Авалон на закате

      Всё-таки Аквитания – неуютное, неприветливое и невозможно жуткое место. Людей здесь жило больше, чем, кажется, на всех Северном и Балтийском морях вместе взятых, и почти за каждым лесочком стояло по умильной маленькой деревеньке или раскинулось по колосящемуся пшеницей полю, этой самой деревеньке принадлежащему. Холмы вдали казались полосатыми от усыпавших их виноградников, небо такое насыщенно синее, будто его кто-то специально подкрасил, и то и дело над берегами разносился мелодичный звон колокола какой-нибудь крошечной церквушки с белёными и пёстро раскрашенными стенами или небольшого монастыря на три с половиной монаха, которые только тем и были заняты, что делали лучшее вино в мире, не считая фалернского.       И на гребне каждого второго холма обязательно торчал какой-нибудь замок или деревянная крепостица, в которой жил местный лорд с кучкой воинов и прочих нахлебников, не способных ни на что иное, кроме как проедать хозяйские харчи. За бандой Ёфура они угнаться не успевали, поскольку к тому мгновению, как им удавалось собрать достаточно людей для отпора, викингов уже и след простыл. Если очень постараться и грести порезвей, за один день можно было оставить с носом нескольких таких лордов и ещё вечером устроить попойку в честь богатой добычи. Особенно лордов должны были злить нападения на таможенные заставы, которые каждый устанавливал на своём куске реки, видно, чтобы купцы не расслаблялись. А именно такие налёты и приносили более всего золота.       В своё время, совсем недавно, ещё пару-тройку лет тому назад, Аскеладду даже нравилось играть с франкскими и саксонскими лордами в такие пятнашки, появляться из ниоткуда и исчезать в никуда, всё время держаться на шаг – на десять шагов – впереди неповоротливых олухов из высоких замков, богатеть за счёт них, топавших ногами и рвавших на себе волосы в припадках бессильной ярости, как та жаба, которая попыталась использовать викингов в своих интересах. За что и поплатилась, потому что викинги – это чума, а с чумой договориться невозможно. Так кровавое и мерзкое занятие, преследующее одну только цель разрушения чужих жизней, превращалось в весёлую и азартную игру в прятки по зарослям, заводям и водопадам, прекрасный способ лишний раз блеснуть смекалкой и остроумием и почесать собственное самолюбие обо всякого, кому не посчастливилось подвернуться под руку.       А поскольку природа и погода здесь не в пример приятнее даже Англии, казалось бы, такое занятие – предел мечтаний. Но имелся тут, впрочем, один нюанс.       Фритгит.       Играть в такие игры весело только тогда, когда не рискуешь ничем, кроме собственной шкуры. Она-то ничего не стоит, никто не даст за неё и ломаного гроша, её не жалко. В конце концов, каждый викинг выходит в море в первую очередь, чтобы найти собственную смерть. Когда речь идёт лишь о тебе и твоих ручных головорезах, каждый из которых первосортная мразь, каких свет прежде не видывал, это один разговор. Когда от твоего остроумия зависит только твоя жизнь, это азарт.       Когда от него зависит жизнь бесконечно дорогого тебе человека, это вымораживающий душу ужас.       Если бы франки застали их врасплох на стоянке или во время очередного налёта, Фритгит не смогла бы за себя постоять – она не смогла бы даже убежать. Она была бы очевидной мишенью, беззащитная, уязвимая. Её могли бы даже попытаться похитить и взять в заложники, чтобы выманить банду, попытаться принудить её сложить оружие. Её могли бы пытать, как ради сведений, так и просто так, из мести, из бессильной злобы. Её могли бы насиловать, просто потому, что она женщина.       Все эти мысли крутились в голове Аскеладда непрерывно, даже в самый мирный и погожий денёк, когда сверху пригревало солнышко, с реки несло приятной прохладой, река полнилась чириканьем, кваканьем, жужжанием насекомых и бог знает чем ещё, вёсла ритмично били о воду в такт барабану на корме, а Кари был занят чем-то ещё, кроме как действовать им с Фритгит на нервы. Например, действовал на нервы кому-то другому. Вместо того, чтобы пользоваться этой возможностью и блистать перед Фритгит своими познаниями о королевстве франков, Аскеладд вообще не мог сосредоточиться на беседе, с тревогой оглядывая холмы по обоим берегам реки, страшась увидеть в прибрежных зарослях следы франкской засады.       