Первый снег

Аой находит себе место только на детской площадке. Но без детей, без подростков, без городского шума, словно бы его изолировали от всего остального мира. Даже ветер стих и стало немного теплей… точнее, должно было стать, но у Вальта уже давно окоченели пальцы на руках. Нос немного заложило, и приходилось каждый пару минут сопатиться. Холодно. В этом мире ему всё холодней и холодней. Он высушен и истощён. И нет этому конца и края. Казалось бы, до прекрасного будущего рукой подать, дорог великое множество. А он сидит сейчас на ледяном железном заборчике, запрокидывает голову, и ничего ему не надо. Ни прошлого, ни будущего, ни настоящего. Только воздух. Не такой, как зимой, больно колющий в лёгкие. Он бы хотел хотя бы весенние тёплые порывы. Увы, до них терпеть уже нет сил. Неожиданно глаза натыкаются на остановившийся образ у входа на площадку. Она маленькая и огорожена каким-то глупым заборчиком зелёного цвета. Узор прост, как белый день, две палочки и ромбики меж ними. Отчего-то, даже смешно. Подростки переглядываются и удивлённо смиряют друг друга взглядами. Вальт подмечает сумку знакомого, значит, просто забыл сменку и решил за ней сходить. Не то, чтобы их охране такое доверить нельзя, просто потом можно о ней вообще и не вспомнить до самой физкультуры, а если ты ещё и прогуляешь… рискованно. Голубоволосый же в свою очередь смотрит на побледневшую от холода кожу, на посиневшие обветренные губы, но ничего не говорит, только прищуривается. Так хотелось подойти, натянуть хотя бы глупый капюшон на голову мальчишки, ведь идёт снег, и неизвестно сколько этот дурак уже гуляет. Скорее всего, домой и не заходил. А отчего и почему так? Неизвестно. Кареглазый снова улыбается, смотря на Луи. Ему всегда был интересен столь холодный, как этот самый забор, парень. Всегда хотелось хоть как-то стать ближе. А Ширасаги лишь фыркал на него, от чего в какой-то момент Вальт просто решил опустить лапки и сдать позиции. Ему уже не одиннадцать лет, скакать вокруг этого горделивого поганца не будет. — Домой иди, балда. Простудишься же, — это единственное, на что хватает Луи. Он и так переступает через многое, чтобы сказать нечто подобное, не станет он так волноваться из-за мелочей. Даже если и заболеет, выздоровеет и выйдет. А если не выйдет? И такой глупый вопрос заставляет оглянуться даже тогда, когда уже думал отходить. Аой всё так же грустно, отчаянно улыбается. И Ширасаги приходится прикусить губу, чтобы пересилить себя. Нет, он не пойдёт, не станет выставлять себя идиотом. Не отдаст своих перчаток, не позовёт в свой дом. Не сегодня, не сейчас. Луи ухмыляется и уходит, а Аой так и не узнает, с каким трудом Ширасаги заставлял свои ноги идти. Но почему-то мир стал как-то светлее, когда Луи вновь проявил какую-то совсем не свойственную ему заботу. Не такой уж он и плохой. Но всё равно слишком самоуверенный и это немного отталкивает. Вальт прикрывает глаза. Он снова один. И, видимо, так один и останется…

