и смотреть на море – но больше на саму Фритгит, на то, как гуляют по её коже отражённые от морской ряби блики, как вспыхивают в глубине её глаз озорные искорки, как очерчивается в уголках её глаз сеточка морщинок, когда она улыбается, как свисают ей на лицо выбившиеся прядки – и убирать их, заправляя ей за уши.       Только теперь, после того, как Аскеладд в полной мере признался себе в том, что с ним произошло за прошедший год, он начал замечать те тысячи крошечных прикосновений, которыми они ежедневно обменивались, те тысячи мимолётных взглядов, те еле различимые знаки, по которым они научились читать мысли друг друга. Аскеладд никогда никого не подпускал к себе так близко, никому не позволял узнать себя так хорошо. Фритгит не стала спрашивать дозволения. Она приручила его, как диковинную зверушку, отбившегося от стаи волчонка.       И к невыносимому его стыду, Аскеладду нравилось это чувство.       В мире викинга нет места любви. Нет даже самого понятия. Не случайно его банда подняла на смех того монаха – они правда не имели ни малейшего представления, о чём он там лопотал. Аскеладд имел. Но вот только «любовь» всегда казалась ему принадлежащей скорее глубокой древности, изысканной и витиеватой римской поэзии, каким-нибудь буколикам, лирическим стихотворениям, в которых давно умершие поэты признавались в нежной и почти наивной любви прекрасным златокудрым юношам. «Любовь» всегда потому виделась Аскеладду чем-то отвлечённым, не имеющим никакого отношения к действительности, чем-то не менее сказочным и безнадёжно забытым, как пресловутый Арторий.       Викинг просто брал всё, что ему хотелось: скот, оружие, золото, землю, жизни. Если викингу нравилась какая-то женщина, это значило, что он хотел ею овладеть, и он легко брал эту женщину, силой, уговорами, подкупом, и легко менял её на другую, когда надоедала прежняя. Ни о какой «любви» в браке и речи не шло: жена – это всего лишь человек, на которого можно оставить хозяйство и воспитание детей, а греть постель может и молоденькая смазливая рабыня. Мир викинга – это очень практичный мир, где всякая претензия на что-то хоть сколько-нибудь возвышенное смотрится нелепо и вызывает лишь смех.       Поэтому сейчас Аскеладд не очень себе представлял, даже как определить, как описать это чувство, что пробудила в нём Фритгит. Ничто во всей его предыдущей жизни не готовило его ни к чему подобному, в некотором смысле ему даже повезло, что он вообще сумел осознать, что с ним что-то происходит. Это чувство щемящей нежности, сдавливавшее грудь, наивное волнение, больше подходившее неопытному юноше, желание обнимать, целовать – и даже просто быть рядом. Последнее, пожалуй, сбивало Аскеладда с толку сильнее всего: он был безумно счастлив уже просто быть с ней вместе. Всё это казалось до невозможности глупым.       Он бы ещё понял, если бы всё сводилось к тому, что он хотел с Фритгит переспать. Это просто, знакомо и понятно, здесь нет никаких загадок, подвохов и подводных камней: здоровый мужчина хочет переспать со здоровой женщиной. Но всевозможные наслоения непонятно чего сверху, основное назначение каковых состояло в том, чтобы неизменно превращать все мысли в кашу, стоило только Фритгит появиться на горизонте, вызывали недоумение и раздражение.       Аскеладд принципиально не знал, что со всем этим делать и как себя вести, даже не столько на практическом (свадьба, дом, дети), сколько на глубинно-фундаментальном уровне. Прежде, чем с этой любовью что-то делать, её надлежало в полной мере осмыслить, а он даже не знал, с какого краю к этому занятию подойти.       И поскольку посоветоваться ему было решительно не с кем – с Ёфуром? серьёзно? – Аскеладд от безысходности решил обратиться к Библии. Точнее, к тому её огрызку, что был у него на руках. В конце концов, считают же христиане, что ответы на все вопросы надлежит искать именно в Священном Писании. Аскеладд отнюдь не разделял их уверенность, но других вариантов он не видел, а попробовать от него не убудет.       Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина. От благовония мастей твоих имя твоё — как разлитое миро; поэтому девицы любят тебя. Влеки меня, мы побежим за тобою; — царь ввёл меня в чертоги свои, — будем восхищаться и радоваться тобою, превозносить ласки твои больше, нежели вино; достойно любят тебя!       