Разумеется, Фритгит не могла этого не замечать, но на все вопросы он старательно отшучивался. Конечно, он уже давно уяснил, что такое поведение её не обманет, но зато ясно даст ей понять, что он не хочет обсуждать эту тему. В таких случаях Фритгит никогда не настаивала. Однако когда такое продолжается изо дня в день, даже у неё начинает иссякать терпение…       — Луций, если тебе нужно заняться чем-то другим, то я…       Аскеладд встрепенулся. Из-за постоянной угрозы, он старался не выпускать Фритгит если не из своей досягаемости, то хотя бы из поля зрения, поэтому ходил за ней повсюду, как привязанный. А раз уж он всё равно постоянно мешается у неё под ногами, то заодно помогал с разными делами, которыми она занималась. Но ты не можешь одновременно подскакивать на каждый шорох и, скажем, надраивать котёл после ужина. Поэтому Аскеладд всё время отвлекался, замирал на месте с тряпкой в руке и подолгу не откликался, как бы его не тормошили, что в свою очередь уже начинало Фритгит понемногу раздражать. Разумеется, в чём-то это почти победа, учитывая обычную её безответность, но вряд ли это можно было бы счесть хорошей идеей, поскольку она до сих пор не простила его за то, что он пытался оставить её с Кнутом. Они не касались этой темы, как будто забыли о том, что такое вообще случилось, и всё же Аскеладд почему-то был уверен, что Фритгит не забыла, что обида осталась у неё в сердце, и не имел ни малейшего представления, как свою вину загладить.       Тем более, что он совершенно не чувствовал себя виноватым.       — Нет, нет, всё хорошо, — он вернулся к мытью котла, сопроводив это обворожительной улыбкой.       Фритгит смерила его внимательным взглядом, под которым улыбка как-то сама собой скисла.       — Тебе незачем всюду за мной ходить.       Аскеладд всё-таки не выдержал:       — Мы в самом сердце вражеских земель, в милях от моря, — проворчал он. — Тут под каждым кустом опасность, а ты вечно так и норовишь куда-нибудь убрести, потому что, видите ли, тебе какая-то любопытная лягушка на глаза попалась.       Фритгит пожала плечами:       — Самая большая опасность здесь – мы сами.       Именно поэтому (кроме того, конечно, что он не хотел показывать ей, как глубоко его волнует её безопасность) Аскеладд отшучивался прежде, почему игра в пятнашки с местными лордами не приносила ему никакого удовольствия. Он предпочёл бы не поднимать эту тему.       Он знал, что Фритгит всё это не нравится.       Собственно, всё это в принципе не могло ей нравиться. Она принадлежала совсем другому миру, выросла на обычной, пусть и богатой, саксонской ферме – хоть и рабыней – и с викингами и их обычаями столкнулась впервые во время набега, когда весь её мир рухнул в одно мгновение. Жители франкских деревень, в панике спасавшиеся бегством, едва завидев полосатый парус, отчаянно сражавшиеся за родных и близких в безнадёжной схватке, умоляющие о пощаде, молящие не отбирать у них последний кусок хлеба, они были куда ближе и понятнее Фритгит, чем Ёфур и его банда. Эти перепуганные крестьяне вызывали в ней больше сочувствия, чем звери, с которыми она плыла на одном корабле.       Аскеладд хотел бы ей этого не показывать. Он хотел бы перед ней быть лучшей версией себя. Но жизнь так не работает, при всём желании невозможно вечно жить в иллюзиях. А Фритгит никогда в них и не жила. Она сама выбрала плыть с Аскеладдом – плыть в викинг – и вряд ли не подозревала, что её там ждёт, уж слишком хорошо она знала, как викинг выглядит с той, другой стороны. Происходящее не стало для неё неприятной неожиданностью, да и люди Ёфура для викингов вели себя сравнительно прилично.       Хотя и, на взгляд Аскеладда, непозволительно глупо.       Они убивали лишь тех, кто пытался сопротивляться с оружием в руках, и скорее предпочитали, чтобы все деревенские убежали переждать набег в ближайший лесочек. Рабов они тоже не захватывали, но на то была весьма прагматичная причина – пока они поднимаются выше и выше по реке вглубь Аквитании, рабы будут скорее обузой, потому что их надо сторожить, кормить, одевать и поддерживать в товарном состоянии, а на корабле не так уж и много места и ещё меньше свободных рук.       Аскеладда это раздражало. Вдали от моря на реке викинги находятся в самой уязвимой позиции из возможных, и последнее, что им нужно, это чтобы выжившие крестьяне донесли о банде местным лордам. После нескольких таких донесений несколько лордов вполне могут на время отложить старые – фамильные, родовитые, если можно так выразиться – распри и собраться вместе, чтобы положить конец обнаглевшим пиратам. В прежние времена Аскеладд в таких обстоятельствах приказал бы людям вырезать деревню за деревней от мала до велика, во всяком случае хотя бы во время движения вверх по реке, чтобы не попасть в засаду на обратном пути.       