шипами друг в друга

Шипы царапают легкие, лепестки собираются в бутоны, а бутоны уже готовы распуститься цветами, украшая и без того расцвеченные кровью носовые платки. Но спасение приходит, а вернее приезжает, вовремя, и, сгребая в объятия своё личное лекарство - Свету, Диана делает первый полноценный вдох за полтора месяца. А дальше дышать становится легче, и лучше бы это было в переносном смысле, но жизнь смеётся: в прямом. Уговоры цепочками фраз и вязью оправданий убеждают Галину Анисимовну, что Света может пожить с ними. В ход идёт все, кроме очевидного, но тайного: кажется, даже магаданские расстояния способны убить, и ведь дело не в подростковой драме, а в реальном дискомфорте постоянно сдерживаемого кашля и запаха отбеливателя от шершавых, трескающихся рук. Надо ведь чем-то стирать кровь с платка. Вот только очевидно не все, и даже смирившись с редкими лепестками и вечно першащим горлом, смириться со своей любовью оказывается слишком сложно. Признать ее пришлось ещё тогда, когда на ладонь упал первый лепесток алой розы, но сказать о ней вслух, значило признать не любовь, а слабость, свою фатальную зависимость от чужой близости. Человеку чужому, едва знакомому, пусть и примчавшемуся в Магадан после череды посредственных писем, сложно было вверить свою жизнь. «Без тебя я умру» хорошая фраза для подростковых манипуляций и плохая реальность. Не хотелось пугать молодую, энергичную и улыбчивую Свету, которую в жизни ждёт ещё море приключений, своей зависимостью, ведь с этой альтруистки станется бросить всю жизнь и застрять здесь или где-нибудь на Аляске, которую прочит в будущем Диане мать, с Кулаченко, не по любви или по желанию, а по абсурдному чувству ответственности за чужую жизнь. Становиться чьей-то обузой Диане не хотелось, так что она молчала, все так же смотрела, иногда срывалась в ревность, которую оправдывала заботой, иногда кусала губы, но чужого кашля, такого же как ее собственный, упорно не слышала. То ли позиция «мне больнее» делала своё дело, то ли уверенность в том, что Света прилетела не по своему желанию, а по жребию: трое друзей, и кто сорвётся в Магадан без обратного билета? В толстую папку тетрадных листов страница за страницей ложились записи и стихи, лепестки, заботливо собираемые в отдельный бумажный свёрток, каждый день отправлялись в мусорное ведро у подъезда, а жизнь, продленная приездом Светы, налаживалась настолько, насколько может налаживаться жизнь с неразделенной любовью к той, что спит на узкой, скрипучей раскладушке в соседней комнате. В момент, когда шутки о возвращении в Питер дуэтом стали мечтами, Диана эмоций сдержать не смогла, сгребла в объятия капусту из свитеров с легким запахом цветов, которая носила имя Светы, и прижималась к ней всем телом, как могла, лишь бы ощутить как все меньше скребёт по уставшим легким наждачная бумага болезни. Питер и дуэт, совместная музыкальная карьера – все это было шансом на то, что можно жить, что получится справиться, может быть, даже выйдет петь больше, чем двадцать-тридцать минут подряд (обычно кашель пытался украсть и эту доступную малость). Сначала можно снять квартиру, потом ездить в туры, встречаться на репетиции. Конечно, жизнь от встречи до встречи мало похожа на жизнь, но когда это, кажется, единственная доступная опция, помогающая замедлить цветение бутонов внутри, пусть лучше будет так, чем никак вовсе. Жить в ее девятнадцать ей вдруг судорожно захотелось. Но, кажется, поздно. Сначала мать привычно придиралась по мелочам: отчитывала за поздние возвращения, за работу в казино и пропущенные пары, но каждый раз, повторив одно замечание дважды, замолкала. Привычной к ссорам с мамой, Диане даже не по себе стало: то ли Галина Анисимовна не хотела ссориться при Свете, то ли что-то задумала. К середине декабря стало понятно – второе. Самой сцены Диана не