Надо же, оказывается, убудет, да ещё как.       Аскеладд закрыл книгу с таким хлопком, что все на корабле аж подпрыгнули.       — Что-то не так? — немедленно спросила Фритгит.       Не так было всё, начиная с того, что она придвинулась настолько близко, что поцелуй напрашивался сам собой.       — Всё так, — проворчал Аскеладд, как можно незаметнее отодвигаясь. — Задумался.       — Согласен, псалмы располагают к задумчивости, — поддакнул Кари, которого никто не спрашивал.       Утопить бы этого придурка в море.       Фритгит приложила ладонь ко лбу Аскеладда. Всё-таки, она очень часто и очень легко к нему прикасалась, кажется, не придавая этому вообще никакого значения. С учётом тех проклятых двух лет, что он провалялся без сознания, наверно, и не удивительно.       Она вообще видит в нём мужчину?       — Я прекрасно себя чувствую, — буркнул Аскеладд, отводя её руку. — Хватит носиться со мной, как с младенцем.       — Младенец хотя бы начинает кричать, если ему что-то не нравится, — спокойно возразила Фритгит.       — Ты всё ещё дуешься?       — Да, — честно ответила она.       Аскеладд вздохнул. Нельзя было сказать, что Фритгит отличалась какой-то особенной злопамятностью. Скорее, у неё просто была хорошая память, а такой грех не воспользоваться, если хочешь кого-нибудь подначить. Но сейчас дела обстояли несколько иначе: она и правда очень обиделась. И Аскеладд понимал, почему: после всех разговоров о том, что она должна выбирать своё будущее, он молча выбрал за неё, не позаботившись даже сообщить ей об этом.       Более того, он трусливо сбежал, тайком от неё, чтобы ему, если называть вещи своими именами, не пришлось нести за последствия своего решения совершенно никакой ответственности. Финт ушами, достойный Торфинна. Было бы даже странно, если бы в этот раз Фритгит простила бы его также легко, как и все предыдущие разы, когда он так или иначе, вольно или невольно, её оскорблял.       И не то что бы Аскеладд мог что-то с этим поделать. Любые извинения и заверения в том, что такого больше никогда не повторится, неизбежно обернутся ложью. Если он хочет ей счастья, он должен будет однажды ещё раз её предать, у него нет другого выхода.       — Поверь мне, я исходил из твоих интересов, — Аскеладд покосился на Кари, так вовремя решившего подраться с чайкой, надо сказать, терроризировавшей их троих уже некоторое время как. — Кнут не стал бы мстить тебе за моё бегство. Ты могла бы прожить жизнь в достатке и безопасности.       Фритгит с безразличием пожала плечами. Быть может, после всего, через что ей пришлось пройти, она даже и вообразить не могла себе какой-то иной жизни, более спокойной, более благополучной. А раз так, то разумеется, она не боялась потерять то, что и так не считала для себя возможным.       — Кольцо Кнута всё ещё у тебя? — с надеждой спросил Аскеладд.       — Я вернула его, — Фритгит приподняла левую бровь. — Я не могла оставить его себе. Это было бы неправильно.       — Вернула? Кому?       — Ульфу.       Чудесным образом с каждым её ответом остатки волос на голове у Аскеладда всё сильнее и сильнее становились дыбом.       — Ты знаешь Ульфа?       — Он вышел ко мне, — с лёгким недоумением пояснила Фритгит, — когда я попросила стражников отвести меня к конунгу.       — Ты ходила во дворец?!       К счастью, Кари по-прежнему отчаянно сражался с чайкой, и гвалт птицы перекрывал все прочие звуки.       — Это вежливость.       — Тебя могли бы схватить! Мы сколько раз уже обсуждали, чтобы ты берегла себя?       — Столько же, сколько и про тебя.       Аскеладд прикусил губу.       — Ты же и так хотел, чтобы я пошла к нему, — заметила Фритгит.       — Чтобы попросить о покровительстве, а не плюнуть ему в лицо.       — Я не плевала ему в лицо.       — Фигурально выражаясь.       — Ты правда думаешь, что он схватил бы меня?       