Но Аскеладд не мог дать Ёфуру такого совета. Не в присутствии Фритгит. Он не хотел в её глазах оказаться худшим человеком во всей банде, самым жестоким, циничным, кровожадным, безразличным к чужим страданиям. Худшим из викингов, худшим из худших.       Но ведь именно так дела и обстояли, не правда ли?       Ведь было бы только лучше, если бы Фритгит это увидела, уяснила, верно? Если бы она окончательно в нём разочаровалась, поняла бы, что он совершенно не стоит всех чувств, которые она к нему питает? Если бы она больше не захотела иметь с ним никаких дел? Если найдёт себе другого мужчину, с которым можно прожить жизнь в тиши и покое? Надёжного, доброго, способного её защитить? Да хоть того же Кари.       Кстати о нём.       — Ты помнишь тот день, когда мы впервые встретились?       Фритгит взглянула на Аскеладда, чуть приподняв правую бровь:       — Когда ты очнулся или когда я тебя подобрала?       Честно говоря, он бы предпочёл, чтобы день, когда он очнулся, она не помнила. Конечно, это бы не худший день в его жизни, но с его стороны это определённо было худшее знакомство из возможных. Аскеладд содрогался, вспоминая, как он пытался тайком от Фритгит надеть штаны, а она старательно делала вид, что ничего не замечает – а потом встала и молча вынесла пелёнку без каких-ибо комментариев.       Интересно, где сейчас та пелёнка…       — Когда ты меня подобрала, — сдавленно пояснил Аскеладд.       — Такое сложно забыть.       — Ты помнишь, как ты вытащила меня из зала? Как кто-то отвлёк стражников?       Фритгит наморщила лоб. Аскеладду вдруг пришло в голову, что в тех обстоятельствах и в том состоянии, в котором она находилась, она бы вряд ли обратила особое внимание на человека, который ей помог, даже если бы стражников взял на себя лично Кнут.       — Кажется, там кто-то был, — наконец, решила Фритгит. — Это кто-то важный?       — Это был Кари.       Фритгит моргнула. Посмотрела на реку. Опять моргнула. Почесала кончик носа. Подёргала себя за мочку уха. Моргнула ещё раз. Виновато покосилась на Аскеладда. Она чуть прикусила губу, на щеках проступил еле заметный даже опытному глазу румянец.       Конечно, Аскеладд бы предпочёл увидеть, как она смущается, по какому-нибудь более приятному поводу – хотя он не очень мог себе представить, по какому именно – но даже так Фритгит выглядела настолько невозможно милой, что он с трудом сдержал улыбку. Ему так безумно захотелось усадить её себе на колени, заправить ей за уши свесившиеся на лицо пряди и поцеловать хотя бы в лоб или в щёку, а лучше в губы, шею, и дальше, дальше, дальше… что он даже отчасти порадовался тому, что между ними стоит недомытый котёл.       — Это он сказал? — наконец уточнила Фритгит.       — Да.       — Только сейчас? После песни?       — Прошу тебя, не называй это песней!       — А что это, по-твоему? — раздался недовольный голос Кари.       Аскеладд закатил глаза. Конечно, появление этого придурка сразу сбило весь мечтательный настрой, но от этого оно отнюдь не становилось более желанным.       — Что тебе ещё надо? — огрызнулся Аскеладд.       — Латынь, латынь, — Кари плюхнулся рядом на траву. — Мы сегодня ещё не занимались.       — Какой ты прилежный ученик, однако.       — В питье Двалина без прилежания никуда. Между прочим, последнее время мы вообще очень мало занимаемся, тебе так не кажется? Во время плавания ты всё время пялишься по сторонам, как будто по берегам Вигрид раскинулась. А могли бы проводить время с пользой.       — На что тебе вообще так сдалась эта латынь? — пробурчал Аскеладд.       — Как на что? Книжки умные читать!       Кари совершил замысловатый пас руками и точно из воздуха извлёк книгу, в которой Аскеладд к своему ужасу опознал одну из тех, что раздобыл ещё в Лондоне. Причём не ту, которая о географии. Он потянулся было отобрать книгу, но Кари ловко увернулся, резво вскочил назад на ноги и, раскрыв книгу в, как показалось, произвольном месте, громко зачитал на латыни:       — “О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая!”       Аскеладд в очередной раз ощутил в себе дикое желание раскроить Кари череп, но с трудом сдержался. В конце концов, именно на то этот проходимец и рассчитывает, что он взбеситься и выставит себя круглым дураком. Не на того напал.       — “Округление бёдр твоих, как ожерелье, дело рук искусного художника”.       Аскеладд стиснул челюсти так сильно, что заскрипели зубы.       — “Живот твой – круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино”.       Он сжал кулаки, пытаясь удержать себя в руках. Не так было ужасно, что Кари читает ему вслух такой текст, сколько то, что он делает это в присутствии Фритгит. Аскеладд боялся взглянуть на неё даже краем глаза.       — “Чрево твоё – ворох пшеницы, обставленный лилиями”.       Какой озабоченный извращенец напридумывал таких оборотов?!       — “Два сосца твои—”       Аскеладд подскочил к Кари, вырвал у него книгу и в сердцах чуть не выкинул её в реку, чтобы у этого вонючего недоскальда в будущем даже соблазна не возникло ещё раз выкинуть нечто подобное. Фритгит наблюдала за этой сценой молча, со следами лёгкого умиления на лице. Оставалось надеяться лишь на то, что её познания в латыни ещё не позволяли ей в полной мере понять прочтённое.       — Нет, Фритгит, ты только посмотри! — ничуть не смутившись – он вообще умеет смущаться? – возмутился Кари. — Нас он, понимаете ли, всякую чушь заставляет разучивать, а тут такое! Самое интересное для себя приберёг и из-под полы почитывает!       — Найди себе женщину, и подобные глупости резко перестанут тебя интересовать, — как можно небрежней хмыкнул Аскеладд в тщетной попытке сохранить едва не потерянное лицо.       — Единственная женщина тут занята.       — Если ты правда тогда был на пиру, — задумалась Фритгит, — то должен знать, в каких мы отношениях?       Кари взглянул на неё со смесью удивления и разочарования, а потом смиренно вздохнул:       — Что ж, два сапога пара. Видно, не дождаться мне внуков, — он даже носом шмыгнул для пущего эффекта.       — Тут всё в твоих руках, — огрызнулся Аскеладд.       — Ах, если бы, — Кари вздохнул ещё раз. — Так мы будем заниматься латынью или нет?       — Ты её явно уже знаешь лучше, чем следовало бы.       — А вот и нет. Например, что такое “два сосца”?       Если бы не Фритгит, наверно, Аскеладд бы ему всё-таки врезал. С другой стороны, если бы не Фритгит, у него, может быть, и не возникло бы такого горячего желания это сделать.       Аскеладд понимал, что ведёт себя глупо. Старательно отнекиваться, мол, ничего такого особенного их с Фритгит не связывает, больше подходит незрелому юнцу, а не престарелому мордовороту, которому уже давно пора нянчить внуков. Но с другой стороны, а какой у него оставался выбор?       Такие тихие вечера казались странными, почти неуместными, перемежаясь с нападениями банды Ёфура на очередную деревеньку, церквушку или монастырь. В Восточной Англии Аскеладду казалось правильным во всей красе показать Фритгит, с кем она связалась, как будто она себе этого не представляла – он правда почему-то тогда так думал. Но сейчас ему скорее хотелось огородить её от этой реальности.       Ему казалось, он не заслуживал таких тихих вечеров, когда садящееся за холмы солнце заливает весь мир медовым сиянием, золотит волосы и кожу Фритгит, точно как у спустившегося на землю ангела, вспыхивает золотыми искорками в её глазах. Не заслуживал он просыпаться с нею в обнимку, слышать её голос, любоваться тем, как озорные солнечные зайчики, отскакивая от мелкой речной ряби целуют её лоб и щёки.       Из-за него одного Фритгит каждый день снова и снова переживает то, с чем ей пришлось столкнуться на родной ферме, когда дикие северные звери уничтожили весь её мир, убили тех, кого она знала и, быть может, любила, изнасиловали её – в первый, но не последний раз в её жизни – и увезли в неведомые ей края, где суровый северный ветер сдирает с костей не только мясо, но и душу.       Аскеладд никогда не любил викингов, но это не мешало ему с ними общаться, даже улыбаться им и изображать дружеские отношения. Сейчас иногда ему начинало казаться, что его вот-вот стошнит. Глядя в очередную довольную рожу, лоснящуюся от наслаждения собственной безнаказанностью, изгвазданную в чужой крови, он чувствовал лишь, как нестерпимо чешутся кулаки. Единственные, пожалуй, кто не принимал никакого участия в насилии после сражения, если оно вообще случалось, это Наттфари, Ёфур, возможно, потому что был слишком стар для такого рода «забав», Угг, который был для них слишком упрям, и Кари, которого такие «развлечения» не интересовали принципиально. Ёфур вообще вёл себя больше как придирчивый купец на торгу, его явно вопреки всем его заверениям интересовали не столько набеги, сколько товар, который он мог в них добыть. За это Аскеладд даже был ему отчасти благодарен – потому что от него не тошнило.       