II
3 января 2021 г., 02:40
А.
До ворот Акры добираюсь лишь на пятый день, при том что доехать можно за два. Растягивал путешествие как мог: выбрал самого медленного мерина, поехал по северному пути, нарочно замечал заполняющих дороги солдат и неторопливо обходил их. В общем делал всё, чтобы как можно позже оказаться в этом душном городе, который по атмосфере напоминает мрачный подвал, только больше.
В бюро стоит долгожданная прохлада.
— Вот и ты, мой друг. Рад тебя видеть. Уже думал писать в Масиаф, что ты пропал где-то в пути. А ведь письмо пришло три дня назад.
Джабаль тепло улыбается оставшимися зубами и слегка наклоняет свою седую голову в знак уважения. Где-то в глубине души мне совестно от того, что заставил поволноваться этого почтенного ассасина.
— Сам понимаешь, армия близко. На дорогах воздуха не хватает от солдат. Такое обилие языков я не слышал даже на базаре Капернаума, — усмехаюсь я. — Залезут в стог, остановят каждого пилигрима, под юбку руки засунут, сучьи дети.
Я даже рад, что ложь выходит похожей на правду и мне не приходится обманывать своего старого друга.
Джабаль кивает.
— Да, понимаю. Сейчас очень неспокойные времена. Будем молиться, чтобы Салах ад-Дину сопутствовал успех, и он как можно скорее освободил город.
— Ты же знаешь, зачем я здесь, — сразу перехожу к делу: чем быстрее покончу с этим, тем скорее вернусь на крышу крепости.
— Все члены братства, которых отправили убить тамплиера мертвы. Многие погибли ещё при осаде города, но мы рассчитывали, что нас хватит на одного крестоносца. Увы, все, кто ушел на задание, так и не вернулись. Пришлось запрашивать помощь, и вот ты здесь.
— Мне нужно пару дней осмотреться. Что уже известно?
Глава гильдии задумчиво теребит бороду.
— Немного. Он прибыл сюда месяц назад с войском в полторы тысячи голов. Устанавливают свои порядки, грабят местных, требуют платить дань. Жители недовольны, пытались восстать против захватчиков, но солдаты достаточно суровы. Успели провести показательную казнь, чтобы остудить пыл местных. Сам тамплиер занял один из домов в западном районе. Часто выходит на улицу. Говорят, его легко узнать даже без нашивки креста. Пожалуй, это всё.
— Немного, но и не мало, — произношу я в ответ. — Западный район, говоришь?
Старик кивает.
— Думаю, пару дней мне хватит. Благодарю.
Я чуть киваю и направляюсь к выходу.
— Приходи отдохнуть, двери братства всегда открыты для тебя, мой друг.
Мне предстоит много работы.
К.
Магистр прав. Мне приходится с горечью это признать. Я слишком опрометчиво решил, что взятый изнурительной блокадой город не представляет из себя угрозу. Но понял, насколько ошибался, буквально через два дня, когда двое ассасинов пытались убить меня средь бела дня.
Единственное, я не понимаю, зачем оставлять мне столько солдат, если от них нет толку. Я расправился с убийцами ещё до того как крики граждан привлекли внимание стражи. Эти бездельники только умеют, что упиваться своей мнимой властью, унижать слабых и самоутверждаться за счет безоружных. Знаю, я часто закрываю глаза на их поведение. Жаль тех, кто пытается бороться, но знает, что проиграет. По крайней мере я запретил проводить продажу рабов и сжигать их книги. Теперь понимаю, отчего нас воспринимают как варваров. Отчасти так оно и есть. Мы идем под эгидой мира и справедливости, а, по сути, просто разрушаем то, что отлично от нас. Не думал про это, пока мы брали города, не задумывался, пока сжигали тех, кто не согласен, разрезали пополам, кто сопротивлялся, называя их язычниками.
Солнце, как всегда, нещадно печет. От запаха гнилых, раздавленных фруктов, кажется, ещё немного и меня вывернет наизнанку прямо на площади. Я стою чуть поодаль от сооружённого на скорую руку эшафота. Приговорённый — смуглый малец лет пятнадцати. Хотел украсть зерно из амбара, но нарвался на стражу и случайно убил одного. За такое полагается смерть. Несмотря на то что будут вешать их горожанина, собирается большая толпа. Женщины стыдливо прячут лица в тенях платков. Мужчины отводят глаза, будто их присутствие вынужденное. Как бы там не было, люди везде одинаковые, что в Европе, что здесь.
Сладковатый приторный аромат сводит меня с ума. Я хочу поскорей покончить с этим. Мальчика поднимают на эшафот. Он весь дрожит, я вижу это отсюда, стоя чуть в стороне от толпы. На его грязную шею набрасывают петлю. Я смотрю на прогнившую балку виселицы. Если она не выдержит веса — конструкция рухнет и это вызовет панику.
Мальчик что-то говорит солдату, что затягивает петлю. Лучи солнца отражаются на его мокрых от слёз щеках. Только сейчас он осознает, что происходит. Петля затянута. Его порванные хлопковые штаны между ног приобретают грязно-серый цвет. Солдат обращается к толпе, желает ли кто что-нибудь сказать. Говорит на английском. Никто, разумеется, ему не отвечает. Над площадью стоит тишина, только в отдаление слышны переругивания торговцев и цокот копыт.
Вдруг из толпы прямо ко мне выбегает женщина. Солдаты не успевают отреагировать, и она уже лежит у моих ног, обнимает высокие пыльные сапоги будто новорождённого. Она бормочет что-то на дикой смеси персидского и арабского и кажется я улавливаю французский язык. Я делаю движение рукой, и солдаты остаются на месте. Сажусь на корточки прямо перед несчастной матерью — я это понимаю по схожим чертам.
Спрашиваю, чего она хочет. Обращаюсь на арабском. Она поднимает дикие глаза, уставившись на меня будто перед ней восстал мертвец и говорит так быстро, что я едва различаю. Но суть улавливаю.
Она обещает всё что угодно ради жизни её сына. Не знаю, что на меня подействовало: умывание материнскими слезами моих сапог или смрад, который, становился всё более невыносимым, но я приказываю отпустить мальчика.
Увидев это, женщина рыдает сильнее, обещая все блага этого и загробного мира. Я поднимаю её с земли. К нам ведут еле живого от страха неудачливого воришку. Женщина бросается к нему и заключает в объятия. Солдаты смотрят на меня недоуменно, но спорить не решаются. Толпа, понимая, что зрелища не состоится, постепенно расходится.
Я говорю, что взамен на свою жизнь, мальчик теперь должен облачить форму того, кого убил. Говорю, что снимет он её только когда его тело усохнет, а кости превратятся в пыль. Он с ужасом смотрит на меня. Женщина благодарит, целует толстые перчатки на моих руках. Она ещё не раз проклянёт меня, когда однажды её повзрослевший сын выволочет на улицу за волосы такую же женщину или изрубит мечом человека, что случайно замешкался перед его лошадью и не уступил дорогу. Ему многому предстоит научиться и искупление случайности продлится до его последнего вздоха.
Я отдаю его под командование наиболее лояльного капитана своей армии. Это единственное, чем могу облегчить его судьбу.