Конечно, нет. Прежде всего, Кнут не настолько мелочный и не стал бы ломать чужую жизнь только лишь из-за обиды. К тому же хватать Фритгит было бы бессмысленно, потому что Аскеладд, скорее всего, никогда бы об этом не узнал. Несмотря на огромный соблазн её проведать, болезненное желание увидеть её ещё хоть раз, убедиться, что у неё всё хорошо, он никогда бы к ней не вернулся, никогда больше её бы не потревожил. Ради её же блага.       — Свет мой…? — так и не получив ответа, Фритгит заглянула ему в лицо.       — Луций, — буркнул Аскеладд.       Она подняла правую бровь, и от этого он сконфузился только сильнее.       — Зови меня по имени, — нехотя пояснил он. — Теперь-то уж что?       Фритгит улыбнулась.       Аскеладду нравилось, как она улыбается, как чуть-чуть, два заметно, приподнимает уголки губ, и в уголках глаз появляется еле заметный веер крошечных морщинок. И как светлеют её глаза, точно весеннее небо.       — Хорошо, Луций.       Аскеладд ненавидел своё имя, но ему нравилось, как оно звучало в устах Фритгит. Она обращалась не к тени Артория, не к древней проклятой крови королей-неудачников, а к человеку, вот именно этому человеку, стоящему передо мной, к тому, кто стал для неё светом в кромешной тьме её жизни, и не из-за того, кем он мог бы быть, а из-за того, кем он являлся. Аскеладд лишь боялся, что вместо ясного солнца окажется обманчивым светом болотного огонька, который заманит её в ещё большую трясину, из которой ей уже никогда не выбраться. Он боялся из её света стать её погибелью. Он никогда не смог бы себе этого простить.       Внезапный порыв ветра заставил корабль ощутимо покачнуться, Ёфура на корме – громко ругнуться, Угга – залепить веслом в зубы своему соседу, Кари – наконец поймать чайку, а волосы Аскеладда – в очередной раз залезть ему в рот. И пока Кари не слишком доходчиво объяснял чайке, где ей можно гадить, а где нельзя, Аскеладд принялся отчаянно отплёвываться, проклиная всё на свете и свои лохмы в первую очередь.       — Фритгит, подстриги меня, пожалуйста, — наконец, попросил он.       — Волосы отросли?       — Нет, совсем подстриги. Как раньше, — Аскеладд подёргал себя за косички. — Замучился я с этими космами. А толку их терпеть больше нет.       Фритгит оглянулась и уточнила:       — Прямо сейчас?       — Нет, я думаю, до берега я дотерплю.       Берег, кстати, был франкский.       Следуя своей первоначальной затее – посмотреть мир – Ёфур решил двигаться не назад на север, на хорошо знакомую ему Балтику, а дальше на юг, может быть, до самой Испаснии или даже ещё дальше, где океан поворачивает на восток. Впрочем, настолько далеко никто не загадывал – пока что вся банда предвкушала грядущее знакомство с аквитанскими винами, обещанное им Аскеладдом.       Не то что бы он надеялся их споить, но когда Ёфур спросил его, знаком ли ему франкский берег, Аскеладд смог припомнить только на диво уродливого франкского вождя и разграбленное ими по дороге монастырское хозяйство, окружённое со всех сторон бесконечными виноградниками. Интересно, тот уродец всё ещё жив или всё-таки развалился надвое, когда в очередной раз разинул свою огромную пасть? С его талантами полководца было бы очень странно, если его и правда до сих пор никто не завоевал. Если так подумать, не в одну только Британию варвары, вытеснив римлян, принесли бесконечные войны.       А вино, кстати, и правда было недурное.       Однако забирать излишне на юг Аскеладд Ёфуру настоятельно не советовал. Понятно, что земли на юге совсем отличаются от суровых берегов Северного моря, там тепло, никогда не бывает снега, а земля обильна и приносит богатые плоды круглый год. Южные князья живут в прекрасных дворцах, украшенных изысканными резьбой и росписью, в тенистых дворах журчат ключи, и даже самый последний крестьянин ходит, усыпанный камнями и золотом. Говорят, там живут прекраснейшие женщины на свете, знающие, как ублажить мужчину, каждая следующая ночь с ними будет жарче предыдущей.       Со странной усмешкой Аскеладд подумал, что сейчас ему на это совершенно плевать.       Однако если саксы и франки пусть и научились отбивать нападения викингов, на морях по-прежнему не могли им ничего противопоставить, лишь обороняя от них свои берега, то в южных морях властвовали персидские пираты, и их страшились подчас едва ли не сильнее норманнов. Положим, столкнуться с ними в море, испытать свои силу и смекалку, отрубить голову замотанному в шелка персу и прибить её к мачте за густую чёрную бороду в устрашение другим, было бы интересно.       