***

Могильные плиты. Ширасаги никогда не любил похороны, никогда не любил тёмные вещи, заплаканные глаза близких к умершему, печальные взгляды. Но больше всего он ненавидел хоронить дорогих для себя людей. К его сожалению, этот день он отметит чёрным в своём личном календаре. Пару дней назад Вальт Аой был найден мёртвым. Суицид. Никому неизвестно почему и зачем. Всё было не так уж и плохо, родители замечательные, хорошая семья, куча друзей, и все его старались всегда поддержать. А в итоге он стоит и отводит взгляд куда-то на крошечный уголок с грязным серым снегом. Погода не солнечная, но и так неплохо. Вчера было немного холодней. Но снега с того самого дня больше не было… как и чувств Луи. Они оборвались ровно в тот момент, как он узнал о случившемся. Словно что-то внутри него щёлкнуло и погасило весь свет. Как если бы что-то резко перегорело. И больше нет ничего, кроме отрешения и серости. У гроба навзрыд рыдает горем убитая мать, Ника прячется где-то за братом, плечи так и дрожали… она тоже плакала. Токонацу всё это время молчал, но в глазах его было непонимание и обида. Именно обида, ведь Вальт совершенно не давал и знака о том, что ему плохо. А может, плохо и вовсе не было. Но Луи в такой момент не мог формулировать теории, даже с мыслями были некоторые проблемы. Все друзья просто молчат, наблюдая за Чахиру, которая снова и снова спрашивает уже у бездушного тела, почему он так поступил, почему так просто разорвал свою жизнь, и ничего никому не сказал. Её завывания давили только больше, заставляли большинство зажиматься ещё сильней. Но для Луи это всё было таким неощутимым, он и сам в этот момент чувствовал себя, как не живой. В тёмном гробу, изнутри обитым синим, лежал подросток, ровесник Луи, и первый человек, к которому Ширасаги почувствовал нечто необъяснимое, но интересное. Ему хотелось одновременно и изолировать Аоя от всех кроме него, и не вмешиваться в личное пространство, и залезть в голову, чтобы понять, и в то же время не понимать совсем. Но больше всего ему хотелось подарить этому вечно весёлому подростку что-то тёплое. Такое же тёплое, как он сам. Только вот… уже поздно об этом думать. Повсюду белые цветы, а ведь ему больше нравились синие подснежники. Уж Луи-то знает, видел, как тот удивлённо смотрел на эти маленькие цветочки, а после очень радовался. И так после каждой зимы. Но до её окончания, к сожалению, ещё далеко, и принести их никто не в силах… Никто так и не понял, почему это произошло. И как такой светлый человек, как Вальт, вообще мог наложить на себя руки. Никто не верил. Никто кроме Луи. Потому что в его глазах в тот день он видел это… видел то, что так сверлило подростка изнутри. Это была пустота. Тёмная, глубокая, не имеющая пределов. Но никто не помог её заделать хоть чем-то. Потому что все думали, какой он сильный и взрослый, а Аой так и не вырос, остался таким же ребёнком, таким же эмоциональным и взрывным. Всего один толчок. Одна мысль и вот, он уже не может выкинуть её из головы. Не может просто закрыть глаза и выбросить её на ветер. Навязчивая идея, от которой не так-то просто избавиться, если имеешь возможность исполнить это каждый божий день. Луи упускает тот самый момент, когда крышка гроба закрывается. Зачем-то сделали гроб с такой хорошей обивкой, словно бы Вальт мог чувствовать мягкость под собой. Неужели они так о нём заботились? Вот только он уже мёртв, и вся их забота ему ни к чёрту. Глупые люди, пытающиеся сделать что-то для того, кого уже нет. Один Ширасаги осознаёт всю глупость этого кусочка земли с надгробием, этого красивого гроба и огромного количества цветов. Сюда будут приходить люди, много знакомых, тех, кто так и не сможет осознать того, каким же на самом деле человеком был Вальт Аой. А Луи покидает это место сразу после всех надоедливых почестей. Оно ему, как и Вальту, совершенно не сдалось. Что-то говорит Ширасаги, что если Вальт и остался где-то, то только там, где был в последний свой день. Там, где этого требовала опустошённая душа. Подальше от всех, и от себя в том числе. Только шум моря и серое небо, только замёрзший песок и что-то разрушающее изнутри. Луи чувствует, как чахнет вслед за ним. Потому что ему тоже нечем заглушить той внутренней пустоты, потому что он не ожидал, что Вальт способен его так сломать. Словно бы вырвал изнутри остатки чего-то важного. И весь мир превратился в одну серую массу, такую же, как тучи над морем. Даже дышать стало невыносимо тяжело… так же тяжело, как если бы ему прострелили одно лёгкое. И теперь ему суждено задохнуться без возможности хоть как-то спастись. Вальту было невыносимо в резко опустевшем мире, невыносимо без любимого занятия, которое занимало огромную часть его жизни и интересов. Было невыносимо взрослеть и осознавать, что всё так ему знакомое и любимое превращается в прах. Возможно, если бы Ширасаги знал об ещё одном «невыносимо», в которое входил сам Луи, то парень многое пересмотрел и посмеялся над глупостью мальчишки. И своей. Может, не будь они такими гордыми… не пытайся зацепиться за детство, всё было бы совершенно иначе. Но время назад не возвращается. Можно повернуть стрелку часов руками, можно уверить себя в том, что сегодня — это вчера, но как ты не пытайся, ничего не вернуть. Когда птица вырывается из твоей руки, её уже невозможно поймать.