А Кари… Кари в набегах скучал. То ли, найдя Аскеладда, он успокоился, то ли никогда нападениями не интересовался, но из корабля вылезал всегда самым последним, явно нехотя, и отходил от него не дальше нескольких шагов, всегда держась поблизости от Аскеладда. Если что его интересовало, это больше раздел добычи, и то лишь тогда, когда находилось что-нибудь любопытное.       — Почему викинги?       Стоял полдень, люди Ёфура выносили очередную деревню, предварительно распугав всех местных жителей и вздёрнув на ближайшем дереве парнишку, который где-то откопал шлем, щит, меч и стёганку и сдуру попытался бросить вызов викингам. Его ударили по голове, сбили шлем, связали по рукам и ногам и подвесили на толстой ветке так, что шея не сломалась, и он некоторое время ещё дёргался, медленно задыхаясь под собственным весом.       Аскеладд и Кари как всегда остались у корабля, к которому викинги принялись стаскивать всё мало-мальски ценное, что удавалось найти, и теперь Кари без всякого энтузиазма копался в этой растущей куче без всякой надежды что-нибудь в ней откопать. В ответ на внезапный вопрос Аскеладда он только озадаченно на него покосился:       — В смысле?       — Если ты понял, что среди них не найти героев, подобных героям древности, зачем ты продолжил искать среди них?       — Я вообще везде ищу, — возразил Кари. — С корабельной ратью удобно ходить по миру, потому что они много где плавают, да и защита какая-никакая. Я с Ёфуром, вообще-то, недавно, если ты об этом.       — Да, он говорил, что подобрал тебя где-то на востоке.       — Это ты настоящего прибежища Аустри не видел. Вот что, по-твоему, на востоке?       Аскеладд почуял подвох, и потому насторожился:       — … Миклагард?       Кари громко и как-то демонстративно засмеялся:       — Миклагард, конечно, восточнее того места, где я повстречал Ёфура, но нет, не он.       — Иерусалим?       — А за Иерусалимом?       — Рай?       Кари подпёр щёку рукой и задумался:       — Ну, может, где-то совсем далеко он и есть. Но вообще на востоке степь. А за нею кости Имира, а за ними его волосы, а за ними кровь его плещется. А за ней, может, и Рай – как знать?       — И откуда ж ты такой знаток нарисовался?       — Умеющий слушать да услышит.       — И кого ж слушать надо, чтоб такого нахвататься?       — Так вот о чём я, — Кари кашлянул. — Не в викингах дело.       — Да неужели? — хмыкнул Аскеладд.       — Люди везде одинаковы, чтоб ты знал. Подонков везде хватает.       — И в Миклагарде?       — О, вот там подонков больше всего, — в голосе Кари проскользнуло почти восхищение.       — Но они же римляне, — обиделся Аскеладд.       — Да? Мы называем их греками, — Кари подёргал себя за бородку. — Хм, сейчас, когда ты сказал, я вот думаю, они же сами себя зовут ромеями. Это как римляне?       — Так ты всё же знаешь латынь?       — Я знаю греческий. Вот на стооолечко, — и, продемонстрировав Аскеладду, насколько именно, он вернулся к рытью в куче награбленного.       Аскеладд вздохнул и тайком покосился через плечо.       Фритгит во время набегов вела себя куда… спокойнее, чем он ожидал. Не то что бы он думал, будто она начнёт бросаться на викингов, пытаться отбить у них их жертв или ещё что-нибудь в таком духе. Скорее, он хотел хоть какого-то отклика с её стороны, и отсутствие всякого пугало его сильнее даже самого резкого. Она просто оставалась сидеть на корабле и занималась своими делами, которых всегда хватало: что-то зашить, починить, а иногда сосредоточенно перечитывала книгу по географии или даже пыталась штудировать Евангелие из одной из уже разграбленных церквушек. Происходившего на берегу она точно не замечала. Но не потому, что и правда по лицемерию не хотела замечать, а по другим, куда более глубоким, куда более болезненным, куда более… тревожным причинам.       — О, глянь, какой кусище! — вдруг воскликнул Кари. — И что они с ним делать-то собирались?       Аскеладд взглянул на его находку. Это оказался огромный кусок обычного льняного полотна, даже не покрашенного, грязно-серого. Размеры его и правда впечатляли, то ли кто-то увлёкся, то ли хотел потом разрезать, да не успел, то ли кому-то проспорил. А, может быть, это вообще какая-то занавеска, только вот откуда – бог его разберёт. Но явно не алтарный покров – для церкви слишком дёшево, просто и незамысловато.       