Кабы не Фритгит.       У Аскеладда всё холодело внутри от мысли, что она может оказаться в центре сражения. Кровь, крики, свистящие над головами стрелы, беспорядочная схватка на тесном пространстве столкнувшихся бортами кораблей… не для такого он вытащил её с того заброшенного хутора.       А для чего?       К счастью, Ёфур опасения Аскеладда (высказанные как можно более непринуждённым тоном и практически без упоминания Фритгит) внимательно выслушал и принял к сведению. Да, он хотел повидать мир, и хорошей драки не чурался, но видел разницу между хорошей дракой и верной смертью. Тем более что идея сгинуть в море вдали от родной земли, несмотря на все его разговоры о том, что уж что-то он зажился, Ёфура как-то не прельщала.       И он, и остальная банда удивительно спокойно отнеслись к тому, что Аскеладд и Фритгит по-прежнему с ними. Отчасти, наверно, даже обрадовались. Привыкли, сволочи, к той заботе, которой окружала их Фритгит.       Может, всё-таки попробовать выдать её за Наттфари? Теперь Аскеладд в полной мере осознавал, что ему хочется удавиться от одной только мысли, что Фритгит может стать чьей-то женой, насколько бы надёжным, добрым и заботливым этот человек ни был. Как последняя себялюбивая сволочь Аскеладд хотел, чтобы Фритгит любила только его. Но если он правда её любит, то ведь должен желать ей хорошей жизни и всяческого счастья, верно? Будет ли она счастлива замужем за Наттфари? К сожалению, Аскеладду очень хотелось верить, что нет. Что ей нужен только он.       Он рассуждал об этом, как рабовладелец о любимой рабыне.       — Не ёрзай, — попросила Фритгит, щёлкая ножницами.       На очередную ночёвку Ёфур решил остановиться в месте, может, и не самом удобном, но зато удалённом от всякого жилья. И с его стороны это было весьма разумно, поскольку местные землевладельцы, наученные горьким опытом, на викингов реагировали весьма болезненно, и ночевать, скажем, на руинах разграбленной прибрежной деревни было бы в высшей степени неразумно. Никогда не знаешь, кто из деревенских сумеет сбежать и предупредить какую-нибудь местную дружину.       Как с той проклятой деревней в Мерсии.       А ведь, если подумать, могло же быть и так, что среди деревенских оказались родственники Фритгит, пусть и дальние. Аскеладд с трудом удержался от того, чтобы передёрнуть плечами. Что толку размышлять об этом, если у него до сих пор нет твёрдой уверенности в том, что это не его банда разорила хутор первого хозяина Фритгит? Даже если это случилось лет двадцать назад, пусть не его собственная банда, а та, частью которой он тогда являлся.       Он мог быть среди тех, кто её изнасиловал.       Аскеладд сжал кулаки так крепко, что побелели костяшки. От мысли о том, что давным-давно он мог изнасиловать Фритгит, а потом просто об этом забыть, к горлу подступила тошнота, во рту стало кисло. Дело даже не в том, помнит или не помнит Фритгит, вспомнит она или не вспомнит. Если он когда-то причинил ей страшное зло, а теперь настырно пытается окружить её всяческой заботой… как же мерзко это должно быть. Как лицемерно. Как подло.       «Да, я был зверь и насильник, а теперь я исправился». Что значит «исправился»? Что тут можно исправить? Всё уже случилось, ничего не изменить. Никакое раскаяние, никакие действия в настоящем не способны смыть грехи прошлого. Сколько ни носи золота в церковь, сколько ни вымаливай прощения, совершённое тобою уже никуда не денется. Оно теперь навсегда.       Оно уже есть.       — Луций? — Фритгит склонилась к его лицу.       Аскеладд ответил ей самой обаятельной улыбкой, на которую был способен в таком состоянии духа. Разумеется, её это не впечатлило.       — Ты побледнел, — она приложила руку ему ко лбу. — Что-то случилось?       — Да так, вспомнилось кое-что, — Аскеладд отстранился. — Не обращай внимания.       Фритгит взглянула на него в ответ, кажется, укоризненно. Вряд ли она смогла бы так смотреть на своего насильника. Ни один человек в мире не может быть настолько великодушен.       — Между прочим, — Аскеладд попытался сменить тему, — знаешь, где мы сейчас находимся?       — Во Франкии?       — В Бретани.       — Как Британия? — догадалась Фритгит.       — Верно. Она так называется, потому что сюда бежали бритты, спасавшиеся от саксов.       Она наморщила лоб, немного пожевала губы и в недоумении уточнила:       — Но почему сюда? Разве саксы шли не с этого берега?       Тут Аскеладду пришёл черёд крепко задуматься. Всё-таки, странно как-то спасаться бегством навстречу наступающему войску.       — Но в этой же твоей книжке написано, что саксы жили рядом с данами, правильно? — предположил Аскеладд. — Тогда они бы шли гораздо северней, так не думаешь?       Фритгит согласно кивнула.       — Бритты бежали на земли Римской империи, — продолжил он.       — Но Британия была её частью?       — К тому времени уже нет, — Аскеладд вздохнул. — Римляне оставили бриттов.       — Это было… подло с их стороны.       Он усмехнулся. И не поспоришь.       Помимо стрижки Фритгит предложила также помочь Аскеладду побриться, но он отказался. Как можно считать себя взрослым мужчиной, если ты не в состоянии сам ухаживать за своей бородой?       Аскеладд почему-то думал, что, избавившись от всей лишней растительности на голове, почувствует долгожданное облегчение, но вместо этого ему с непривычки холодило голову. Оказывается, несмотря на всю неприязнь за год он уже успел привыкнуть к этим космам. Что ж, из несомненных плюсов, теперь он стал чуть меньше похож на отца, чем раньше – тоже повод для радости. Вообще на своё отражение после стрижки Аскеладд взглянул с опаской и, сказать по правде, увиденным остался не слишком доволен.       — Я сделала что-то не так? — предположила Фритгит, немедленно почувствовав его неудовольствие.       — Всё так, — вздохнул он, с досадой проведя рукой по линии роста волос.       — Тебе что-то не нравится.       Аскеладд подумал, что больше всего ему не нравится он сам, но решил в эту тему не углубляться.       — Залысины, — нехотя пояснил он. — Последний раз, когда я их видел, они были меньше.       — Тебя это беспокоит? — Фритгит приподняла левую бровь. Спасибо, что не правую.       — Конечно меня это беспокоит! Я превращаюсь в лысого беззубого старикашку.       — С зубами у тебя всё хорошо.       — А с волосами плохо.       Она смерила его оценивающим взглядом и пожала плечами:       — Мне нравится.       Вряд ли Фритгит имела в виду что-либо ещё помимо попытки его утешить, но Аскеладду вдруг подумалось, что пока её всё устраивает, он свои залысины тоже как-нибудь потерпит.       Со стороны основного лагеря донёсся громкий смех и какие-то возгласы. Аскеладд недовольно поморщился. Да, пьяные викинги – на редкость неприятное зрелище, но проблема в том, что своим гоготом они могут привлечь к стоянке ненужное внимание.       — Ёфурова свора сегодня особенно расшумелась, или мне кажется?       — Кари всех собирает, — пояснила Фритгит. — Он говорил, что завершил свою поэму.       — И все радостно побежали его слушать?       — Скорее делают всё, чтобы его не услышать.       И не то что бы Аскеладд их совершенно не понимал. В голове возникла мысль, что можно сейчас тихонько умыкнуть Фритгит и провести приятный тихий вечер на морском берегу, любуясь волнами и собирая ракушки. Но с одной стороны это могло быть непростительно лицемерно по отношению к Фритгит, если он и правда когда-то сделал ей что-то плохое, а с другой стороны ему к собственному раздражению сделалось любопытно.       Что же за «поэму» Кари мог сочинить о Кнуте? Вопреки всем ожиданиям, этот тип весьма проницателен, так что вряд ли он увидел в Кнуте всего лишь великого конунга и покорителя саксов. Поскольку Аскеладд лично приложил руку к тому, чтобы Кнут стал тем, кто он есть сейчас, ему было интересно узнать, как его творение выглядит со стороны, и Кари мог представить весьма интересный образ. С другой стороны, в банде Ёфура Кари по-прежнему оставался Аскеладду злейшим врагом, да и за безумными нагромождениями кеннингов смысл поэмы, скорее всего, потеряется полностью.       