застала, но вместо того, чтобы увидеть Сурганову дома в один из вечеров после института, Кулаченко не нашла ни ее, ни ее вещей. И, ураганом пронесшись по знакомым в холодном поту страха в первую очередь за Свету (вопреки тут же впорхнувшему в горло кашлю), нашла ее в общежитии у общей подруги Ирки. В тот вечер остались у последней. В кастрюле из старой, непрочной жести то и дело дребезжал кипятильник, пресный чай с пушистыми хлопьями накипи помогал поддерживать разговор, а Диана норовила сбить всю эту непрочную иногда кипящую конструкцию, которую прятали как могли в моменты проверок, то ногой, то рукой. Останавливала Света, она, несмотря на заметную усталость, умудрялась с внимательностью охотящейся кошки ловить Кулаченко за секунду до. Весь вечер Света с Ирой активно болтали, обходя стороной тему жилья и того, что случилось дома, Диана же предпочитала молчать, сидеть рядом с Сургановой и изучать ее руки взглядом таким пристальным, что она смогла бы вылепить их по памяти как самый точный скульптор, вдыхать чуть слышный цветочный запах и запоминать каждую деталь. У нее в голове крутился один вопрос, но задать его при Ире она не могла, даже подозревая по легкому напряжению узкой, длинной комнаты, что самой Ире известно куда больше, чем Диане. А Ира, действительно зная больше больше, по обещанию, данному Свете еще до прихода Кулаченко, выходить куда-нибудь дальше, чем в туалет, отказывалась. В итоге, когда ближе к ночи Диана наотрез отказалась идти домой, пришлось спать втроем на двух и без того узких кроватях, но ночь эту Диана запомнит надолго как ту, когда она спала так безмятежно, что казалось, будто вся странная драма прожитых месяцев позади. И пусть самой себе запрещено, вопреки душащему желанию, обнять поперек спины, даже лежать рядом, касаясь бедрами и плечами сквозь слои ткани, уже хорошо. Их дружба выглядела странной, торопливой, скрытной, неловкой, Диана язвила невпопад, стеснялась лишних прикосновений, хоть и ходила за Светой неизменным хвостом. Она демонстрировала странную даже для себя непоследовательность: то отталкивала словами, оставаясь близко, то говорила об их внезапной дружбе с нежностью, шутками о женах декабристов, а сама отсаживалась подальше, как будто стараясь сбалансировать слова делами: и если в одном четко видна любовь, значит в другом будет как минимум безразличие. Разгадка этого была простой: перегнуть палку не хотелось ни в одну сторону. Если Света вдруг начнет замечать излишне теплые чувства, она может и болезнь заметить, а если совсем разочаруется в дружбе, то улетит, оставляя Диану умирать здесь. Так что влюблённость приходилось мешать с эгоизмом, и стараться не выдать где-нибудь между стопками водки признание вместо стихов или песен. На утро их ждала новая гонка, поиск жилья для Светы, ночи на разных концах города и кашель, бесконечный кашель коллекцией узорчатых лепестков розы, а в дополнение ко всему экзаменационная неделя в институте. Слив в одно все кошмары, жизнь пила соки, заставляя задумываться, а надо ли все-таки жить или проще отпустить домой Сурганову, которая почему-то упорно отказывалась брать общую зарплату и копить на один обратный билет вместо двух, и умереть здесь, распустившись букетом алых роз. О том, что на другом конце города так же кашляет в холодной комнате Света, Диана не подозревала, по привычке вечного подростка не думая, что ее чувства могут быть взаимны. Ревность ревностью, но Света с тонкими руками музыканта, профилем с картин умелых художников и харизмой, которая, как лампа мотыльков, приманивала к ней людей, не могла бы ответить на ее чувства. И если бы кто-то взялся аргументировать, Диана не стала бы и слушать, ведь улыбчивая Света, влюблявшая в себя буквально всех, могла выбрать кого угодно: и того высоко парня с философского, который рассказывал ей о Гегеле, и ту худенькую поэтессу