Церковь вообще не приемлет дешевизны, как будто отсутствие на книгах, кубках, посохах, тряпках, чем там ещё в церкви пользуются, самоцветов и позолоты как-то умаляет величие христианского бога. Аскеладд признавал за собой склонность ко всяким вычурным (и вообще ко всяким) тряпкам, которая мужику, строго говоря, не вполне к лицу, но по его представлениям Иисус и компания вроде как должны были быть выше этого. В конце концов, он вроде как даже торговцев из храма изгонял, и уж вряд ли для того, чтобы избавиться от конкурентов. Поэтому зачем все церкви надо было осыпать золотом и драгоценностями, Аскеладд решительно не понимал. В каком-то смысле тут викинги даже доброе дело делали, поскольку изымали все эти сокровища из пыльных церковных хранилищ, где они томились никому не нужными, и отправляли их в плавание по волнам человеческих жизней, где им непременно найдётся более подходящее применение.       — Я правда и не предполагал, что простой кусок ткани может погрузить тебя в такую глубокую задумчивость, — заметил Кари.       Аскеладд поморщился. Ёфур прав. Это, должно быть, одна из величайших загадок под небом, как Кари вообще умудрился дожить до такого возраста с настолько запущенным недержанием речи. Если также, как с Аскеладдом, он вёл себя со всеми встречными, то уж наверняка хотя бы пару-тройку раз его уже пытались убить за не вовремя сказанное слово. И он так ничему и не научился.       Аскеладд наклонился и подобрал ткань. В мозгу рождалась совершенно дурацкая затея. Любопытно. Форма, конечно, не та, но размер должен подойти.       — А, я понял! — Кари хлопнул в ладоши. — Ты хочешь опять завернуться в пелёнку и убить какого-нибудь предводителя дружин?       — Я уже говорил, что это называется «тога», — огрызнулся Аскеладд и бросил ещё один взгляд через плечо. — И нет, не собираюсь. Не себя.       Кари тоже посмотрел на Фритгит и заключил:       — Ну ты извращенец.       Кто бы говорил.       На самом деле, затея и правда была весьма дурацкая, и Аскеладд не вполне был уверен, а с чего вообще ему в голову пришло, что это хорошая идея. Но он почему-то твёрдо знал, что Фритгит её непременно оценит.       Вечером викинги после наполненного «трудами» дня – в определённом смысле и правда трудами, потому что после набега на деревню им пришлось ещё полдня грести вверх по течению при полном затишье – нажрались и напились, и кто завалился сразу спать, а кто в кусты горланить пьяные песни, как обычно предоставив Фритгит полное право разгребать следы их трапезы самостоятельно. Аскеладд до сих пор не мог привыкнуть, что это именно она настояла на таком из-за того, что ей не нравилось, как драят котёл люди Ёфура. И вообще, мыть посуду каждый день невозможно утомительно. Зачем людям так часто надо есть?       — Что-то не так? — уточнила Фритгит.       — Что? — встрепенулся Аскеладд. — Почему?       — Ты ёрзаешь. С самого утра. А сейчас особенно.       — Неужели?       Она внимательно посмотрела ему в глаза, и Аскеладд во избежание только усерднее заработал тряпкой. Его буквально распирало от желания поделиться с Фритгит своей идеей, но тем самым он бы безнадёжно испортил сюрприз, так что приходилось держаться изо всех сил.       Разобравшись, наконец, с котлом, Аскеладд отвёл Фритгит в укромное место, где в кустах по соседству не ошивалось никаких викингов, и попросил встать прямо и развести руки в стороны.       — Зачем?       — Тебе понравится, обещаю.       Раздался треск веток, и к ним присоединился Кари, вооружённый тем самым куском ткани. Как бы ни печально было это признавать, Аскеладду всё равно была нужна чья-нибудь ещё помощь, а этот недоскальд ни за что бы не позволил себе пропустить такого зрелища.       Взяв один из концов ткани, Аскеладд подошёл к Фритгит сзади и перекинул его ей через левое плечо. Сложив перекинутую часть вдоль пополам, он прижал складку, чтобы не упало:       — Придержи, пожалуйста.       Фритгит молча прижала складку. Разумеется, она уже догадалась, к чему идёт дело, но сказать ничего не сказала. Только в глубине её глаз вспыхнули те самые озорные искорки, которые Аскеладд находил особенно очаровательными.       Взяв у Кари остаток ткани, он обошёл Фритгит, пропустив ткань ей под обеими руками, и этот конец тоже перекинул ей через левое плечо, но уже спереди, так, что остаток ткани свисал у неё за спиной. Его Аскеладд аккуратно заправил между получившимися слоями. Отойдя на пару шагов, он окинул придирчивым взглядом творение рук своих и остался в целом доволен.       — Можешь опустить руки.       Фритгит помедлила, видно, боясь, что от неловкого движения всё сооружение развалится. Аскеладд тоже очень этого боялся, но не мог сообразить, ошибся ли он где-нибудь, и потому лишь надеялся, что он задрапировал тогу как надо.       