Тем не менее любопытство (и самолюбие?) всё же перевесило, и Аскеладд направился в лагерь. Получив свою порцию похлёбки (Наттфари, которого Фритгит оставила старшим по котлу, при виде его новой причёски только пожал плечами), он уселся чуть поодаль от остальных викингов, чтобы своим внешним видом не провоцировать лишних вопросов. Сначала ему самому надо попривыкнуть к этому новому старому облику.       Но есть так, конечно, было несравнимо проще, да и меньше еды оседало в бороде, что тоже весьма приятно. Конечно, когда Фритгит выуживала у него из бороды крошки, в этом было что-то по-своему милое, но вечно чумазой свиньёй себя чувствовать ему всё же не нравилось.       Кари тем временем развил бурную деятельность. Он приволок к костру какой-то бочонок, как всегда ловко на него вскарабкался и принялся долго, громко и как-то настойчиво прокашливаться. И чем громче он кашлял, тем оживлённей болтали и смеялись викинги, видимо, в последней отчаянной попытке спасти свои уши.       Но Кари был неумолим.       — Братья мои! — торжественно возгласил он, раскинув руки. — Настал великий день! Долгие годы вынашивал я замысел этот, как вынашивает под яблоком мысли мать любимое дитя!       — Женщина носит ребёнка год! — попытался возразить кто-то, но Кари как будто не услышал.       — Сегодня я наконец прочту вам свою влагу котла груза виселицы, равной которой не слышало бремя карлов! Спою я вам песнь о двух конунгах, датском и бриттском, Свене Вилобородом и Артории Обещанном!       Аскеладд поперхнулся. Даже не так. Он чуть не опрокинул на себя остатки похлёбки и зашёлся приступом дикого кашля, к счастью, потонувшим в общем гвалте. Он ожидал услышать, пожалуй, вообще всё что угодно, кроме этого. Не о Кнуте? О Свене и… Артории?! Откуда… откуда он знает?! Как давно?! И если уж на то пошло, что именно?       Аскеладду показалось, что Кари смотрит прямо на него. Нет, глупости. В темноте, да ещё и с такого расстояния, что только не померещится.       Набрав в грудь побольше воздуха, Кари начал зачитывать своё творение, как всегда монотонно-рычащим голосом без пауз и как всегда состоящее из бессмысленных нагромождений кеннингов и хейти. Слушать это было невыносимо, но Аскеладд слушал и пытался расшифровать.       Строго говоря, рассказов о смерти Свена Кари легко мог нахвататься в лагере Кнута, тем более что свидетели наверняка вспоминали об этом с содроганием, во всех подробностях и из желания чем-нибудь похвастаться, когда хвастаться нечем, а об Артории ему наверняка прожужжали все уши бритты. По идее, вообще ничто не связывало «Бьёрна» с тем эпизодом.       Кроме имени «Луций».       Это слишком опасно. Та выходка, которую Кари провернул с Флоки… так ли уж были ему интересны йомсвикинги? Или он пришёл на выручку Аскеладду? Но с чего бы вдруг? Что ему известно? О чём он догадывается? Чего хочет добиться?       Как же Аскеладд всё-таки ненавидел этого недоскальда.       В конечном счёте из всей поэмы он, разумеется, ничего не понял, зато заработал себе дичайшую головную боль. Подошедшая чуть позже Фритгит – она вытряхивала тряпку после стрижки (и наверняка опять ковырялась в ракушках) – не догадалась даже, о чём поэма вообще (и Аскеладд не стал ей это объяснять, чтобы не беспокоить раньше времени). Единственным утешением служило лишь то, что даже если они двое ничего не поняли, то люди Ёфура и подавно.       Оставалось лишь выяснить, что что знал Кари… и пришибить его где-нибудь в кустах по соседству, да там и заныкать. Или невзначай скинуть его в море и понадеяться, что прибой не принесёт его тело назад. Но для этого требовалось сначала подкараулить этого проклятого недоскальда одного.       Как ни странно, оказалось это не так уж и сложно: за время чтения «поэмы» викинги так устали от Кари и всего, что с ним связано, что избегали его под любыми предлогами, и даже сесть он в итоге сел в гордом одиночестве на почтенном удалении от своих товарищей. Тот, впрочем, не особенно от этого страдал, ночным небом и луной интересуясь явно больше, чем собственной миской. Похоже, собственная «поэзия» привела его в мечтательное состояние.       — Занимательный сюжетец ты выбрал, — отметил Аскеладд, усаживаясь рядом. — Я думал, ты писал песнь о Кнуте.       — О нём там тоже было.       — Я не заметил.       — Невнимательность тебя погубит, — хмыкнул Кари. — Видишь ли, о Кнуте и без меня напишут. Я хотел сочинить такой дар Гримнира, который могу сочинить только я, и никто больше.       — И из всех возможных сюжетов ты выбрал этот? Насколько я слышал, свидетелей там было навалом, наверняка кто-то уже что-то сочинил, — заметил Аскеладд.       — Кто-то что-то… я сочинил не «что-то». То, что мог только я.       В определённом смысле он, конечно, был прав. Такую неперевариваемую белиберду и правда мог сочинить только Кари. Стоит ли ему этим городиться – второй вопрос.       — Но почему именно об этом?       Кари покосился на Аскеладда, кажется, с подозрением. Это ещё кто кого в чём подозревать должен? Потом Кари вздохнул и снова уставился в небо:       — Видишь ли, друг мой, я всегда любил слушать песни и саги. О великих древах струга и предводителях дружин, совершавших подвиг за подвигом. Я мечтал, что однажды сам смогу сочинить такую же.       — А потом ты вырос, — усмехнулся Аскеладд.       — Ты весьма проницателен, — кивнул Кари. — Я вырос и понял, что если когда-то по плоти Имира и ходили герои, то в наши дни они все перевелись. Грабители и убийцы, насильники и воры, разномастный трусливый сброд. Я проклинал лохань ветров за то, что родился не в свой век.       Честно говоря, Аскеладд бы несколько удивлён, что хоть что-то в этом мире может задеть Кари по-настоящему. Тем более что-то настолько бессмысленное.       — И всё же ты стал, гха, скальдом?       Кари бросил на Аскеладда быстрый взгляд, показывая, что заметил заминку.       — Я упрямый, если ты вдруг этого ещё не заметил, — ответил он. — Я верил, что где-то есть ствол прута убийства, достойный того, чтобы я воспел его.       Аскеладд поморщился. Да уж, и правда достойный. Какой «ствол», такой и скальд. Жизнь и правда умеет бить по самым больным местам.       — И я отправился в путь, — продолжил Кари. — Я много где побывал. И в Миклагарде, и при дворе конунга Рима – надо сказать, охрана там получше, чем у твоего разлюбезного Кнута. Но везде я видел одно и то же. Когда я добрался до Йорка, я уже почти отчаялся.       Аскеладд вздрогнул. Кари был там. Он был в Йорке тогда, два года тому назад. Он всё видел. Но он не мог видеть. Он никак не мог попасть внутрь!       — Надо отметить, я уже бывал раньше при дворе датского защитника земли, но тут он вроде как успешно воевал в стране англов…       — Тебя же не могли пустить внутрь! — вырвалось у Аскеладда.       — Меня и не пустили, — Кари пожал плечами. — Я нашёл приступочку и сунул нос в окно. Стражи были слишком пьяны и ленивы, чтобы гонять таких зевак. Был пир. Хранитель страны награждал своих дробителей золота, головореза за головорезом. Я преизрядно заскучал. Уже подумал бросить это дело, но сидел там рядом с Торкеллем Длинным один метатель груза тигля, замотанный в пелёнку.       — Это называется тога, — раздражённо поправил Аскеладд.       — Как скажешь, — легко согласился Кари. — Он выглядел очень смешно, поэтому я решил подождать, пока до него дойдёт очередь, а потом уже идти по своим делам. Очень, понимаешь, хотелось увидеть, как он в своих тряпках запутается и навернётся, — он усмехнулся. — А потом этот дурак объявил себя правителем страны бриттов и взял да снёс Свену землю мозга. Весь зал обомлел. А огонь раны сына девяти матерей летел – красиво так. Все, кажется, решили, что тот ван битвы рехнулся. Орал он и правда как сумасшедший.       — Так, может, он и правда рехнулся? — обречённо уточнил Аскеладд.       — Следи за землями ястреба, дружище: Свен объявляет поход на Уэльс, а этот тип начинает его прямо на пиру отговаривать, и в итоге вообще выясняется, что Уэльс – его родина.       — Родина его матери.       — Ну, тебе виднее. А ещё он из ближайшего окружения Кнута, от которого, как ходили по городу упорные слухи, Свен мечтал избавиться. Наверняка Свен предложил ему какой-нибудь выбор, типа, Уэльс или Кнут. И этот терн богатства оказался достаточно жаден, чтобы выбрать и то, и другое.       Аскеладд тяжело вздохнул. Кари мог совершенно не обладать ни чувством вкуса, ни чувством ритма, ни чувством меры, но вот одно необходимое для хорошего скальда качество у него имелось в избытке: дьявольская проницательность. И умение сохранять голову холодной независимо от ситуации.       — И тогда я понял, что нашёл того, кого так долго искал, — подытожил Кари. — Мне даже показалось, что он спас не Кнута и не Уэльс, а меня.       Аскеладд почувствовал себя неуютно. К бесконечным подколкам Кари он уже успел привыкнуть, и внезапная искренность в его голосе выбивала из колеи. Почему каждый раз, когда кто-то решается обнажить перед ним душу (хотя он об этом и не просил), звучит в итоге совсем не то, что он ожидал бы услышать?       — Когда все разошлись, я проскользнул внутрь, уж очень мне хотелось рассмотреть этого испытателя племени костей земли поближе. Не знаю, что я хотел увидеть. С телом уже возилась какая-то тир, но она не стала меня прогонять. А потом мы почти одновременно поняли, что этот самоубийца ещё дышит. Тогда я дал ей понять, чтобы она позаботилась об этом придурке, а сам пошёл донимать стражу, — Кари рассмеялся. — Знатная вышла свалка. После этого я ещё неделю просидел в темнице. Точнее пролежал, избили меня крепко. Я мог лишь надеяться, что та ива камней смогла его спасти. И я точно не думал, что мне ещё доведётся его увидеть.       — Но ты увидел? — Аскеладд устало помассировал переносицу.       — Услышал. У меня, знаешь ли, хорошая память на голоса. Но тогда я в ней усомнился. Тем более что с такими лохмами его б мать родная не узнала.       — Не разочаровался после этого в своём кумире? — с надеждой спросил Аскеладд.       — Напротив. Это самый главный урок, которому меня научил тот ясень битвы: нельзя списывать людей со счётов раньше срока. Каждый герой – всего лишь обычный человек, оказавшийся в нужном месте в нужное время.       Аскеладд обиделся:       — Так получается, в том вообще его заслуги не было?       Кари посмотрел на него очень внимательно, почти снисходительно:       — Да нет же. В конце концов, это был его выбор.       — Его судьба.       — Даны много говорят о судьбе. Я в неё не верю.       — А во что ты веришь?       — В мой дар скальда.       Аскеладд поперхнулся, и Кари заботливо похлопал его по спине.       — Смотри, — заметил он, — у тир всё прекрасно получилось, настолько, что этот ясень мечей всюду таскается за ней как верный пёс и смотрит на неё тоскливым взглядом.       Аскеладду бешено захотелось его ударить, но он сдержался. Вместо этого он пристально посмотрел на Кари и высказал осторожную догадку:       — Ты же не любишь Фритгит, верно?       — Видишь ли, Фритгит – прекрасная Сюн ожерелья, не спорю. Но она не совсем в моём вкусе.       — Так у тебя всё-таки есть вкус?       — Обижаешь.       — Стараюсь. И какая же женщина в твоём вкусе?       Кари задумался. Лицо его приняло несколько меланхоличное выражение:       — Такая, которая заставляет меня ворчать и брюзжать.       Аскеладд немного подумал и на всякий случай решил сообщить:       — Я не по мужчинам.       — Я тоже.       Повисла пауза.       — Если Фритгит не в твоём вкусе, зачем ты всё время к ней пристаёшь?       — Потому что тебя это бесит, — ответил Кари с таким видом, словно его заставили объяснять очевидные вещи.       Аскеладд внимательно на него посмотрел и решил уточнить ещё раз:       — Я не по мужчинам.       — Ты так на этом настаиваешь, что я уже начинаю сомневаться.       — Что тебе вообще от меня надо? Зачем тебе меня бесить?       Кари задумчиво посмотрел в свою похлёбку, уже начавшую покрываться жировой плёнкой, и вдруг спросил:       — Скажи, а ведь вы с Фритгит до сих пор так ни разу даже не поцеловались, не говоря уже о чём-то более существенном?       — Какое твоё дело?! — огрызнулся Аскеладд.       — Никогда прежде не встречал человека с таким количеством заморочек, — пробормотал Кари и вдруг по-доброму улыбнулся. — Но правда рад, что встретил.       — Я тебя ненавижу, — проворчал Аскеладд.       — Ох, да пожалуйста.       — И не смей приближаться к Фритгит.       — Кстати об этом. Чего вдруг решил подстричься? — Кари внимательно смерил взглядом новую причёску Аскеладда.       — Это не твоё дело.       — То есть, не потому, что это мешало… чему-нибудь?       — Отвали.       — Вы двое безнадёжны.       К собственному раздражению, Аскеладд не мог это оспорить.