с длинной косичкой, про талант которой Сурганова не затыкалась с самого дня знакомства. Разве могла Света выбрать ее, Диану? Вряд ли: учитывая, что вновь больное горло больше не давало так часто петь, а помощи от Кулаченко было ноль: в предновогодней суете они едва успевали видеться. Обычно Диана прибегала вечером, приносила какое-то печенье, раскрошившееся в целлофановом пакете буквально до рассыпчатого песка, молча протягивала его Свете и садилась за стол, под качающуюся ножку которого не то что книгу, целое собрание сочинений пришлось бы положить прежде чем стол встанет ровно. Симптомы она прятала активно, особенно боясь, что медицинское образование Светы быстро выведет ее на чистую воду. Благо тут судьба немного сжалилась, чем ближе была Света, тем слабее были симптомы. Но она все равно старалась говорить меньше, совсем перестала петь, а любые новые песни отрицала, хотя те копились бесчисленными строками про розы в коллекции листочков, что были личным дневником. Работу в Империале пришлось прервать, несмотря на то, что предновогодний месяц обещал быть денежным, Диана не могла рисковать: если в один день она прийдет и с сорванным от кашля и боли в горле голосом не сможет петь, ей нечего будет сказать не зрителям, на них она плевала с большой колокольни, а Свете. Последняя почему-то не сильно огорчилась, что петь они больше не будут, казалось, смирения в ней слишком много. Кулаченко же, глядя на это, обещала себе найти хоть какой-то выход или другую работу с января, чтобы все-таки заработать на счастливый билет из Магадана в Питер, хотя бы для Светы, но шансы были призрачными: с Империалом в дуэте скрипки и гитары было куда проще, чем с любой другой работой. Только как петь, если то и дело на носовых платках снова красуются крошечные пятна крови – болезнь прогрессирует, розы разрастаются внутри, а Свету с каждым днем, с каждым тихим, личным разговором на загаженной общей кухне, где громкое “да” на очередную мысль или идею грозит разбудить соседей, Диана любит все больше, как будто та теми самыми шипами вонзается в душу. По ночам хотелось плакать, по утрам, если мать уходила отводить в школу Тошу, хотелось орать, пытаясь продраться через заново рождавшуюся за ночь боль: вдруг если кричать достаточно громко, эти цветы прекратят мучать ее, но цветы не прекращали. В новогоднюю ночь, закрыв глаза на запрет родителей, Динка помчалась отмечать к друзьям, где собиралась огромная компания, включая Свету, и царил такой хаос и шум, что можно было даже не пытаться перекричать друг друга. Кто-то изредка просил играть на гитаре то Высоцкого, то Цоя, то Летова, Диана не отказывалась, играла, но старалась не петь, зная, что голос подведет, несмотря на близость Сургановой. А когда крики сменились громкой музыкой из магнитофона, она прижалась к стене, гоня прочь пьяные мысли о том, чтобы подойти и сказать все в лицо танцующей с каким-то парнем Свете. Чтобы не сорваться и не закатить ничем не обоснованную сцену, она убежала на балкон, курить. Щелчок зажигалки, запах горящей бумаги, но затяжку сделать Диана не успевает, закашливается и, не сообразив, пьяная, что не одна, рассматривает розовый лепесток на ладони. — Ну хоть не лаванда, ей кашлять на поздних стадиях неудобно, — Кулаченко вздрагивает от звука чужого голоса и спешно стряхивает лепесток вниз, но тот не хочет исчезать в темноте. Голос, усмехаясь, продолжает. — Да не шугайся, не сдам. Тем более, кому сдавать не знаю. Хотя, тут знать и не надо. Заговорившая с ней девушка с длинной шевелюрой и грубым голосом недавно была представлена Диане как Яна, какая-то подруга какой-то подруги, но Кулаченко едва ли слушала в тот момент, разыскивая взглядом в толпе Свету. Сейчас же имя предательски не всплывало в голове, а лепесток уже был спрятан в карман. На Яну Динка смотрит волком: одна пьяная неаккуратность и