Всё же рискнув опустить руки, Фритгит задумчиво себя осмотрела и даже чуть покрутилась на месте, пытаясь рассмотреть, что же там на спине и как вообще устроен её наряд. Это всё ещё не было то игривое желание похвалиться красивой обновкой, которое Аскеладд так хотел увидеть у неё в Гейнсборо, но уже что-то. Всю затею с тогой следовало устроить уже ради одного этого.       — На всякий случай, если ты не в курсе, — незамедлительно встрял Кари. — Зазнобу своего ореха души надо раздевать, а не одевать.       Аскеладд не чувствовал в себе вообще никакого желания как-то отвечать на его нападки. Всё его внимание сейчас было поглощено Фритгит. Тем, как идёт ей тога, как прекрасно выбелил её кожу лунный свет, как изящно придерживает она складки, как устройство своего наряда сейчас занимает её больше, чем что-либо ещё в этом мире.       — Ну и как тебе? — улыбнулся Аскеладд.       — Это тога? — спросила Фритгит.       — Это тога.       — Но ты говорил, что тоги носят только мужчины и шлюхи?       Улыбка примёрзла к лицу Аскеладда и чуток потрескалась. Кари громко и неприлично заржал. Аскеладд предпочёл бы утопить его в реке, но Фритгит бы это вряд ли оценила.       — Ты злопамятная, да? — отметил он, улыбаясь из последних сил.       — У меня хорошая память, — поправила его Фритгит.       — И острый язык, — Аскеладд вздохнул. — Если я правильно помню, тебе вроде как было интересно, а тут подходящий кусок ткани подвернулся, вот я и…       — Спасибо.       Он встрепенулся. Фритгит смотрела прямо ему в глаза, кончики губ подрагивали в еле заметной улыбке, взгляд мягкий и нежный, озорной, настолько тёплый, что мог бы согреть и в самый лютый мороз. Если она продолжит так на него смотреть, может случиться нечто непоправимое.       Если только, конечно, Кари всё-таки прекратит ржать.       — И как? — буркнул Аскеладд.       Фритгит неуверенно сделала пару шагов, подняла-опустила руки, наклонилась и даже попробовала присесть. В той серьёзной практичности, с которой она исследовала тогу, чувствовалось что-то настолько умилительное, что Аскеладд всерьёз задумался, а может ли Фритгит в принципе совершить какое-то действие, которое ему не покажется милым.       — Громоздко, — наконец постановила она. — И неудобно. И такой перевод ткани.       Кари заржал ещё громче, хотя, казалось бы, куда уж там.       — Ну, знаешь ли, это одежда богатых и знатных, — проворчал Аскеладд. — Это знак того, что ты не работаешь в поле – и вообще не работаешь.       — Поэтому надо истязать себя каким-то ещё способом? — невинно уточнила Фритгит.       — Ты просто не умеешь её носить. Кому-то наверняка твоя одежда покажется громоздкой и неудобной.       — Но в такой одежде нельзя не только работать. Нельзя сражаться.       — Поэтому для сражений у римлян была другая одежда.       Лицо Фритгит приобрело загадочное выражение, как всякий раз, когда она оставляла свои мысли при себе, чтобы никого не обидеть. Аскеладд знал, о чём она подумала.       Вообще надеть кирасу впервые после трёхлетнего перерыва было страшно. А вдруг он настолько растолстел, что больше в неё не влезет? А вдруг он настолько потерял форму, что она покажется ему слишком тяжёлой? А вдруг он вообще разучился её на себе застёгивать? А вдруг слуги Кнута недостаточно хорошо следили за «этой странной штуковиной», и её уже съела ржавчина?       Его голова оказалась настолько забита такого рода переживаниями, что он как-то совершенно выпустил из виду, какое впечатление она произведёт на его нынешних сотоварищей. Кто-то поглупее немедленно заржал, кто-то покрутил пальцем у виска, кто-то начал сокрушаться о таком переводе железа, а кто-то даже сдуру заявил, что кольчуга – куда более совершенная защита. Кари после некоторого наблюдения кротко полюбопытствовал, почему бы Аскеладду, если уж ему так охота похвалиться перед всеми своей мускулатурой, просто не раздеться.       Фритгит же выразилась ещё лаконичней:       — Зачем?       — Чтобы меня не убили первым же ударом, — раздражённо пояснил Аскеладд.       — Но есть кольчуга.       — Кираса лучше кольчуги.       — Потому что даёт поиграться мускулами даже тем, у кого их нет, — тут же поддакнул Кари.       — Тебе даже кираса не поможет, — огрызнулся Аскеладд.       — Больно надо.       — А шарф, чтобы шею не натирало? — уточнила Фритгит.       Аскеладд кивнул. Она в задумчивости провела рукой по застёжкам. Он прекрасно понимал, что ей очень хочется попросить дать поносить кирасу, и заранее разрывался между желанием потакать её любопытству и нежеланием дать ей возможность лишний раз пересечься с войной и всем, что с ней связано. Он и так уже втянул её в викинг, оставалось только вооружить её и сделать из неё деву-воительницу.       Вот и сейчас, с этой тогой, Аскеладд также испытывал смешанные чувства. Даже в такие мирные и спокойные вечера, согревающие душу, заставляющие думать, что этот мир не настолько ужасное место, каким кажется на первый взгляд, он ни на мгновение не мог выкинуть из головы, что они в викинге, что они на войне, что Фритгит на войне, и что именно он её на эту войну притащил. Что она видит горящие деревни, изрубленные трупы, стекающую в реку кровь. Что даже вот этот кусок ткани, несмотря на свою внешнюю белизну, сочится пропитавшей его кровью, и что Фритгит прекрасно это понимает. Он видел это в том, как касалась она складок, подбирала подол, приглаживала торчащие нитки. Это понимание сидело в ней, как заноза, и отравляло ей душу, которую он вроде как хотел наоборот излечить.       Какой же мурой у него теперь мозги забиты, однако.       — Римляне… любили очень странную одежду, — наконец, дипломатично подытожила Фритгит.       — Наверное у них были какие-то свои причины на это, — Аскеладд пожал плечами.       — Спасибо, — она улыбнулась, — что дал попробовать.       — О, а теперь можно мне? — оживился Кари.       — Сам справишься, — огрызнулся Аскеладд.       Как ни странно, самым сложным при разматывании тоги оказалось остановиться на тоге. Обидно это признавать, но кое в чём Кари оказался прав. Любимую женщину, конечно, хочется одевать в красивые одежды, осыпать кольцами, серьгами и ожерельями, укутывать её в прекраснейшие ткани, но куда больше её всё-таки хочется раздевать. Особенно после трёх лет вынужденного воздержания. Аскеладд всячески гнал от себя мысли, что если всё продолжиться в таком духе, то воздержание продлится до конца его жизни. Если только он не сломается раньше.       И ещё не известно, что из этого хуже.       Банда Ёфура забиралась всё дальше и дальше вглубь Аквитании, и вскоре Аскеладд понял, что уже почти не справляется с охватившей его тревогой. У него каждый раз замирало сердце, как видел он на горизонте очередную крепость. Близилась самая жаркая пора года, реки скоро начнут мелеть, и оказаться в такой ситуации прямиком посреди земель, чьи обитатели отчаянно желают тебе скорой и мучительной смерти, было бы в высшей степени неосмотрительно.       К счастью, такие мысли стали посещать не его одного. Вскоре Ёфур велел поворачивать назад к морю, какую новость Аскеладд воспринял с облегчением. Ему не хотелось оказаться тем самым нытиком, который первый струсил и пошёл на попятную, потому что тогда его немедленно засмеют, мол, это всё баба на него повлияла. Хуже всего то, что отчасти именно так дела и обстояли, и Аскеладд хорошо понимал, как сильно уже само присутствие Фритгит бьёт по его положению в банде. И усугублять эту проблему могло быть очень опасно.       Тем более что до сих пор банда практически не встречала сопротивления. Отчасти этот набег оказался куда проще и прибыльней, чем любые попытки в очередной раз разграбить очередной английский монастырь, который разграбили уже сто раз до тебя, и монахам это уже очень сильно надоело. После разорённой войной Британии Аквитания казалась землёй обетованной.       — Аквитания так называется, потому что здесь много рек? — спросила однажды Фритгит.       Стоял ясный солнечный день, корабль спокойно плыл, подгоняемый течением и попутным ветерком, и викинги, побросав вёсла, лениво валялись на скамьях, предпочитая наслаждаться погодой. И Аскеладду тоже хотелось сидеть рядом с Фритгит, положив голову ей на плечо, и наслаждаться разлитой в воздухе безмятежностью.       Но вместо этого они зачем-то учили латынь.       — От aqua, верно? — предположила Фритгит.       — Может быть, — Аскеладд почесал затылок. — Никогда не задумывался.       — Но здесь же много рек?       — Понятия не имею. Но по крайней мере одна тут точно есть.       Лениво щурясь от играющего на речной ряби яркого солнца, Аскеладд окинул реку взглядом. Берега по обеим сторонам густо заросли рогозом, осокой и каким-то кустарником, сама вода в белом сиянии солнца казалась жидким серебром. У правого берега на волнах покачивалась стайка уток, а впереди в воде плавали несколько поваленных деревьев, покорёженные огнём плетни и какой-то ещё мусор.       Внутри всё похолодело, дремоту как рукой сняло. Аскеладд схватил Фритгит за плечо и резко – даже грубо – уложил её на дно, накрыв собой. В следующее мгновение в воздухе засвистели стрелы.