какая-то абсолютно чужая девушка знает о болезни, которую так долго удавалось скрывать. — Слушай, ну не гляди на меня как на врага. Не скажу я никому про твои цветы, — закашлявшись после затяжки, Яна выкидывает вниз свежий бутон розового цветка, крошечный, едва различимый, но Динка замечает его и выдыхает. — Только в голове держи, — указательным Яна стучит по виску. — Что чем ближе подберешься к причине, тем быстрее сдохнешь потом, если контакт разорвать. Она тушит сигарету в желтых пальцах и уходит, оставляя Диану думать в тишине, где шумом на фоне квартирная вечеринка и затихающий новогодний салют. А насколько ближе все-таки можно? Или они со своими вечерними посиделками, с жизнью в одной квартире, с той ночью у Иры уже перешли границу? Вряд ли, нет, однозначно вряд ли: только вот горло болит каждую ночь, и с каждым днем все хуже, несмотря на резкое улучшение в момент приезда Светы. С тех пор, как им пришлось жить отдельно и недоговорённостью повисла между ними причина ухода Сургановой, километры как будто бы снова увеличивались, болезнь снова брала все в свои руки, и, хотя ежедневные встречи здорово помогали, к следующему утру все возвращалось на круги своя. Фильтр уже не обжигал пальцы, он давно потух сам, а Диана все еще стояла на балконе, дрожа от холода, трезвея, но не испытывая никакого желания возвращаться – если Света там снова с кем-нибудь танцует, флиртует или даже просто разговаривает, очередной приступ кашля Кулаченко просто не сдержит. — Диня! — Сурганова сама вываливается на балкон, мгновенно начиная дрожать на морозе. — Ты куда пропала? Замерзнешь! А ну домой! — Отстань! — Кулаченко отдергивает руку, она вообще-то сама зайти собиралась, а потом исчезнуть где-нибудь на кухне, где можно глушить портвейн и не задумываться о понижении градуса и его последствиях, но теперь возвращаться обратно было неприятно. — В отличие от тебя, я хотя бы в куртке. — Вот и не заставляй меня мерзнуть, пошли, — то, как замедляется от алкоголя речь пьяной, розовощекой Светы, вызывает чуть ли не вспышку нежности, но Диана любым эмоциям сопротивляется и отрицательно машет головой. Света на это открывает балконную дверь и хрипло кричит в шумную комнату. — Затащите мне Кулаченко в тепло, я с ней танцевать хочу. Сердце ухает в груди, тут же хочется сменить гнев на милость, втолкнуть Сурганову в помещение, зайти самой и прижаться в беспечном танце, но гордость никто не отменял, и Диана стоит и смотрит, сдерживая порыв. А верные мотыльки – преследователи сургановской харизмы – уже летят на зов, тянут за руки, толкают, всячески заставляют сдвинуться с места, пока Динка не заходит лишь ради того, чтобы не морозить друзей через открытую дверь балкона. — Потанцуешь со мной? — Снова спрашивает Света, пока Диана мнется в коридоре куртке: чтобы полноценно вернуться на вечеринку, куртку надо снять и повесить на вешалку. — В качестве новогоднего подарка. — Ты уже от всех этот подарок получила, а я последняя осталась? — Фыркает Диана. — А если и так, то что? — Не хочу. — Не порть праздник, а? — Вот именно, Сурганова. Не порть мне праздник, хотя — Динка вдруг видит в горе обуви свои ботинки, хватает их и натягивает на ноги: она не собиралась уходить, только порыв сбежать хоть и резкий, но обоснованный. — И так испортила уже. Первое, что чувствует Кулаченко, когда поднимается, зашнуровав обувь, это пощечина, хлесткая, сильная, такая, что реакции на ответ вдруг не хватает, а легкие от неожиданности отказываются дышать совсем. Она смотрит огромными от удивления глазами, смотрит на Свету и пугается, не видя сожаления в этих серых глазах. Сурганова ангелом, конечно, не была, но внутри вдруг что-то ломается, Динка чувствует, что перегнула, и вместе со вдохом закусывает губу, выдерживая чужой взгляд. Но что делать, она не знает, а потому просто вылетает прочь из квартиры.